Русская линия
Богослов. Ru Алла Новикова-Строганова02.10.2014 

«Место каждому будет указано postmortem»
К 40-летию открытия музея Н.С. Лескова

Предлагаем вниманию читателей публикацию доктора филологических наук, профессора Аллы Анатольевны Новиковой-Строгановой, посвященную 40-летию открытия музея Н.С. Лескова в городе Орле.

+ + +

Николай Семёнович Лесков (1831−1895) — писатель самобытный и мудрый, неукротимый и яркий — прожил жизнь, полную «всяческих терзательств»: тревог, борьбы, изнурительного труда, духовных исканий и обретений, направленных на то, чтобы пробудить в людях «проблески разумения о смысле жизни <здесь и далее выделено мной. – А.Н.-С.>«[1]. Неслучайно академик Д.С. Лихачёв считал, что Лесков принадлежит к числу писателей, которые имеют «огромное значение для нравственного формирования человека, воспитывают в юности, а потом сопровождают всю жизнь»[2].

«Думаю и верю, что „весь я не умру“, — писал Лесков за год до смерти. — Но какая-то духовная постать уйдёт из тела и будет продолжать вечную жизнь» (XI, 577).

В самом деле, Лесков живёт с нами. Интерес к творчеству и личности писателя во всём мире не угасает. Его сочинения востребованы многими поколениями благодарных читателей и не затерялись на пыльных полках архивариусов.

Память о писателе бережно сохраняется в уютных залах Дома-музея Н.С. Лескова на его родине в городе Орле — в центральной части России. Усилиями работников музея создана уникальная экспозиция и своеобразная «лесковская» творческая атмосфера, благодаря которой мы никогда не почувствуем себя запертыми в душном хранилище старинных раритетов, покрытых пылью времён.

В нашей стране многие знают, насколько богат литературными талантами город Орёл, который именуют «литературной столицей России». Известны достопамятные слова Лескова о том, что «Орёл вспоил на своих мелких водах столько русских литераторов, сколько не поставил их на пользу Родины никакой другой русский город» [3].

Однако большинство довольствуется тем, что принимает эту аксиому и не стремится глубже проникнуть в волнующую историю жизни и творческой деятельности своих прославленных земляков. Занятые повседневной суетой или меркантильными заботами, многие давно отвыкли стыдиться своего невежества. Характерная жанровая сценка на улице Орла: приезжий расспрашивает дорогу к одному из литературных музеев — в ответ обыватели только пожимают плечами, и вряд ли кто-то испытывает чувство неловкости перед растерявшимся гостем города.

Музейные работники рассказывают, что за всю историю существования лесковского Дома-музея его порог ни разу не переступил ни один из череды руководителей Орловской области. Как бы они ни именовались: первые секретари Орловского обкома КПСС, главы администрации Орловской области, ныне — губернаторы, — отношение к музею Лескова неизменно безучастно-равнодушное. О классиках — уроженцах орловской земли — власть предержащие припоминают, когда требуется отрекомендовать регион за его пределами. Так, например, на прошедшей Олимпиаде в Сочи Орловская область была представлена прежде всего как литературная столица России; экспонируемые материалы сопровождались высказываниями писателей-орловцев о Родине. Факел паралимпийского огня в Орле был зажжён от символического писательского пера.

Лесков — одна из наиболее ярких звёзд в созвездии выдающихся классиков русской литературы — в своё время с законной гордостью говорил о своём родном городе, подарившем мировой культуре знаменитого писателя-земляка: «в Орле увидел свет Тургенев, пробуждавший в своих соотечественниках чувства человеколюбия и прославивший свою родину доброю славою во всём образованном мире» [4].

Действительно, провинциальный Орёл широко известен во всём цивилизованном мире исключительно благодаря творческому наследию наших прославленных писателей-земляков: Тургенева, Лескова, Бунина — первого русского лауреата Нобелевской премии. Это едва ли не единственное и, бесспорно, самое главное достоинство, чем может гордиться область, хотя с деятельностью местных чиновников факт Божьего благословения орловской земли рождением великих литературных талантов никак не соотносится.

В одной из своих статей о Тургеневе Лесков с болью признавал горькую библейскую истину о судьбе пророка в своём отечестве: «в России писатель с мировым именем должен разделить долю пророка, которому нет чести в отечест­ве своём»[5]. Когда во всём мире читали и переводили произведения Тургенева, на его родине в Орле губернские чиновники проявляли пренебрежение к всемирно известному автору, вынуждали его подолгу ожидать очереди в приёмных и т. п. Выходки тех, кем был «многократно, грубо и недостойно оскорбляем наш благородный писатель» (2), не могли не вызвать справедливого негодования у Лескова: «мягкосердечный Тургенев» у себя дома, на родине, получает «шиш и презрение глупцов, презрения достойных. А вот это-то одно завоевание и делает нас известными со стороны, достойной почтения людей, знающих, чтó стóит почтения» [6].

Горькие эти слова в полной мере относятся и к самому Лескову — при жизни не признанному, оболганному, по его словам, — «распятому заживо»[7]; и после смерти — вплоть до настоящего времени — злонамеренно скрываемому от читателей, однобоко перетолкованному с вульгарно-идеологических позиций ангажированными исследователями, игнорируемому властителями любых мастей. И всё потому, что «писатель непостыдной совести» плыл «против течений», не желая «с притворным смирением нести мишурные шнуры чьего бы то ни было направленского штандарта» (XI, 234). Своё уединённое положение" (XI, 425) писатель подчёркивал в показательной самохарактери­стике: «Дело просто: я не нигилист и не аутократ, не абсолютист и не ищу славы моея, но славы пославшего мя Отца» (XI, 425).

Лесков — один из христианнейших русских авторов — не раз заявлял о своей безусловно честной и независимой позиции: «Я верую так, как говорю, и этой верою жив я и крепок во всех утеснениях. Из этого я не уступлю никому и ничего — и лгать не стану, и дурное назову дурным кому угодно» (XI, 301) — в полном соответствии с апостольской заповедью:"Посему, отвергнувши ложь, говорите истину каждый ближнему своему" (Ефес. 4: 25).

