Русская линия
Московские новости05.04.2002 

Отец фобии
Юрий Васильев

За вульгарными антисемитами типа курского губернатора Александра Михайлова всегда стоят высоколобые идеологи. Но академик Игорь Шафаревич никогда не признает практикующих националистов своими духовными отпрысками.
На последовательного антиеврейского инквизитора семидесятисемилетний академик Игорь Ростиславович Шафаревич не похож совершенно. Книги у него на полках, помимо математических, стоят замечательные: от «Гаргантюа» до «Воспоминаний» Жукова и одного из первых русских изданий Сафо. Немногочисленные картины — все больше природа русская. Обстановка кабинета совершенно не способна рассказать о том, как крупнейший математик (докторскую Шафаревич защитил в 23 года) сначала превратился в одного из самых уважаемых советских диссидентов, а потом, после издания скандально известной книги «Русофобия», — в прародителя целой ветви русской маргинальной политики новейшего времени. Оставалось надеяться лишь на хозяина кабинета, которого национальный вопрос занимает по-прежнему.
— Республика Татарстан находится в России на основе некого особого договора. Про Республику Башкортостан говорится, что она создана на основе самоопределения башкирского народа, который составляет, если подсчитать грубо, около 20 проц. населения республики, при 40 проц. русских. Покамест у Путина я вижу только замену одних людей другими, что у него получится — не ясно. Да и откуда явствует, что Путин избран народом?
— Результаты голосования.
— Ну неужели вы можете всерьез считать их каким-то выражением желаний народа?.. Мне кажется, что демократия, основанная на голосовании, — очень трудный и редко успешный инструмент. Бывали моменты, когда ненадолго такая демократия имела успех — например, во времена Перикла, который говорил, что он лично знаком с каждым свободным афинянином. Но после Перикла-то началось страшное вырождение: демагогия, казнокрадство.
— А если взять поближе к России?
— Модель демократии в России — это власть, поделенная на много миллионов кусочков. Каждый выборщик вкладывает свой кусочек власти в некие партии, как ваучеры. Ну и что, получил ли кто-нибудь что-то с этих ваучеров? Кто-то получил, конечно, — но это никак не способствовало обогащению народа. Чем скорее народ поймет, что демократия — не волеизъявление, а часть антуража, крайне желательная для меньшинства, — тем правильнее народ будет реагировать, тогда появятся стимулы к созданию форм какого-то самоуправления. Признаки такого осознания уже появились на последних президентских выборах: кандидат «против всех», не имея времени на ТВ, обошел таких известных людей, как Говорухин и Памфилова.
Зато есть другой фактор: русский народ сокращается в целом на миллион в год. Нерусские нации, конечно, тоже страдают от плохой демографической ситуации, но небольшой прирост у них есть; а русские вымирают. Народ отказывается жить при том образе жизни, который ему предлагают, — это ведь тоже голосование.
— За какой же строй вы боролись в диссидентские годы в Комитете прав человека — совместно с Сахаровым и другими крупными учеными?
— Я участвовал там, пытаясь затормозить некоторые страшные явления в обществе. Первое мое сочинение было посвящено положению Русской православной церкви в обществе, второе — использованию психиатрии в качестве меры политического воздействия, страшно соблазнительной для власти. Целей борьбы за государственный строй у меня не было.
— Вам пришлось чем-то поплатиться за ваши убеждения?
— В семьдесят пятом году меня уволили из университета, где я работал на полставки: просто вычеркнули фамилию из списка красным карандашом — и всё. А директор моего математического института, Виноградов Иван Матвеевич, ко мне относился дозированно хорошо. Он говорил мне: «Делайте что хотите, но ведь я из-за этого пострадаю!» — «Что вам сделать могут?» — спрашивал я его. «Ой, все-все-все, что угодно!» Психология интеллигенции того времени поразительна: они прожили в диком страхе и потом боялись всего. Ну как могли бы Виноградова, академика, снять с поста?
— Но вашего коллегу по Комитету Андрея Сахарова ведь снять не постеснялись.
— Сахаров сделал жест невероятной резкости. Он, работая в сверхсекретном учреждении, выпустил из рук тот самый документ, по которому он стал известен — «Размышления…» я имею в виду. А ведь все, что он предлагал, несопоставимо мягче, чем нынешняя программа КПРФ… Однако тогда это стало сенсацией, шел 68-й год. Тогда Андрей Дмитриевич был очень наивен, не искушен в социологической логике и очень болезненно реагировал на чувство нарушенной справедливости. Впрочем, Сахаров очень менялся. Он в конце 60-х, перед высылкой в Горький и в кресле депутата Верховного совета — это три разных человека. Вот Солженицын, с которым я познакомился в те же годы, практически не изменил свои взгляды.
