Русская линия
Московский журнал К. Уварова01.01.2004 

ВОЕЙКОВ И ЕГО ИСТОРИИ

В толпе его нельзя было не заметить: высокий, с военной выправкой, с гордо посаженной головой; шевелюра — «соль с перцем» («соли», увы, больше); смуглое лицо, темные живые глаза, четко очерченные скулы, нос, подбородок. Во всем облике чувствовалась порода — достоинство и аристократизм.Алексей Борисович Воейков.
Фотография 1970-х годов
Предки Алексея Борисовича Воейкова происходили от Терновского владельца Воейко, приехавшего в Москву в 1384 году и ставшего боярином при Московском Великом князе. В XVI—XVII вв.еках Воейковы были воеводами, думными дворянами, послами, стряпчими, стольниками…
Родился Алексей Борисович в 1907 году в небольшом имении родителей под Тулой. Ему исполнилось десять лет, когда в России произошла революция. Ни в школе, ни в советском вузе учиться дворянскому отпрыску не позволили. Все образование — то, чему успели научить дома. Остальное — сам. Когда-то в детстве, сэкономив на сладостях, он с младшим братом выкупил жеребенка, которого вели на бойню. С тех пор жизнь Воейкова навсегда связана с лошадьми.
…Я познакомилась с Алексеем Борисовичем в поселке Дивово, где находился (и находится) ВНИИК - единственный в мире научно-исследовательский институт коневодства. Дивово — особый поселок, мир людей и лошадей. По пути в здание института на небольших левадах-загонах можно увидеть чистокровных верховых — ахалтекинцев, буденновцев, загоны с тяжеловозами. Табуны на зеленых полях. А сразу за поселком, как бы огораживая его, течет красивая, но холодная река Меча. Здесь есть манеж, старинные конюшни, сохранившиеся с дореволюционных времен; аллея вековых ветл; остатки старинного парка. В парке под одной из лип лежит вдавленная в землю глыба красного гранита с надписью: «Воронъ с 1853 по 1861». Неподалеку вонзается в небо узкая кирпичная башня с полумесяцем на острие — минарет.
Гранитный камень положил владелец имения коннозаводчик генерал Дивов. У него заболела жена, и он велел запрячь Ворона и мчаться в Рязань за врачом. Врач спас жену генерала, но конь пал. За преданность и самопожертвование Дивов поставил Ворону памятник.
У минарета не менее романтическая история, относящаяся уже к другому владельцу имения — графу Кутайсову, внуку того Кутайсова, по поводу которого Пушкин в «Моей родословной» писал: «Не торговал мой дед блинами, не ваксил царских сапогов» (блины продавал Меншиков, а сапоги ваксил Кутайсов). Так вот, Кутайсов-внук привез в Россию из Турции красавицу турчанку и соорудил в Дивово для нее минарет, чтобы не тосковала по родине. Однако слуги графа не усмотрели — турчанка бросилась с башни и погибла.
Когда мы с Воейковым познакомились, я еще училась в школе, а Алексей Борисович был уже на пенсии. Последние пятнадцать лет перед пенсией он работал начконом (то есть зоотехником) Опытного конного завода при ВНИИКе, а до того — младшим научным сотрудником института. Из всех своих коллег Воейков единственный не имел диплома об окончании Тимирязевки или другого сельскохозяйственного вуза, однако был не только отличным зоотехником, знавшим лошадь «вдоль и поперек», но и своего рода конструктором. Он усовершенствовал хомут, ширину и высоту которого стало возможно регулировать. Этот хомут так и обозначили его инициалами — «АБВ». Он же придумал прибор для испытания лошадей на силу тяги — «полозной прибор Воейкова». С помощью прибора за два десятилетия испытали вдвое больше тяжеловозов, чем за предыдущее столетие!
Все, кто работал в институте, жили там же, в Дивово (после того, как в поселке обосновался ВНИИК, его официально переименовали в «Коннозаводской», но жители говорили по-прежнему — «Дивово»). У начальства — коттеджи. У прочих — квартиры в домах из серого кирпича. В одном из таких домов на тихой зеленой улице жил Алексей Борисович с женой. Здесь, в комнате с портретом белой лошади в старинной овальной раме, я впервые услышала его истории.
