Русская линия
Православие и МирПротодиакон Андрей Кураев24.01.2012 

Когда проходит влюбленность… в Церковь

Почему, приходя в Церковь, человек полон сильных чувств и стремлений, а со временем церковная жизнь становится для него обыденностью? Нужно ли и как поддерживать в себе яркие религиозные чувства или стоит просто верить без лишних эмоций? Чего мы ищем в Церкви? А что находим? Обо всем этом с протодиаконом Андреем Кураевым беседуют Анна Данилова и Виктор Судариков.


Нечемпионы аскетического многоборья

— Правда ли, что сегодня верующие становятся все более теплохладными, современным христианам не хватает горения?

- В любом традиционном обществе больше 80% населения считает себя частью религиозной общины, иногда соотносит свою жизнь с религиозным календарём, отмечает те или иные праздники личной или общецерковной жизни — но жажды религиозного горения у них нет. Так было и в Российской Империи, и в Византии.

— Почему у многих людей с годами происходит понижение градуса горения?

- Неофитство не может быть нормой, оно неизбежно должно перейти во что-то более стабильное. Когда вы зажигаете свечку, то сначала у вас высокое пламя, потом оно слегка укорачивается, но становится стабильнее.

Человек взрослеет и меняется. Например, в студенческом возрасте человек не признаёт границ чужой приватной жизни. Когда некоторые мои сокурсники женились, к ним уже стало невозможно просто и без звонка ввалиться в полночь с новой кассетой или идеей и сказать: «У меня есть мысль, давай посидим до утра, обговорим». Оказывается, надо заранее позвонить, предупредить и спросить, может ли он меня принять? Для молодёжного сознания — это совершенно неприемлемая модель поведения! А с годами — напротив, она становится единственной нормой.

Взросление — неизбежная вещь, в том числе и в церковной жизни. Может быть, это проявляется и в том, что человеку хочется сделать свою собственную религиозность менее публичной и активной: просто помнить о Боге и вздыхать к Нему без надрыва и подвигов. И без натужных имитаций.

Да, очень многое в церковной жизни мы имитируем. Имитируем события библейской истории, события церковной истории, чувства, которые положено испытывать, согласно церковному расписанию в это время года, суток, или службы. В этих многочисленных формальных имитациях человек со временем может потерять навык искреннего чувства.

Для кого-то эта жизнь в общем хоре с постоянно задаваемой извне тональностью — большая поддержка и настоящие крылья. А для кого-то это, напротив, может стать профанацией.

Прежде всего это касается покаяния, изображаемого в еженедельной исповеди.

— В чем состоит имитация?

- Имитация начинается, когда совесть не обжигается: ты об одном и том же своем грехе рассказываешь в течение многих лет, и заранее знаешь, что и как ты скажешь на исповеди, заранее знаешь реакцию духовника, и знаешь, что снова, как пёс, вернешься на свою блевотину.

Высокое и по-своему страшное состояние «покаянного плача» сводится к минутке досадного неудобства.

Не только сам неофит виноват в своем пригасании, но и атмосфера церковной жизни, которая чем-то сама провоцирует такое обвыкание. Ведь если это происходит с тысячами — значит причина не только в этих тысячах, но и в тех, кто организует их жизнь с таким массовым итогом.

Те же наши призывы к покаянию очень однотипны и шаблонны. До такой степени, что самооценка «я — грешник» воспринимается как медаль за заслуги перед Церковью. «Замечательно, ты признал, что ты грешник, значит, ты воцерковлённый человек, христианин первой категории».

А сказать: «Я — сволочь», или что-то более резкое: «Простите меня, говнюка церковного»?..

Может быть, эти слова выразят более искреннее самоощущение. Но кто же дерзнет их произнести?

Традиция может окрылять, и она же может гасить. Это действительно непростые отношения: мы и наши каноны, мы и наши привычки. То, что помогает в одной ситуации, может оказаться мозолеообразующим в другой.

Мне, кстати, нравится, что у католиков ксендз имеет право сам решить, какую литургию он будет служить сегодня. Наверное, у них есть предписания устава на отдельные дни года, но в будний день священник может сам выбрать одну из десятка месс. Прихожане разницы могут и не заметить, потому что разниться будут слова именно священнических молитв. Это право выбора дается ему специально, чтобы в ежедневном многолетнем служении не замылился его язык и глаз, чтобы слова не стали слишком диктофонными.