— А вы меняли?
— Тоже почти нет. Я и сейчас считаю, что выдумать некое государственное устройство или позаимствовать его извне — это утопия. Путь утопии — каковой являются и социализм, и столь же «машинная» капиталистическая модель Запада — связан с противостоянием жизни.
— В своих последних статьях вы постоянно пишете о необходимости «перелома» в России и даже о жертвах, которые нужно принести для направления общества по правильному пути. Вы не задумывались, что все это ведет к гражданской войне?
— Сейчас гражданская война совершенно невозможна, поскольку она связана прежде всего с бурным ростом населения. Грубо говоря, в 1918 году были люди и ресурсы, которые на эту войну можно было потратить.
— То есть излишки?
— Да, если считать таковыми все, без чего начинается мгновенное вымирание. После двадцатого года излишков не осталось ни у белых, ни у красных — поэтому она и потухла. Сейчас же излишков нет ни у кого.
Народ вообще — это громадный организм, очень трудно воспринимаемый и учитываемый. В нем что-то за прошедшие двенадцать лет сильно изменилось. Общее настроение СМИ тогда исходило из представления о Западе как о безусловном благе. Сейчас же нет политика, который бы не говорил, что он патриот. Конечно, все это только слова, но сдвиг в области фразеологии отражает перемены миросозерцания народа. Язык порождает мышление, мышление ведет к действию…
— И вы уверены, что таким действием не может стать гражданская война?
— Я, может быть, крамольную вещь скажу: гражданская война — пусть страшный, пусть губительный, но признак жизни народа. Страшнее тихое вымирание народа, потеря им воли к жизни. Таким образом, гражданская война стоит на предпоследнем месте по страшности. Русский народ вымирает как какие-нибудь североамериканские индейцы: их всего полмиллиона осталось, а было их от двух до восьми миллионов — кто их там считал…
— А как вы сами понимаете определение «русский?»
— Я думаю, русские — это те, кто чувствует себя русскими, кому приятен тип любого русского человека. Общность людей, которые чувствуют себя чем-то единым; это относится не только к русским, но и к людям других национальностей. Эта общность в России была подавляема семьдесят лет как великая идеологическая опасность.
— Довольно расплывчатое определение.
— А в жизни вообще формализации не подлежит очень многое. Как можно, например, рационально объяснить ребенку, что не надо бить по носу собаку? (У Игоря Ростиславовича на столе стоит фото покойного любимца-ньюфаундленда. — Ред.) Приходится апеллировать к тому, что «это грех, душу загубишь"… То же самое с кровосмешением: ведь был скандал, когда в Италии родные брат и сестра пожелали пожениться, потому что законов, запрещающих им это сделать, не существует. Наконец, по логике, очень выгодно убивать стариков старше шестидесяти лет — от них никакой пользы, только рты лишние… Но все это не обсуждается, отрицается с самого начала. Так и с понятием «русские» — не формализуется оно.
— Помнится, в отсутствии логики вы обвиняли и тех, кто называл вас антисемитом, пытаясь полемизировать с вами по поводу «Русофобии».
— Я не смеялся над характерными чертами евреев как национальности, не призывал к их уничтожению. Моя статья носила защитный, апологетический характер. Я приводил цитаты с нападками на русских и позволил себе в отношении евреев прискорбное замечание, что их среди нападающих гораздо больше, чем людей иных наций. Мне казалось, что не обратить на это внимания — все равно что не заметить колонизацию белыми Северной Америки: нехорошо, задевает… Я очень ждал дискуссии, но убедительных аргументов почти не было.
— Вам не кажется, что еврейский вопрос после Нюрнберга столь же непригоден для обсуждения, как кровосмешение и уничтожение стариков?
— Я бы с охотой принял вашу точку зрения, если бы то же самое было принято по отношению к русскому вопросу — ведь тоже события были, после которых можно было бы проявить к русским некоторую снисходительность, деликатность. Вспомните русских мужиков, которых переселяли в тайгу сотнями тысяч.
— Перефразируя слова Виктора Некрасова, сказанные у Бабьего Яра, русских крестьян переселяли и уничтожали не за то, что они русские.
— Да? Почему? Кто же это может знать? Я, например, не знаю. «Старая Русь повешена, мы ее палачи» — вот стихи послереволюционных поэтов вроде Безыменского. Я помню плакаты времен борьбы с кулачеством: на них не было ни одного татарского кулака.