В свой юбилейный год уникальный Дом-музей Н.С. Лескова внешне представляет собой плачевное зрелище: полиняла и облупилась краска на деревянной обшивке окон и стен, растрескался фундамент, протекает крыша, подвергая опасности бесценные экспонаты; территория вокруг неблагоустроена. Лишь только своими скромными силами разбили музейщицы цветочную клумбочку за Домом Лескова, чтобы хоть как-то задекорировать окружающую Дом-музей мерзость запустения.

В то же время стоило бы поучиться зарубежному опыту бережного отношения к национальным дарованиям. Например, в столице Ирландии, где в начале прошлого века создал свой роман «Улисс» Джеймс Джойс, ежегодно собираются его поклонники из всех уголков страны и из-за рубежа, чтобы пройти по следам героя, которого Джойс поселил в Дублине. Специальными указателями, знаками, стрелками, памятниками в ирландской столице отмечен каждый шаг городского странствия Улисса — Одиссея XX века Леопольда Блума — героя единственного знаменитого романа Джойса. Благодарные читатели «Улисса» задерживаются в каждой точке маршрута литературного героя, цитируют отрывки из своего прозаического сокровища, обсуждают главы романа, сидя в тех кафе, где проводили время Джойс и его персонаж.

Подобное в России вообще и в провинциальном Орле в частности даже трудно вообразить. Хотя тот же Лесков — классик мирового масштаба — расселил многочисленных персонажей своих творений на орловской земле, так что при желании и мы могли бы попутешествовать по улицам города как по страницам лесковских книг. Но, видимо, настолько безмерно щедра наша земля на таланты первой величины, что вошло в привычку и не ценить, и не замечать «пророков в своём отечестве».

Давно пора бы перестать игнорировать сокровища нашей национальной культуры или ими разбрасываться. Лесков переведён на все языки мира, его читают и прилежно изучают даже японцы. А вот ещё одно орловское наблюдение: студенты, чей университетский корпус расположен в историческом месте Орла рядом с лесковским памятником-ансамблем, который уже более 30 лет восхищает орловцев и гостей города, не могут назвать литературных героев этой композиции. Лишь у немногих на поверхность сознания «выпрыгивает» стальная блоха с подковавшим её безымянным тульским мастером-левшой.

Музей Николая Семёновича Лескова был открыт в Орле 40 лет назад — 2 июля 1974 года — на улице Октябрьской (бывшей — Третьей Дворянской) в доме номер 9. Это до сих пор единственный в стране, да и во всем мире, литературно-мемориальный музей писателя.

Установить местонахождение дома своих деда и отца помог в 1945 году сын и биограф писателя Андрей Николаевич Лесков: «О доме Семёна Дмитриевича Лескова самым достоверным и подтверждённым всеми семейными показаниями является то, что он был на 3-ей Дворянской улице и стоял третьим по счёту от берегового обрыва над рекою Орликом… Это мне подтверждали не раз старшие в родстве и сам мой отец не говорил иначе, вспоминая свои ранние годы» [8].

Адрес дома, где прошли детские годы Николая Лескова, сам он обозначил достаточно точно в своей «орловской» повести «Несмертельный Голован» (1880). Героя, который «сам почти миф, а история его — легенда. …Его прозвали несмертельным вследствие сильного убеждения, что Голован — человек особенный, человек, который не боится смерти», Лесков «поселил» рядом с домом своего отца: «Мы были с Голованом соседи. Наш дом в Орле был на Третьей Дворянской улице и стоял третий по счёту от берегового обрыва над рекою Орликом. Место здесь довольно красиво. Тогда, до пожаров, это был край настоящего города…» (VI, 355).

В той же повести Лесков подтвердил сложившуюся среди горожан молву о том, что эти же места связаны с действием романа И.С. Тургенева «Дворянское гнездо»: «ему <Головану – А.Н.-С.> было удобно держаться дворянских улиц, где он продовольствовал интересных особ, которых орловцы некогда узнавали в Паншине, в Лаврецком и в других героях и героинях „Дворянского гнезда“» (VI, 356).

С позапрошлого века высокий берег Орлика в память о писателях-земляках Тургеневе и Лескове жители Орла называют «Дворянским гнездом» и «Бережком несмертельного Голована».

Путём архивных разысканий было установлено, что земельный участок, на котором сейчас расположен Дом-музей Лескова, в 1832—1842 годах принадлежал дворянскому заседателю орловской судебной палаты Семёну Дмитриевичу Лескову, отцу писателя. Дом был высокий, деревянный, на каменном фундаменте, за домом располагались службы, огород, цветник, «плодовитый сад». В 1850 году во время одного из орловских пожаров дом сгорел. В середине 1870-х годов на его месте был построен дворянский особняк.

В годы Великой Отечественной войны Орёл был основательно разрушен, однако «третий дом от берегового обрыва» на бывшей Третьей Дворянской улице по счастью уцелел. 5 марта 1945 года — в 50-ю годовщину со дня смерти писателя — на лесковском доме была открыта первая мемориальная доска с надписью: «В этом доме провёл свои детские годы, 1831−1839, знаменитый русский писатель Николай Семёнович Лесков». И почти тридцать лет спустя именно этот дом стал Домом-музеем Н.С. Лескова.

Монографическая литературно-мемориальная экспозиция, которая носит название «В мире Лескова», размещена в шести залах. Она раскрывает основные вехи жизненного и творческого пути писателя, представляет уникальное собрание: подлинные документы, портреты, картины, книги, прижизненные издания лесковских произведений, записные книжки, сохранившуюся часть библиотеки, личные вещи, мебель Николая Семёновича Лескова и его сына Андрея Николаевича — автора книги «Жизнь Николая Лескова: По его личным, семейным и несемейным записям и памятям», родных и близких Лесковым людей. Кроме того, Андрей Лесков оставил в дар музею собственный богатейший архив, мемуары.

Совершая нашу заочную экскурсию по лесковскому музею, задержим своё внимание на некоторых наиболее интересных экспонатах.