Надо ли нам делать так же? Не знаю. Однозначных ответов у меня нет. Вновь скажу: «обиход» и помогает, и отравляет. Стремление подняться выше него может привести и к святости, и к прелести.

Где искать благодать?

— Значит ли, что все описанное — это норма, и с этим остается только примириться?

- Со словом «норма» все ненормально. Тут одно из главных различий церковного и нецерковного миров.

Богословски говоря, норма — это святость. Долженствует то, что соединяет человека с Творцом.

А с точки зрения нерелигиозного сознания нормально то, что получает общественную санкцию, с чем общество мирится. Если это узаконенный путь даже не большинства, а какой-то группы населения, то это уже и нормально.

В богословском смысле мы все патологические уродцы, потому что не стали святыми. Важно то, какие выводы из этой узнаваемой правды о себе можно сделать.

Что-то мне не удалось, кем-то я не стал. Но это не повод для конечного разочарования в себе, в Церкви и даже в других людях, которые тоже оказались менее высоки, чем мне и им хотелось поначалу. Если я не стал Серафимом Саровским — это же не повод к тому, чтобы уйти из Церкви.

Вот поначалу неофит искал храм по принципу «где сегодня акафист поинтереснее и служба подлиннее». Но через несколько лет он же перешёл к режиму ежемесячного присутствия на литургии. Все-таки это не катастрофа. С Церковью он не порвал, и если ему будет НАДО помолиться — он будет знать, где и как это сделать.

Не проповедник, а Господь еще даст такому человеку повод для молитвы. И молиться он будет горячее, чем во времена своего неофитства. О рожающей жене и заболевшем малыше, о своей судьбе и своей же болезни. Жизнь долгая, и поэтому не надо удивляться тому, что кто-то на время перестал быть активистом. Он ведь не хлопнул дверью.

С Церковью у такого человека происходит то же, что и в браке, когда совершается переход от влюблённости к сложно-спокойной семейной жизни.

В эпоху романтизма разговоры о любви и браке были чрезвычайно завышены. Ланиты и звезды. Вот и наша церковная речь еще пребывает в эпохе романтическо-романической литературы. В разговоре о церковной и духовной жизни наш лексикон невероятно завышен.

Все хорошее сразу объявляется сверхъестественным. Всюду — благодать. Музыка понравилась в храме — это благодать. Съездили в какой-то монастырь — благодать. Батюшка добрыми глазами посмотрел — это опять благодать. Но ведь это был просто добрый взгляд, который совсем не значит, что батюшка свят, а ты прикоснулся к благодати.

Я вот отнюдь не святой, но на кого-то и мне доводится посмотреть добрым взглядом. Один священник (мой бывший студент) на именины подарил мне большого игрушечного ежика со словами: «Он совсем как Вы, отец Андрей: толстый, колючий и добрый».

Когда нечто человеческое принимают за божественное — это же идолопоклонство. Происходит девальвация великого слова «благодать».

Для Библии естественно уподобление любви Небесной любви земной. Соответственно, религиозные извращения (ереси и религиозная всеядность) уподобляются извращениям половым. Поэтому и я скажу: представьте, что человек, привыкший к суррогатному сексу, однажды скажет: «Теперь я знаю, что такое любовь». Да разве ж была любовь в его жизни? Но если он счел, что самое главное в своей жизни он уже встретил — то он и искать перестанет.

Подобное, мне кажется, встречается у некоторых церковных активистов, профессиональных паломников и крестноходцев: они настроили себя на что-то по сути суррогатное, внешнее. Им кажется, будто усилием ног можно изменить свое сердце. Они коллекционируют свои стояния и паломничества, целования и благословения. Все у них благодатно. Кроме простой Чаши с Христом.

На наших глазах за последние 20 лет Церковь не только многих обрела, но многих и потеряла. И разговор о том, отчего так много потерь, нельзя вести лишь на уровне фиксации личной вины погасших и отошедших. Конечно, воин, зарубленный саблей врага, виноват сам, что не смог увернуться от удара. Но когда этих порубленных воинов тысячи, стоит поговорить и об устройстве армии в целом.

Беседовали В. Судариков и А. Данилова

http://www.pravmir.ru/kogda-proxodit-vlyublennost-v-cerkov/


Rambler's Top100 Каталог Православное Христианство.Ру Рейтинг@Mail.ru