Поговорить — «почирикать», как он сам выражался — Алексей Борисович очень любил, и рассказчиком был феноменальным. Едва начинал, как забывалось все. Время замирало. Воейков бесспорно обладал актерским талантом и тем, что называют харизмой, — вдохновенно, темпераментно повествовал о своей жизни и о людях, с которыми сводила судьба. Его голос, хорошо поставленный, временами громовой, захлестывал всю квартиру.
Вот голодные революционные годы, Воейков — еще мальчик:
- Я на сохе на лошади пахал. А Комолка, корова, рядом борону возила. Правда, удой у нее упал, но за счет воды. Зато пашешь и сейчас же боронишь. Я на этой Комолке зимой на скамейке ездил: нижнюю сторону смажешь навозом, заморозишь, потом гладко выстругаешь. А на верхнюю садишься. Берешь корову за хвост и едешь нормально на пруд поить ее. Бабы говорили: «Нехристь он, озорник — корову за хвост держит, а потом вовсе запряг ее». Я потом, в Отечественную, когда не хватало лошадей, сконструировал хомут для коров. В Тамбовской области это было. До сих пор есть брошюрка, как простейшим образом изготовить хомут для коровы.
Славная коровка была Комолка. Просто член семьи… Мы ее за часы выменяли. У нас крайний дом был. Подкатывает — осенью, лето уже прошло — к избе на паре лошадей человек, на хорошей бричке. На железном ходу бричка, а сзади привязана корова — черненькая, комолая. Подъехал, говорит: «Мальчик, ведро есть — лошадей попоить?» Я: «Есть!» А мне интересно: у нас все ездили в основном — дуговая запряжка, а тут в дышло запряжены. Я думаю: кто ж это такой? И говорит с акцентом немножечко. Вспомнил: о! это ефимовские эстонцы! У какого-то помещика группа эстонцев году в десятом купила землю и хозяйствовала до революции. И вот когда Эстония образовалась, он решил ехать на родину… В кибитке — жена, ребятишки. И корова привязанная. Он говорит: «Ох, не дает она мне ехать. Это я, говорит, к весне не доеду. Не может она рысью бежать. Хоть бы продать кому-нибудь…» А у нас денег нету. Но были дедушкины часы золотые. Я влетаю в избу: «Мама, он продает корову — смотри, какая она славная! Давай мы ему часы отдадим!» Я, значит, вылетаю из избы, говорю: «Дяденька, у нас денег нету. Но у нас часы золотые». — «А ну-ка, покажи!» Он посмотрел, посмотрел: «Отвязывайте!» Завернул часы в какую-то тряпочку и в грудной карман. А мы Комолку привели во двор…
А потом лошадь Жоржик была, пес Шамиль. Он еще до года попал к нам щенком. Вырос и стал кавказская овчарка. Кошка, которую я котенком отнял у собак с переломанной ногой. До сих пор не могу понять — почему назвал ее Гугеноткой? И поросенок. Он перестал расти, оброс щетиной. Интересно было: когда пьешь чай (у нас стол был — так называемая «сороконожка») и на поросенка капнешь, он делал «ув-увф» и начинал чесаться обо все ножки, и стол «ходил».
Когда в ночное ехал, со мной все: Шамиль, Гугенотка и поросенок. Они кругом меня обкладывали — тепло было.
Поросенок был — ну просто собачка. А потом, когда урожай поспел, стали его кормить, и вопреки всем зоотехническим правилам он стал расти. И выросла здоровенная свиньища!.. Вот так и жили…
Позже, в безработицу, Алексей Борисович травил крыс. Радовался и такой работе. А однажды прямо на улице к нему подошли двое и пригласили сниматься в кино — стать у него была гренадерская, в армии — он служил в артиллерии — форму ему на заказ шили. Один из подошедших оказался режиссером Пудовкиным. В кинофильме «Мать» Алексей Борисович играл конного казака, а в «Ледяном доме» у Эггерта — цыгана.
О лошадях мог рассказывать часами. Помнил всех по именам. В 1937 году в Мордовии, где работал зоотехником, купил жеребца Фортуна, ради чего пришлось продать шубу. А дело было зимой, в мороз. Старуха-хозяйка в самоваре кипятила воду, Алексей Борисович мыл Фортуна, потом водил по двору, закутанного в простыни и одеяла, пока тот не остыл… Жеребец Эпиграф в Чехословакии три года подряд выигрывал международные соревнования и настолько прославился, что когда его везли домой, чехи на станциях выходили к поезду взглянуть на нашего коня.