В первом зале экспозиции представлена акварель работы К. Шульца (XIX век), на которой изображён роскошный барский дом в селе Горохове Орловской губернии, где родился писатель: «Я родился 4 февраля 1831 года в селе Горохове Орловского уезда, где жила моя бабушка, у которой на ту пору гостила моя мать. Это было прекрасное, тогда весьма благоустроенное и богатое имение, где жили по-барски. Оно принадлежало Михаилу Андреевичу Страхову… Семья была большая, и жилось на широкую ногу, даже с роскошью…» (XI, 9). Хозяин имения — дядя Лескова Страхов — вполне оправдывал свою фамилию в том смысле, что собственным самодурством нагонял страх на всех окружающих — не только крепостных, но и членов своей семьи. Быт и нравы этой помещичьей усадьбы описаны в рассказах Лескова"Смех и горе", «Зверь», «Томление духа» и других.

В музее хранятся настоящие реликвии — книги из круга детского чтения Лескова. Это «Новая российская азбука"(1819), с помощью которой будущий писатель самостоятельно выучился читать и писать, постигать азы реальной жизни. В «Азбуке» маленький ученик, кроме обучения грамоте, мог найти и важные жизненные наставления типа: «От брани, от ссор и протчих непотребных дел отступай», «Кто с плутами водится, и сам таков же будет», «Ленивые никогда не наживаются».

Одна из первых прочитанных Лесковым книг — «Сто двадцать четыре священные истории из Ветхого и Нового Завета, собранные А.Н. с присовокуплением к каждой истории кратких нравоучений и размышлений, в двух частях» (М., 1832).

«Из всех книг, которые я прочёл в продолжение моей жизни, — вспоминал Лесков, — самое памятное и самое глубокое впечатление дали мне следующие:

А) «Сто четыре священные истории» с картинками. Я выучился грамоте сам, без учителя, и прочёл эту книгу, имея пять лет отроду. Все её истории сразу врезались мне в память <…> я очень полюбил Иисуса Христа <…> и всегда хотел узнать: так ли Христос отвечал, как написано в книге «Сто четыре истории»"[9].

Уже на склоне лет, в 1893 году, осмысляя итоги своей литературной работы, писатель подчеркнул, что он «с ранних летжизни имел влечение к вопросам веры» (XI, 519). Семейные устои прежде всего явились источником религиозного воспитания и духовно-нравственного формирования Лескова. Отсчёт собственного «родословия» писатель повел именно со священнических корней — и говорил об этом не без гордости — в «Автобиографической заметке» <1882 – 1885?>: «Род наш собственно происходит из духовенства, и тут за ним есть своего рода почётная линия. Мой дед, священник Димитрий Лесков, и его отец, дед и прадед все были священниками в селе Лесках, которое находится в Карачевском или Трубчевском уезде Орловской губернии. От этого села „Лески“ и вышла наша родовая фамилия — Лесковы» (XI, 7).

Знаменательно, что первым героем лесковской беллетристики стал сельский священник — отец Илиодор. В подзаголовке дебютного своего художественного произведения «Погасшее дело» (1862) (впоследствии: «Засуха») автор указал: «Из записок моего деда». Дед Николая Лескова умер ещё до рождения внука, но будущий писатель знал о нём от отца и от тётки Пелагеи Дмитриевны: «всегда упоминалось о бедности и честности деда моего, священника Димитрия Лескова» (XI, 8), — и, возможно, воплотил в первом литературном опыте некоторые его черты. В характере героя многое уже предвещает центральную фигуру романа-хроники «Соборяне» (1872) — Савелия Туберозова. Болея душой за судьбу Родины, этот «мятежный протопоп» и бесстрашный проповедник убеждён, что нельзя жить «без идеала, без веры, без почтения к деяниям предков великих… это сгубит Россию» (IV, 183). На его прототип прямо указывает писатель в «Автобиографической заметке»: «Из рассказов тётки я почерпнул первые идеи для написанного мною романа „Соборяне“, где в лице протоиерея Савелия Туберозова старался изобразить моего деда, который, однако, на самом деле был гораздо проще Савелия, но напоминал его по характеру» (XI, 15) .

На музейном стенде экспонируется первое отдельное издание романа «Соборяне» с посвящением А.К. Толстому, а также первые варианты романа — «Чающие движения воды», «Божедомы».

«Религиозность во мне была с детства, и притом довольно счастливая, то есть такая, какая рано начала во мне мирить веру с рассудком, — вспоминал Лесков в „Автобиографической заметке“. — Я думаю, что и тут многим обязан отцу» (XI, 11). Об отце писатель говорит как о «человеке очень хорошо богословски образованном и истинно религиозном» (XI, 8). Его независимый и сложный характер явлен уже в том, что, закончив курс наук в семинарии, Семён Лесков «не пошел в попы» и тем пресёк «левитский род Лесковых в селе Лесках» (XI, 8). Семён Дмитриевич пожелал идти своим собственным путём, как впоследствии и его сын — «против течений», — несмотря на давление семейной традиции: «отец мой, — вспоминал Николай Лесков, — был непреклонен в своих намерениях и ни за что не хотел надеть рясы» (XI, 8). В то же время Семён Лесков прежде всего заповедал сыну: «Никогда ни для чего в свете не изменяй вере отцов твоих»[10].

В 1836 году пятилетнему Николаю старший Лесков, считая, что скоро умрёт, написал единственное сохранившееся письмо (после этого он прожил ещё 12 лет). Скорее это духовное завещание, составленное без всякой претензии на «самодраматизацию», с единственным желанием передать сыну свой жизненный опыт и идеалы. Строки этого письма-завета вылились из глубины отцовского сердца: «Я хотел бы излить в тебя всю мою душу…»

«Любезный мой сын и друг! Николай Семёнович! — писал Лескову отец. — В дополнение завещания моего <…>, оставляя сей суетный свет, я рассудил впоследнее побеседовать с тобою как с таким существом, которое в настоящие минуты более прочих занимало мои помышления. Итак, выслушай меня и, что скажу, исполни:

1-е. Ни для чего в свете не изменяй вере отцов твоих.

2-е. Уважай от всей души твою мать до её гроба.

3-е. Люби вообще всех твоих ближних, никем не пренебрегай, не издевайся.