Комментарий

Комплекс Шафаревича
Автор термина «русофобия» до сих пор не осознает последствий своих трудов на ниве защиты русского народа

Прав академик: есть вопросы, которые не обсуждаются. Хотя рационально объяснить ребенку, что не надо бить собаку по носу, как раз можно: щелкнуть, например, по тому же месту зарвавшегося детеныша и поинтересоваться, не больно ли ему. Примерно таким же способом, только без физического воздействия, можно решить вопрос с принадлежностью термина «антисемитизм» к логике: заменить его на более рациональное (по Шафаревичу) определение «юдофобия» — поскольку признаки русофобии сам Игорь Ростиславович относит к области фактов и логических рассуждений.
Впрочем, оставим логику с рационализмом и признаем, что термин «русофобия» — звучный, запоминающийся и с ходу попавший в современные словари — очень органично вошел в русскую жизнь по обе стороны океана. Даже пионер русского шансона Вилли Токарев выводил для наших американцев: «Есть фанатики на свете твердолобые, / Заболевшие болезнью русофобией…» Специфическому народонаселению Брайтона, судя по популярности Вилли, это определенно нравилось — чего математик Шафаревич учесть не мог.
Как, впрочем, и многого другого. Поскольку Шафаревич и его ученые коллеги-инакомыслящие конца 60-х и позже — это тот случай советской диссидентской традиции, когда никто не помышлял всерьез о конкретном облике дивного нового мира. Выразить свое мнение, попытаться быть услышанным — о большей удаче, пожалуй, не мечтали. Поэтому и предугадывать, как слово наше отзовется, представлялось делом вовсе не обязательным: никто из изрекших слово на сколько-нибудь адекватную реакцию, кроме тюрьмы, не рассчитывал. Да и ее, по счастью, избегли. Только менялись они по-разному: отец водородной бомбы А. Д. Сахаров стал просто Сахаровым, а автор известного алгебраистам «комплекса Шафаревича» — просто автором книги «Русофобия».
Хотя Шафаревич, по его собственным словам, не менял своих убеждений. И в это легко поверить, если учесть, что последствия своих слов и неалгебраических трудов вполне типичный ученый-диссидент травоядной застойной поры не начал представлять и тогда, когда в стране действительно начались изменения. Игорь Ростиславович, как чистый ученый, не приемлет упрека в том, что именно его фобиям мы во многом обязаны началу открытых проявлений национальной ненависти — не обязательно к евреям. Например, Баркашова Шафаревич не одобряет и даже не знает лично, а лидера Народной национальной партии Иванова-Сухаревского страшится с давних пор («это же ужас, что он говорил про Чечню: «сбросить нейтронную бомбу…»). Отец порока не готов нести ответственность за деяния своих духовных чад — отчего его оппонентам, конечно, легче не становится.
Кстати, Игорь Ростиславович до сих пор уверен, что письмо с осуждением его взглядов, подписанное одиннадцать лет назад Дмитрием Лихачевым и некогда коллегой по Комитету прав человека Андреем Сахаровым, есть результат нечистоплотности его составителей. Кто именно из еще тридцати подписавших этот документ имеется в виду — Юрий Афанасьев, Александр Гельман, Ион Друцэ или еще кто — неизвестно. «Одно утешение, — писал Шафаревич в работе «Русофобия: десять лет спустя», — надеяться, что они подписали письмо, не вчитываясь». Блажен, кто верует.
Кто же этот «Малый Народ», одержимый «противорусскими эмоциями», воинствующей русофобией? На этот вопрос Шафаревич отвечает прямо. Малый Народ — это евреи, русская интеллигенция еврейской национальности…
(Юрий Афанасьев, Дмитрий Лихачев, Андрей Сахаров — всего 31 подпись. «Книжное обозрение» N 38, 1989).


Rambler's Top100 Каталог Православное Христианство.Ру Рейтинг@Mail.ru