И вновь о Жоржике — лошади своего детства:
- Он в избе всю зиму простоял. Голый совершенно и серый, как слон. Чесоточный. Мы его щелоком мыли. Потом мама принесла мазь. Я пока с ним занимался, тоже заболел чесоткой. Намазал его и себя. Лошадь привязанная — никуда не денется. А я ж не привязанный! Чувствую, что умираю. Жжет — терпения никакого нет. Там, в мази, сера была, еще что-то — страшные вещи! Выскочил на улицу, бегаю вокруг избы — за это время, наверное, до Гонконга добежал… Ну, шкура слезла и чесотка слезла. И с меня, и с Жоржика. И, понимаете, оброс он! Весной, к посту, начинают лошадей выпускать на пруд. Иван Барков выпустит, Андрюшка Колбаса выпустит, Ванька Зайчик — кони с пруда летят, играют: задом поддают, голову в колени так — и с визгом! А мой никак. Туда и обратно шагом. А потом тоже стал играть. Я влетел в избу, кричу: «Играет! Все! Ожил!» Знаете, как радостно, когда лошадь играет, — что вы! У тебя самого крылья делаются!
Будучи начконом, Воейков часто ездил на пони. Был у него альбинос с голубыми глазами.
- В колясочку запряжешь и поедешь. Пони — это мотороллер, и все четыре ноги ведущие. А.Б. Воейков. Дивово.
Фотография 1984 года
Ему говорили: ведь в машине удобнее и быстрее. Он соглашался: удобнее и быстрее.
- Но не то. Бывало, поругаешься с начальством. Нервы вдрызг! А сядешь на лошадь верхом или в упряжке, — пока домой доберешься, все как рукой снимет. Лошадь — не железка, — живое!
- Алексей Борисович, что вы чувствуете, когда ездите верхом?
Он задумывается:
- Я чувствую себя кентавром.
Вообще мыслил и говорил он нестандартно, выражался афористично.
О коннозаводстве:
- Есть настоящий художник, он творит новое. Это искусство. А есть мастерские, где разрисовывают платки. Это уже ремесло. Коннозаводство — это искусство.
По адресу молодого парня, лихо осадившего лошадь у самых дверей манежа и столь же лихо козырнувшего Воейкову:
- На свете три дурня. Один дурень, не расслышав, отвечает. Другой — не попробовав, солит. А третий дурень из дома и домой скачет галопом.
Однако говорил Воейков не только о лошадях. Его интересовало все: история, литература, Москва, которую он очень любил. А памятью и проницательностью его Бог не обидел.
- Если идти от Покровских ворот, то, пройдя Армянский переулок, по правой стороне увидишь столб прямо у ворот: значит, владелец был освобожден от постоя…
А вот, например, Сретенка — ни одних ворот на улице нет! Единственная улица в Москве — ворот не было. Все ворота с переулка…
По Ново-Басманной — церковь Петра и Павла, как раз мой прадедушка в ней венчался…
А вот Остоженка… Многие говорят: что за слово такое — «Остоженка»? Мне как деревенскому жителю понятно: это места, где стога метали, и это место, которое не заливалось Москвой-рекой. Ближе, где храм Христа Спасителя стоял, — заливалось. Дальше, к Пречистенке, заливалось, а тут горбом идет, и тут стога, луга были, косили. Остожья оставались. Понимаете — Остоженка!..
Стою я перед памятником Бауману около Елоховской церкви зимой и стоит еще какой-то человек, помоложе меня. И я вслух — темперамент, видно, не позволил про себя — говорю, что понятия не имел, что Бауман был ветеринарный врач. Я думал, он какой-нибудь технарь был. А этот человек говорит: представьте, я тоже так думал. Ну, мы с ним разговорились. Дальше — больше, о том — о сем, о домах, и перескочили на дом Мусина-Пушкина, где сейчас строительный институт. Я, говорит, сам вологодский крестьянин, кончил рабфак, отслужил, потом этот институт. Понятия не имел, что я в таком доме! Так бы и сейчас не имел понятия, не наткнись в телевизоре на Андроникова. Он мне открыл, что город этот начался не в тот момент, когда я приехал из Вологды на рабфак!