4-е. Ни к чему исключительно не будь пристрастен; ибо всякое пристрастие доводит до ослепления, в особенности ж к вину и к картам. Нет в мире зол заманчивей и пагубней их. Я просил бы, чтобы ты вовсе их не касался.

5-е. Вообще советую тебе избирать знакомых и друзей, равных тебе по званию и состоянию, с хорошим только воспитанием.

6-е. По службе будь ревностен, но не до безрассудства, всегда сохраняя здоровье, чтобы к старости не быть калекою.

7-е. Более всего будь честным человеком, не превозносись в благоприятных и не упадай в противных обстоятельствах.

8-е. Между 25 и 35 годами твоего возраста советую тебе искать для себя подруги, в выборе которой наблюди осторожность, ибо от неё зависит всё твоё благополучие. Ни ранее, ни позднее сих лет я не желал бы тебе вступать в супружеские связи.

9-е. Уважай деньги как средство, в нынешнем особенно веке открывающее пути к счастию; но для приобретения их не употребляй мер унизительных, бесславных.

10-е. Будь признателен ко всем твоим благотворителям. Черта сия сколько похвальна, столько же и полезна.

11-е. Уважай девушек, дабы и сестра твоя не подверглась иногда какому ни есть нареканию.

12-е. Кстати о сестре, она тебя моложе пятью годами. Когда будешь в возрасте, замени ей отца, будь ей руководителем и заступником. Нет жалчее существа, как в сиротстве девица, заметь это и поддержи последнюю мою о ней к тебе просьбу, ты утешишь тем меня даже за могилою.

13-е. Преимущественно хотелось бы мне, чтобы ты шёл путём гражданской службы, военная по тягости своей и по слабости твоего сложения скорее может тебя погубить.

Я хотел бы излить в тебя всю мою душу, но довольно, моя минута приближается… Рука моя слабеет. Прощай, прощай, мой бесценный, мой единственный сын! Бог тебе на помощь!

Отец твой Семён Лесков.

г. Орёл, 1836 года"[11].

Писатель хранил «отцовские заветы» и воспроизвёл один из них почти дословно уже на склоне лет — в конце 1880-х — начале 1890-х годов — в задуманном им «рассказе кстати» «Короткая расправа»: «я не возношусь духом при благоприятных обстоятельствах и не падаю с размаху в противных»[12].

В незавершенном рассказе «Мадемуазель попадья (из семейных воспоминаний)»[13], имеющем мемуарно-автобиографическую основу, Лесков даёт отцу характеристику, во многом совпадающую с текстом"Автобиографической заметки". Некоторыми чертами отцовского характера, о которых Лесков упомянул в"Автобиографической заметке": независимостью, честностью и неподкупностью, «глупым бессребреничеством» (XI, 11) — писатель наделил своих героев-праведников, например, квартального Рыжова в повести «Однодум» (1879).

Наиболее сильные впечатления будущего писателя были связаны с религиозной жизнью. Несмотря на то, что Семён Дмитриевич не захотел в своё время стать служителем Церкви, связь его с духовным сословием не прерывалась, и к нему он приобщал своего первенца. В цикле очерков «Мелочи архиерейской жизни» (1878 — 1880) Лесков вспоминал: «По отцу моему, происходившему из духовного звания, я бывал у некоторых орловских духовных и хаживал иногда по праздникам в монастырскую слободку. <…> я мог здесь встречать многострадальных „духовенных“, с детства меня необыкновенно интересовавших» (VI, 400; 409).

В Доме-музее Н.С. Лескова хранится подлинный архивный документ — «Формулярный список о службе Орловской Палаты Уголовного Суда высшего Дворянского заседателя Коллежского Асессора Семёна Дмитриевича Лескова», которому «за службу» было «даровано дворянство»; экспонируется «Указ о занесении рода Лесковых в Дворянскую книгу».

К сожалению, мы не знаем, как внешне выглядел Семён Дмитриевич — его портретное изображение не сохранилось. А вот портреты матери и бабушки Лескова по материнской линии в экспозиции представлены.

Мать писателя Мария Петровна (в девичестве — Алферьева) происходила из старинного дворянского рода и, как вспоминал о ней Лесков, была религиозна «чисто церковным образом, — она читала дома акафисты и каждое первое число служила молебны и наблюдала, какие это имеет последствия в обстоятельствах жизни» (XI, 11). В обозрении автобиографического характера «Дворянский бунт в Добрынском приходе» (1881) Лесков упомянул: «мою матушку <…> прихожане раз избрали „старостихою“, т. е. распорядительницею и казначеею при поправке нашей добрынской церкви» [14].

Пример «очень богобоязненной и набожной матери» подкреплялся православным благочестием бабушки Александры (Акилины) Васильевны. Лесков писал: «она питала неодолимую страсть к путешествиям по <…> пустыням. Она на память знала не только историю каждого из этих уединенных монастырей, но знала все монастырские легенды, историю икон, чудотворения, какие там сказывали, знала монастырские средства, ризницу и всё прочее. Это был ветхий, но живой указатель к святыням нашего края» (I, 53 — 54). Всё это явилось жизнетворным звеном, связующим Лескова с православной верой. Свои детские поездки по святым местам и монастырям вместе с бабушкой — «очень религиозной старушкой» (I, 53) — художник слова поэтически воспроизвел в своей первой большой повести «Овцебык» (1862). Здесь так много личных, дорогих Лескову воспоминаний, что это дало право сыну писателя назвать повесть «беллетристически-биографической вещью»[15].

В писателе на «генетическом уровне» воплотилась жизнь разных сословий русского общества: «Дед Лескова был священник, бабушка — купчиха, отец — чиновник, мать — дворянка. Таким образом, писатель объединил в себе кровь четырех сословий»[16], — отметил М. Горький.

В «Автобиографической заметке» Лесков вспоминал, что его отец «имел какое-то неприятное столкновение с губернатором <…> остался без места как „человек крутой“… Тогда мы оставили наш орловский домик, помещавшийся на 3-й Дворянской улице» (XI, 10). Семья Лесковых вынуждена была перебраться из губернского города Орла в уездное захолустье.

В 1839 году отец будущего писателя стал владельцем Панина хутора в Кромском уезде Орловской губернии на берегу речки Гостомли в четырёх верстах от Курского почтового тракта. О Кромах впервые упоминается в летописи наряду с Москвой, Тулой. Городок был основан как оборонительная крепость на южных границах (на «кромке») русского государства. Лесков часто бывал здесь впоследствии по делам службы в Орловской палате уголовного суда, а также проездом из Киева. Писатель не раз упоминал Кромы во многих произведениях: «Житие одной бабы», «Некуда», «Пугало», «Грабёж», «Язвительный», «Капитан с Сухой Недны» и др. «Городок был раскинут по правому высокому берегу довольно большой, но вовсе не судоходной реки Саванки <…> были два десятка лавок, два трактирных заведения и цирюльня с надписью, буквально гласившею: „Сдеся кров пускают и стригут и бреют Козлов“. Знаков препинания на этой вывеске не было, и местные зоилы находили, что так оно выходит гораздо лучше» («Некуда», 1863) (II, 131).

Панин хутор Кромского уезда Орловской губернии представлен в музее гравюрой I половины XIX века. Маленький домик под соломенной крышей, водяная мельница, сад, огород, два крестьянских двора и около 40 десятин земли — вот всё помещичье хозяйство четы Лесковых, у которых было семеро детей, Николай среди них — старший.

Впоследствии писатель вспоминал: «Восторг мой не знал пределов, когда родители мои купили небольшое именьице в Кромском уезде. Тем же летом мы переехали из большого городского дома в очень уютный, но маленький деревенский дом с балконом, под соломенною крышею"(VIII, 6).

Впечатления от тесной жизни вместе с народом в провинциальной глубинке в дальнейшем стали источником художественного творчества Лескова, который, по справедливым словам М. Горького, «пронзил всю Русь»: «Я не изучал народ по разговорам с петербургскими извозчиками, — с чувством особенной национальной гордости признавался Лесков, — а я вырос в народе, на гостомельском выгоне, с казанком в руке, я спал с ним на росистой траве ночного <…> и так мне не пристало ни поднимать народ на ходули, ни класть его себе под ноги. Я с народом был свой человек» [17]. В музее экспонируются страницы записных книжек Лескова с записью метких народных речений: «язык, которым написаны многие страницы моих работ, сочинён не мною, а подслушан у мужика, у полуинтеллигента, у краснобаев, у юродивых и святош… Ведь я собирал его много лет по словечкам, по пословицам и отдельным выражениям, схваченным на лету в толпе, на барках, в рекрутских присутствиях и монастырях…»[18] .

Маленький Николай Лесков, по его воспоминаниям, «с ребятами <…> ловил пискарей и гольцов, которых было великое множество в нашей узенькой, но чистой речке Гостомле» (VIII, 7). На этой речке под горкой до сих пор бьёт родник с чистой прозрачной водой. Живительную воду родника пил писатель в детстве. Зимой с горки над родником катал на санках младшую сестру. Гостомельские воспоминания явились тем животворным источником, который питал творчество Лескова всю жизнь. Ранние его произведения: «Ум своё, а чёрт своё», «Язвительный», «Житие одной бабы» («Амур в лапоточках»), «Погасшее дело» — имели подзаголовок «Из гостомельских воспоминаний».

В 1975 году, к 80-летию со дня смерти писателя, в селе Гостомль, где прошли детские годы Николая Лескова, в местной школе, носящей его имя, была открыта комната-музей.

В орловском Доме-музее широко представлены прижизненные издания произведений Лескова, многие — с автографами писателя. Так, мы можем увидеть книгу Лескова «Смех и горе» (1871) с автографом: «Достолюбезному старшему брату моему, другу и благодетелю Алексею Семёновичу Лескову, врачу, воителю, домовладыке, младопитателю от его младшего брата, бесплодного фантазёра, пролетария бездомного и сия книги автора. 7 мая. 71 г.». Здесь Николай Лесков, который был шестью годами старше Алексея, смиренно называет себя «младшим братом», поскольку Алексей Семёнович, преуспев в карьере доктора и собрав немалое состояние, имея собственный дом, обладал особым даром «пригрева близких» — все родные ехали к нему за заботой и теплотой.

Лескову с его «живым стремлением к правде» были внутренне близки философско-религиозные раздумья Вл. С. Соловьёва (1853−1900), серьёзно и глубоко верующего. С ним писателя связывали многолетние дружеские отношения, напоминанием о которых служит хранящаяся в орловском Доме-музее Н.С. Лескова книга в составе личной лесковской библиотеки: Владимир Соловьёв. Стихотворения. М., 1891 — с дарственной надписью: «Глубокоуважаемому Николаю Семёновичу Лескову от искреннего почитателя его и приятеля. В. Соловьёв». В подаренном ему томике стихов Лесков отметил стихотворение на странице 12:

«В тумане утреннем, неверными шагами

Я шёл к таинственным и чудным берегам" [19].

Молодой христианский философ, «чистый помыслами и сердцем»[20], был духовно близок Лескову. Сын и биограф писателя Андрей Лесков называл Вл. Соловьёва единственным, «на ком последние годы здесь отдыхал глаз и кому радовался дух» отца[21]. Писателя восхищала нравственная энергия этого философа — одного из немногих сильнейших русских умов, напряжённо размышляющих о религиозных вопросах. В письме к М.О. Меньшикову от 15 февраля 1894 года Лесков определяет своё отношение к Вл. Соловьёву и при этом — что наиболее важно — характеристика христианского философа и поэта по-лесковски «кстати» становится поводом для полемического прояснения собственной религиозно-нравственной позиции писателя: «Это душа возвышенная и благородная: он может пойти в темницу и на смерть; он не оболжёт врага и не пойдёт на сделку с совестью, но он невероятно детствен <выделено Лесковым. – А.Н.-С.> и может быть долго игрушкою в руках людей самых недостойных и тогда может быть несправедлив. Это его слабость. <…> У Соловьёва есть отличное выражение: он с таким-то (например, с Тертием <Т.И. Филиппов – сенатор, государственный котролёр. – А. Н.-С.>) „ездит попутно“. Может быть, это так и нужно, но я этого не могу; есть отвратительные „поты“ и „псиные запахи“, которых я не переношу и потому не езжу попутно, а иду с клюкою один <выделено мной. – А. Н.-С.>. В этом смысле Соловьёв мне неприятен; но я думаю, что он человек высокой честности и всякий его поступок имеет своё оправдание»[22]. В который раз Лесков настойчиво подчёркивает своё «уединённое положение», индивидуальный путь своих исканий — «против течений».