Была у Алексея Борисовича мечта:
- Я нашему ветеринару говорю: давай купим лошадь… рублей за триста можно купить крестьянскую лошадку… Тележку соберем и поедем по местам, где Пушкин бывал, в район Твери, где Вульфы жили, где Левитан «Над вечным покоем» писал… Верх у тележки сделаем, как у цыган. Ночевать будем, где душе захочется. Собачку надо достать пустобрешку, чтобы, когда спишь, лошадь не увели…
- Поехали?
- Нет. Не получилось. То я не могу, то он…
Алексей Борисович на какое-то время задумывается. Вдруг глаза его загораются, и он начинает совсем другую историю — про Любочку Хрусталеву:
- Сижу я на станции, и вдруг так светло стало. Смотрю: входит девушка, серые глаза как фары! Думаю: куда она едет? Щелоково — конечная станция, тупик. Значит, в Москву. Подходит поезд. Она садится, и я сажусь. Она у одного окна, а я через проход — у другого. Мне ее отражение в окне видно. И вот мы едем. Я только отвернусь — она на меня смотрит. Я поворачиваюсь — она в свое окно глядит. Доезжаем до Москвы. Думаю: мне бы ее не потерять! Толкотня. На трамваях гроздьями висят. Мы в трамвай садимся. А я не знаю, где она сойдет. Вишу на задней площадке на поручнях. На всех остановках меня проклинают, потому что мешаю. Я все время смотрю, кто с передней площадки сходит. Наконец от Ярославского вокзала доезжаем до Новодевичьего монастыря, там трамвай заворачивает. Пусто! Один я стою на площадке. Когда пропустил?
Иду такой печальный. А жил я на Патриарших прудах. Вышел на бульвары. Жизнь не мила. Солнце светит, а мне пасмурно…
На углу Большой Никитской и бульвара, рядом с памятником Тимирязеву, была турецкая булочная. Там продавали турецкие хлебцы. А на меня сладкое хорошо действовало, вроде валерьянки. Прихожу в булочную. В кассу очередь. До меня очередь дошла, нагибаюсь — она сидит! Понимаете? Сидит!
Мне сзади кричат: вы что там, корову покупаете? Я спросил у нее, когда магазин закрывают. Она говорит: в девять. Я так ничего и не купил. Такой веселый шел на Патриаршие. Потом время перестало двигаться. Было часа четыре. А ждать до девяти, представляете? Что я только ни делал: и ложился, и ноги задирал кверху — ничего не помогает. Все-таки дожил. Пошел. Магазин закрывается, и она выходит. Я говорю: вы не будете сердиться, если я вас провожу до дома? Она говорит: до какого? У меня один в Щелокове, там бабушка с дедушкой, а еще папа с мамой. Я говорю: который подальше. Она говорит: нет, подальше я не поеду, поздно очень. И я до папы с мамой проводил ее.
А потом меня призвали на действительную службу. Она мне раз даже баночку варенья прислала в армию - знала, что я люблю сладкое… Сейчас она, наверное, старушка, если жива. Вот как бывает…
- Вы ее разыскивали?
- Нет, больше не разыскивал. Пробовал, но она, видно, фамилию сменила. Не стала так долго ждать — два года…
Женился Воейков трижды. Первой жене не нравилось, что муж постоянно без конца пропадает на конюшнях, не нравился запах лошадей сбруи, которые он приносил домой. Последовал ультиматум: либо она, либо лошади! Воейков выбрал лошадей…
Потом была библиотекарша ВНИИка Надежда Александровна. Эту женщину он любил всю жизнь. «Мы с ней смотрели вот так!» — руками показывает в одну сторону. Надежда Александровна умерла, и заменить ее не смог никто. Уже будучи пожилым человеком, Алексей Борисович женился в третий раз. Горевать о Надежде Александровне он не переставал, но ни разу не произнес не то что грубого — пренебрежительного слова о последней жене — женщине мягкой, порядочной, созданной для домашнего уюта. Все-таки они были совершенно разные: ее не интересовали ни лошади, ни рассказы мужа. Услышав очередную историю, она бурчала: «Опять!» Так же относилась и к его рисункам. Рисовать Алексей Борисович начал в шестьдесят два года, когда ушел на пенсию, — в основном лошадей, собак, быков, да так, что художники-профессионалы только дивились певучести и точности его линий.