И всё же религиозно-философская поэзия Вл. Соловьёва была созвучна духовно-нравственным исканиям писателя, раздумьям о высшем предначертании личности в её вечном стремлении к абсолютному идеалу. В поэтическом сборнике Соловьёва Лесков неслучайно выделил стихотворный текст, в финале которого нарисована жизнеутверждающая философская картина обретённой человеком твёрдой веры во всепобеждающее торжество Христа, Его Церкви, Его Царствия:

«И до полуночи неробкими шагами

Всё буду я идти к желанным берегам,

Туда, где на горе, под новыми звездами,

Весь пламенеющий победными огнями

Меня дождётся мой заветный храм".

В музейной экспозиции находится также отдельное издание знаменитого «Сказа о тульском косом левше и стальной блохе» (1882), подаренное писателем художнице Е.М. Бём, иллюстрировавшей «Византийские легенды» Лескова, с надписью: «Елизавете Меркурьевне Бём от автора. 26.XII.93».

Тема праведности и талантливости русского народа — центральная в художественном мире, созданном Лесковым. Герои рассказов и повестей «Однодум», «Кадетский монастырь», «Инженеры-бессребреники», «На краю света», «Человек на часах», «Фигура» и многих-многих других представляют собой положительные типы русских людей. Творчество Лескова становится «яркой живописью или, скорее, иконописью, — он начинает создавать для Руси иконостас её святых и праведников. Он как бы поставил целью себе ободрить, воодушевить Русь, измученную рабством, опоздавшую жить…» [23], — писал М. Горький.

В музее экспонируется запрещённый и приговоренный цензурой к сожжению VI том Собрания сочинений Лескова 1889−1896 гг. — один из немногих сохранившихся экземпляров сожжённого тиража. Запрещенный цензурой 6-й том Собрания сочинений Лескова составили «Захудалый род», «Мелочи архиерейской жизни»,"Архиерейские объезды", «Епархиальный суд», «Русское тайнобрачие», «Борьба за преобладание»,"Райский змей", «Синодальные философы», «Бродяги духовного чина», «Сеничкин яд», «Приключение у Спаса в Наливках». На книге из личной библиотеки писателя имеется особенный лесковский шпемпель: «редкий экземпляр».

Впервые в отечественной словесности Лесков отважился нарисовать «духовных сановников русской Церкви» как обычных людей, тогда как всякая речь о епископах почиталась «за оскорбление их достоинству». Архиерей был персоной неприкосновенной, застрахованной от какого бы то ни было обсуждения. «Может быть, это так нужно? — задавался вопросом Лесков. — Не знаю; но не в моей власти не сомневаться, чтобы это было для чего-нибудь так нужно, — разве кроме той обособленности пастырей от пасомых, которая не служит и не может служить в пользу Церкви» (VI, 129). Своим циклом Лесков вовсе не хотел опорочить Церковь; писатель, по его словам, «разгребал сор у святилища» (XI, 519).

В «картинках с натуры» «Мелочи архиерейской жизни» ставились задачи отнюдь не «мелкие». А для самого писателя «Мелочи…» обернулись крупными проблемами, сыграли свою фатальную роль в его судьбе. В 1889 году Лесков испытал первый приступ оказавшегося впоследствии смертельным недуга сердца, когда узнал об аресте напечатанного без предварительной цензуры 6-го тома Собрания его сочинений, куда входили"Мелочи архиерейской жизни": «экземпляры оторванной части шестого тома были отвезены в Главное управление по делам печати и там были сожжены». Потрясённый Лесков писал: «Я болен очень, и тяжело, и опасно, но не от того, что я просидел лето в Петербурге, а от непосильной, безотдышной работы и досад и огорчений. У меня арестован 6-й том, и это составляет и огромный убыток, и досаду, и унижение от сознания силы беззакония»[24].

В пятом зале воссоздан интерьер рабочего кабинета Лескова. Здесь собраны личные вещи писателя из его петербургской квартиры, где на улице Фурштадской в доме номер 50 он прожил свои последние восемь лет. В основу создания экспозиции зала была положена фотография центральной стены кабинета, сделанная в день смерти писателя 5 марта 1895 года.

Побывав в музее, К.И. Дюнина — дочь воспитанницы Лескова — поделилась своими впечатлениями: «Войдя в кабинет Николая Семёновича, чувствуешь, что пришла домой, — всё здесь тепло, ласково, уютно, и, как из родного дома, не хочется уходить».

Кабинет Лескова сам по себе был похож на музей, «убран всевозможными редкостями», потому как Лескову «было решительно невозможно работать в комнате с голыми стенами». Сын писателя вспоминал: «Обстановка лесковского кабинета поражала гостей. Сошлюсь хотя бы на запись библиофила И.А. Шляпкина, сделанную в январе 1875 года: «Познакомился с Лесковым <…> Смотрел библиотеку: около тысячи томов. Много запрещённых, полученных с разрешения M.H. Лонгинова (главноуправляющий по делам печати). Есть и старопечатные: «Небо новое», «Ключ разумения», «Требник Петра Могилы» (120 рублей заплатил). Большое собрание справочных книг и словарей. Уютный кабинет с тёмно-красными обоями увешан картинами, бюст Сенеки, множество безделок, высокие гнутые стулья. Просил достать Гоголя: «Размышления о Божественной литургии»» [25]. Многие находили, что кабинет передаёт характер своего хозяина. Так, например, издательница журнала «Северный вестник» Л.Я. Гуревич писала о Лескове: «Вся его обстановка, его язык, всё, что составляло его жизнь, было пестро, фантастично, неожиданно и цельно в самом себе, как единственный в своём роде храм Василия Блаженного…» [26].

А вот первые впечатления молодой в те годы писательницы Л.И. Веселитской: «Я вошла в комнату, которая сразу показалась мне похожей на Лескова — пёстрая, яркая, своеобразная… И казалось мне, что стены её говорят: „Пожито, попито, поработано, почитано, пописано. Пора и отдохнуть“. И часы всякого вида и размера мирно поддакивали: „Да, пора, пора, пора…“. А птица в клетке задорно и резко кричала: „Повоюем ещё, чёрт возьми…“. Я оглядывала комнату <…> На стене, за спиной сидящего за большим столом, среди картин и портретов висело узкое и длинное, совершенно необыкновенное, видимо старинное, изображение Божьей Матери <…> Над <другим. – А. Л. Примечание А.Н. Лескова. – А.Н.-С.> столом висело изображение Христа, тоже старинного письма <…> Справа лежали два Евангелия, слева Платон, Марк Аврелий и Спиноза»" [27].

Л.Я. Гуревич вспоминала: «Многочисленные старинные часы, которыми была установлена и увешана его комната, перекликались каждые четверть часа… Бесчисленные портреты, картины в снимках и оригиналах, огромный, длинный и узкий образ Божьей Матери, висящий посреди стены, с качающейся перед ним на цепях цветною лампадою — всё это пестрело перед глазами со всех сторон, раздражая и настраивая фантазию. Красивые женские лица, нежные и томные, а рядом с ними — старинного письма образ или картина на дереве — голова Христа на кресте, в несколько сухой манере ранних немецких мастеров. Гравюры с картин французских романтиков и между ними фотография с суровой резкой картины Ге „Что есть истина?“. На столах множество разноцветных ламп, масса безделушек, оригинальные или старинные резаки, вложенные в наиболее читаемые книги: последние сочинения гр. Л. Толстого, „Жизнь Христа“ Ренана. Отдельно в маленьком футляре простое, всё испещрённое пометками и заметками Евангелие…»[28].

Как известно, интересы и пристрастия Лескова были чрезвычайно многообразны. В их числе — увлечение иконописью. В пестроте «экспонатов» кабинета глаз посетителя всегда выделял иконы. В.В. Протопопов вспоминал огромный образ Мадонны кисти Боровиковского — «русский лик и отчасти как бы украинский». У Лескова были редкие поморские складни, старинные иконы строгановского и заонежского письма. С годами писатель приобрёл репутацию одного из лучших знатоков русской иконы. И в собственных творениях Лесков открывал читателям красоту русской иконописи. В «рождественском рассказе» «Запечатленный Ангел"(1872) он представил точное описание подлинника: «Ангел Строгановского письма…»

Судьба лесковского иконописного собрания неизвестна. Сохранился рисунок с иконостасной коллекции Лескова, и мы знаем, как выглядела божничка писателя, все иконы на рисунке различимы, узнаваемы. В орловском музее хранятся три иконы: икона Спасителя, переданная К.И. Дюниной; «Богоматерь с Младенцем» и «Спас во звездах» с дарственной надписью Лескова. Писатель подарил «Спаса во звездах» своему сыну на Рождество, на святках 1891 года. На оборотной стороне иконы — автограф: «9 янв. 91 г. от отца Андрею Никол. Лескову. Николай Лесков». Этот редкостный экспонат — подлинное сокровище — хранится в фондах Дома-музея Н.С. Лескова.

Редчайшие экспонаты из фондов музея выставляются обычно к юбилейным и памятным датам жизни писателя. Так, например, к 180-летию со дня рождения Н.С. Лескова была организована выставка «Семейные записи и памяти». Среди раритетов — собрание сочинений Лескова дореволюционной поры (1889 год); портфель, в который писатель складывал рукописи, запрещённые цензурой к публикации: «У меня целый портфель запрещённых вещей», — замечал он; трость с набалдашником в виде черепа («memento mori»), зонт (на многих фотографиях Лесков запечатлен с этим зонтиком в руках), чайная чашка (Лесков любил крепкий чай — приходилось работать по ночам), другие редкостные вещи, принадлежавшие семье Лесковых. Например, портативная пишущая машинка, с помощью которой сын писателя Андрей Николаевич Лесков создавал свой колоссальный труд «Жизнь Николая Лескова по его личным, семейным и несемейным записям и памятям».

Многие вещи семейства Лесковых были подарены орловскому музею правнучкой писателя Татьяной Юрьевной Лесковой, которая вот уже долгие годы живет в Бразилии, в Рио-де-Жанейро. В прошлом известная балерина (её имя есть во всех латиноамериканских справочниках по балетному искусству), а ныне владелица частной балетной школы в Рио, Т.Ю. Лескова несколько раз посещала Дом-музей своего великого прадеда. Вот такие «пируэты» преподносит человеческая судьба, соединяя русский провинциальный Орёл и бразильскую столицу общей памятью о классике русской словесности. Так поддерживается в лесковском Доме-музее память вещная и человеческая, духовная.

Посетители музея могут увидеть портрет Лескова работы В.А. Серова (холст, масло. 1894 год. Подлинник картины находится в Третьяковской галерее). Андрей Лесков отмечал в этом портрете «безупречное, до жути острое сходство»: «Всегда жалеешь, что портретов Лескова, написанных равной по мастерству кистью, но лучших лет писателя, не существует. Утешает, что и на этом проникновенно запечатлевшем больного и обречённого уже Лескова портрете художник непревзойдённо верно передал его полный жизни и мысли пронзающий взгляд… Слов нет, превосходен портрет работы Серова! Но на нём Лесков больной, истерзанный своими „ободранными нервами“ да злою ангиной… Но и тут глаза жгут, безупречное, до жути острое сходство потрясает…» [29].

Об этом поразительном портрете Вл. Гиппиус написал впоследствии стихотворение «Томленье духа».