Рисунок А.Б. Воейкова. 1970-е годыРисовал чем и на чем попало — на газете углем, на картонках шариковой ручкой, на мятой оберточной бумаге. Стены комнаты в Дивово были оклеены газетными листами с изображениями всадников разных эпох и народов.
- Почему на газете?
- Я еще не нашел материала, который лучше газеты усиливал бы глубину и пространство рисунка… Вчера на кухне на стене нарисовал серого мерина. На нем у нас мусор возят. Кто видел, говорит: «Патрет».
И повторил, усмехаясь, чье-то произношение: «Патрет».
Приезжая на зиму из Дивово в Москву, Воейков частенько забредал к нам «поболтать». «Еду к Уваровым на пряники», — смеялся он, не признавая никаких других угощений: для него главное было выговориться. В Москве к числу поклонников Алексея Борисовича вскоре присоединился мой отец. Иногда они часами наперебой вспоминали прошлое. Алексей Борисович засиживался у нас до последнего троллейбуса.
Как-то рассказал про свою тетку:
- Идет, а навстречу ей «дядя Гиляй», как его называли москвичи. Остановился, говорит: «Сударыня, вы Воейкова?» — «Нет, я Игнатьева» — «Меня не интересует, за кого вы замуж вышли». — «Да, девичья моя фамилия Воейкова». «Ну, вот так и говорите». И пошел дальше…
Про сестру Есенина:
- Мы с ней целовались — там дом Фацвейна был, сейчас новый дом построен. И мы станем, дверь открыта — лето, а дворник откуда-то выходит из-за угла, говорит: «Уже светло, по домам пора идти"… Я хотел навестить ее в этом, в Константинове, а потом думаю: стоит ли? Я старичок, она тоже уже старушка…
Он умер десять лет тому назад. В восемьдесят два года отпустил бороду. Ходить стал медленно из-за сердца. Но выправка оставалась по-прежнему кавалерийской, и в седле он сидел прямо, и рассказывал с прежним азартом — все тем же зычным голосом:
- Мне было одиннадцатый год на двенадцатый. И так, наверное, в середине декабря страш-ш-ная метель была, и стало смеркаться. Мы все — брат, я, сестра — забрались на печку, сидим там, мама что-то делает. И вдруг слышим: тук-тук-тук. В окно. Ну, я проворный такой — быстро соскочил, открываю дверь, смотрю: стоит фигура какая-то в черной шинели, в башлыке высоком — и корова. Снег метет, бросает, но видно — корова. Он говорит: «Мальчик, переночевать можно?» — Я забегаю к маме: вот такой человек то-то. «Пускай заходит». — «Он с коровой». - «Ну что ж"… - А у нас во дворе свободно, никакой скотины не было. Я фонарь зажег, «летучую мышь». Корова. Я соломы ей. Ввели этого человека — старый, лет, наверное, семьдесят. Худощавый, высокий. Размотал свой башлык, сел, греется. Говорит: «Я корову почему вожу — у меня весь корм кончился, достать не могу. Семья большая, надо бы корову сохранить, а кормить нечем. Так может быть, кто-нибудь на прокорм возьмет. До весны. До травы. Я ничего бы не попросил — только бы кормили, только бы до живу довели». Мама спрашивает: «А много она молока дает?» — «Да сейчас дает всего ничего, стакана два». Думаю, все-таки стакана два, можно уже чай пить. И молоко все-таки — сестра маленькая еще… Говорю: «Мам, давай возьмем! У нас солома, сено есть…»
Ну, договорились. Он у нас ночевал. Я всю ночь не спал, бегал корову смотреть. Корова старая, черно-седая с белым. И рога дли-и-инные, и на них колец!.. Она лет двенадцати или пятнадцати уже была.
Утром он попил чай, какие-то у него корки были — поел и нам даже дал, и ушел. Я стал ухаживать за коровой: воду ей грел, что я с ней только не делал. И она прибавила молока — стала давать литра три! А весной он за ней пришел. Я так плакал, когда ее уводили. Долго провожал ее; потом они разом скрылись за горкой. А я домой только вечером вернулся. Не мог домой идти. Как я туда войду — кажется, она тут: «ш-ш-ш» так дышит, отдувается. Как сейчас вижу: вот я вышел, вот он стоит и корова рядышком, и метель вьется…


Rambler's Top100 Каталог Православное Христианство.Ру Рейтинг@Mail.ru

Ветклиника ветеринар на дом 24 часа profivet.ru