Во время работы художника над портретом писателя тот с радостью и шутливой гордостью делился первыми впечатлениями: «Я возвышаюсь до чрезвычайности! Был у меня Третьяков и просил меня, чтобы я дал списать с себя портрет, для чего из Москвы прибыл и художник Валентин Александрович Серов, сын знаменитого композитора Александра Николаевича Серова. Сделаны два сеанса, и портрет, кажется, будет превосходный»[30].

Незадолго до кончины, на первой неделе великого поста 13 февраля 1895 года, в Чистый понедельник, Лесков посетил выставку картин художников-передвижников, открывшуюся в залах Академии художеств. Здесь был помещён его портрет. Однако на вернисаже портрет смутил писателя, произвёл на него тяжёлое впечатление: изображение было помещено в чёрную раму, которая показалась Лескову почти траурной. Чтобы развеять мрачные мысли и предчувствия, морозным днём он отправился на прогулку в Таврический сад — в любимую свою «Тавриду», с удовольствием вдыхал полной грудью свежий воздух — и простудил лёгкие: «непростительная неосторожность», — как заметил впоследствии доктор.

21 февраля (5 марта) 1895 года в 1 час 20 минут сын Андрей нашёл Лескова бездыханным. Писатель скончался так, как ему и желалось, во сне: без страданий и без слёз. Лицо его, по воспоминаниям современников, приняло самое лучшее выражение, какое у него было при жизни: выражение вдумчивого покоя и примирения.

«Место каждому будет указано post mortem <после смерти>», — писал Лесков. Память о нём не умирает. С каждым годом растёт число читателей и почитателей удивительного таланта Лескова, посетителей его Дома-музея, оставляющих в «Книге впечатлений» слова благодарности и признательности. Так, например, в своё время Константин Симонов оставил в музейной книге следующую запись: «С большой радостью и глубоким удовлетворением ходил по этим комнатам, воскрешающим удивительный облик Лескова. Испытываю чувства большой благодарности к людям, которые вложили столько любви и труда в создание этого прекрасного литературного музея. Благодарность эта тем сильнее, что сейчас, уже в немолодые годы, заново читая Лескова, поражаюсь силе его таланта и мощи обуревавших его страстей».

«Незримые почитатели» Лескова наверняка есть сегодня во всем мире. О них-то писатель сказал однажды: «Одна из прелестей литературной жизни — чувствовать вблизи себя, вдали, вокруг себя невидимую толпу неизвестных людей, верных вашему делу».


ПРИМЕЧАНИЯ

[1] Лесков Н.С. Собр. соч.: В 11 т. — М.: ГИХЛ, 1956 — 1958. — Т. 11. — С. 477. Далее ссылки на это издание приводятся в тексте с обозначением тома римской цифрой, страницы — арабской цифрой.

[2] Лихачёв Д.С. Особенности поэтики произведений Лескова // Лихачёв Д.С. Литература — реальность — литература. — М.: Сов. Писатель, 1984. — С. 145.

[3] Лесков Н.С. Чудеса и знамения. Наблюдения, опыты и заметки // Церковно-общественный вестник. — 1878. — № 19 — 34.

[4] Там же.

[5] Лесков Н.С. Чудеса и знамения. Наблюдения, опыты и заметки // Церковно-общественный вестник. — 1878. — № 34. — 19 марта. — С. 5. Далее ссылки на это издание приводятся в тексте с указанием страниц.

[6] Цит. по: Лесков А.Н. Жизнь Николая Лескова: По его личным, семейным и несемейным записям и памятям: В 2-х т. — М.: Худож. лит., 1984. — Т. 2. — С. 435.

[7] См.: Лесков А.Н. Указ. соч. — Т. 1. — С. 456.

[8] Лесков А.Н. Письмо в музей И.С. Тургенева от 16 января 1945 года // Орловский государственный литературный музей И.С. Тургенева (ОГЛМТ). — Ф. 34. — Ед. хран. 8255/7.

[9] Цит. по: Лесков А.Н. Жизнь Николая Лескова: По его личным, семейным и несемейным записям и памятям: В 2-х т. — М.: Худож. лит., 1984. — Т. 1. — С. 108.

[10] Цит по: Лесков А.Н. Указ. соч. — Т. 1. — С. 57.

[11] Там же.

[12] Лесков Н.С. Короткая расправа // Литературное наследство. — Т. 101. — Кн. 1: Неизданный Лесков. — М.: Наследие, 1997. — С. 492.

[13] См.: Лесков Н.С. Мадемуазель попадья (из семейных воспоминаний) // Литературное наследство: Неизданный Лесков. — Т. 101: В 2 кн. — М.: Наследие, 1997. — Кн. 1. — С. 474 — 483.

[14] Лесков Н.С. Дворянский бунт в Добрынском приходе // Лесков Н.С. Легендарные характеры. — М.: Сов. Россия, 1989. — С. 522.

[15] Лесков А.Н. — Указ. соч. — Т. 1. — С. 122.

[16] Горький М. Н.С. Лесков // Горький М. Собр. соч.: В 30 т. — М.: ГИХЛ, 1953. — Т. 24. — С. 228.

[17] Лесков Н.С. Русское общество в Париже // Лесков Н.С. Полн. собр. соч.: В 30 т. — М.: ТЕРРА, 1996. — Т. 3. — С. 206.

[18] Цит. по: Фаресов А.И. Против течений. — СПб. 1904. — С. 275.

[19] Соловьёв. Стихотворения. — М., 1891. — С. 12.

[20] Лесков А.Н. Указ. соч. — Т. 2. — С. 450.

[21] Там же.

[22] Цит. по: Лесков А.Н. — Указ. соч. — Т. 2. — С. 450.

[23] Горький М. Н.С. Лесков // Горький М. Собр. соч.: В 30 т. — М.: ГИХЛ, 1953. — Т. 24. — С. 231.

[24] Цит по: Лесков А.Н. Указ. соч. — Т. 2. — С. 370.

[25] Там же. — С. 63.

[26] Там же. — С. 397.

[27] Там же. — С. 207.

[28] Там же.

[29] Там же. — С. 225.

[30] Там же. — С. 483.

http://www.bogoslov.ru/text/4 200 947.html


Rambler's Top100 Каталог Православное Христианство.Ру Рейтинг@Mail.ru