Русская линия
Русская линия Дмитрий Соколов13.12.2013 

Придуманный враг
Рецензия на книгу А.А. Ракова «Социально-экономические аспекты „раскулачивания“ крестьян Южного Урала (1930−1934 гг.)» — М.: МАКС-Пресс, 2012.

Обложка книги А.А. Ракова *Социально-экономические аспекты *раскулачивания* крестьян Южного Урала (1930-1934 гг.)*«Ликвидация кулачества как класса», «сплошная коллективизация крестьянских хозяйств» — под этими лозунгами разворачивалась страшная драма советской истории, ставшая подлинной катастрофой для русского народа.

Политика коммунистического режима в деревне, поставившая крестьянство на грань вымирания, энергично проводилась с конца 1920-х гг. и своими пагубными последствиями представляла собой явление того же порядка, что и другие примеры массового истребления людей в XX столетии — геноцид армян турками; Нанкинская резня; Холокост; ужасы правления «красных кхмеров» в Камбодже.

Известный русский писатель, поэт, публицист и общественный деятель Александр Исаевич Солженицын справедливо назвал раскулачивание этнической катастрофой. В отличие от прочих карательно-террористических мероприятий советского государства, когда репрессировали одного или нескольких членов семьи, «здесь сразу выжигали только гнездами, брали только семьями и даже ревниво следили, чтобы никто из детей четырнадцати, десяти или шести лет не отбился бы в сторону: все наподскреб должны были идти в одно место, на одно общее уничтожение. <> Как озверев, потеряв всякое представление о „человечестве“, потеряв людские понятия, набранные за тысячелетия, — лучших хлеборобов стали схватывать вместе с семьями и безо всякого имущества, голыми, выбрасывать в северное безлюдье, в тундру и тайгу». (Солженицын А.И. Архипелаг ГУЛАГ, 1918−1956: опыт художественного исследования. Ч.I // Архипелаг ГУЛАГ, 1918−1956: опыт художественного исследования. Ч.I-II.  — Екатеринбург: У-Фактория, 2008. — с.64−65).

То, что в процессе коллективизации прямые убийства не декларировались, а главными причинами смертности были бесчеловечные условия транспортировки «кулаков» к месту ссылки и жизни на спецпоселении, принципиально ничего не меняет.

Но, несмотря на всю очевидность, это и другие преступления советского коммунизма в России до настоящего времени не получили однозначной оценки. Пепел погибших не стучит в сердца первых лиц государства. Напротив, то там, то здесь с поразительной регулярностью раздаются хвалебные отзывы в адрес большевистской системы. Прилавки книжных магазинов, телеэкраны, страницы электронных и печатных изданий заполнены творениями красных апологетов.

Подменяя собой реальные факты, эти осовремененные, но всё же столь избитые штампы успешно формируют в сознании зрителей положительный образ советского строя. Естественно, при данном подходе такие злодеяния ленинско-сталинского режима как массовые репрессии, коллективизация, искусственный голод — самое меньшее затушевываются, самое большее — отрицаются или оправдываются.

В связи с вышесказанным трудно переоценить актуальность серьёзных научных исследований, основанных на документах и архивных фондах, а не на пропагандистской лжи.

Примером столь обстоятельной и вдумчивой работы служит выпущенная в 2012 г. московским издательством «МАКС-Пресс» монография кандидата исторических наук, доцента кафедры истории России новейшего времени Историко-архивного института РГГУ, доцента кафедры экономической методологии и истории экономического факультета НИУ ВШЭ, члена Союза краеведов России, Алексея Александровича Ракова — «Социально-экономические аспекты „раскулачивания“ крестьян Южного Урала (1930−1934 гг.)».

Опираясь на данные региональных, местных и центральных архивов, статьи, монографии, сборники документов, автор описывает специфику процесса коллективизации на Южном Урале, показывая наглядно, кем были в действительности раскулаченные крестьяне. Книга состоит из введения, трёх глав, каждая из которых разбита на два подраздела, а также заключения, списка источников и литературы, 11-ти приложений и списка сокращений.

Содержание первой главы «„Раскулаченные“ и „раскулачивание“ на Южном Урале: источниковедческие и методические аспекты исследования» представляет собой развернутую характеристику разных групп источников, причем отдельно рассмотрены материалы, послужившие для формирования электронной базы данных «„Раскулаченные“ крестьяне Южного Урала (1930−1934 гг.)» (БД «РКЮУ»). Последняя является одним из безусловных нововведений, используемых автором в качестве инструмента для реконструкции социального портрета раскулаченных. Данная информационная база основана, прежде всего, на содержании фондов местных архивов, подавляющее большинство материалов которых вводится в научный оборот впервые.

В процессе изысканий автор выявил информацию на 1024 «кулацкие» семьи.

Таким образом, указывается в монографии, сформированная база данных стала «инструментом анализа обобщенных характеристик „раскулаченного“ двора и последующей реконструкции социального портрета „раскулаченных“ крестьян Южного Урала, а также посредством запросов может быть использована в качестве справочника по данным, касающимся „раскулаченных“ крестьян Южного Урала в 1930—1934 гг.»

В главе II «История „раскулачивания“ на Южном Урале» показаны социально-политическая ситуация в стране накануне сталинской антикрестьянской кампании и особенности её проведения в указанном регионе. Большое внимание при этом уделено определению границ Южного Урала, так как в рассматриваемый период отсутствовали чёткие критерии для районирования.

Характеризуя ход коллективизации в СССР и в данном отдельно взятом районе, автор справедливо указывает на то, что «власти в немалой мере способствовали обострению отношений между жителями деревни, созданию атмосферы вражды и злобы, предоставляли возможности свести личные счеты». Так, тому, кто сообщал о сокрытии «кулаками» зерна, выделялось 25% от конфискованного. Крестьяне, своевременно не сдававшие хлеб государству по твердым ценам, подвергались не только экономическому, но и общественному бойкоту. Известны случаи исключения детей «провинившихся» перед властью крестьян из школ, отказа в ветеринарной и медицинской помощи.

В дальнейшем нажим государства на деревню все больше усиливался.

По данным, приводимым в работе, только за первые три месяца 1930 г. на Урале произошло 52 коллективных выступления крестьян на почве недовольства мероприятиями государственных органов. В результате всех мер принуждения в феврале 1930 г. в различных округах Уральской области было коллективизировано 60−72% дворов.

В этой атмосфере официальные документы и пропаганда снова начинают активно использовать термин «кулак». При этом, отмечает автор, «собственно „кулаки“ как богатые крестьяне, эксплуатировавшие своих односельчан и настроенные против советской власти, были уничтожены еще в 1918 г., но ярлык „кулака“ с дальним прицелом был перенесён и на середняков 1930-х гг., которые и стали „новыми кулаками“ для советской власти. Таким образом, мы имеем дело с лингвистическим феноменом экстраполяции или подмены понятий, когда название уже несуществующей группы населения было конъюнктурно перенесено на хронологически не относившуюся к ней другую группу, не обладавшую исходными признаками».

Как следствие, в процессе проведения коллективизации чекисты и партийно-советский актив толковали термин «кулак» весьма широко, и относили крестьян к этой категории не по экономическим признакам, а по политической неблагонадежности.

На конкретных примерах А.А. Раков показывает, как в числе раскулаченных оказывались обычные сельские труженики, а прошлом непродолжительное время служившие в Белой армии либо замеченные в антисоветских высказываниях. Немало этих людей стали жертвами наветов односельчан.

Имущество у «кулаков» описывали и конфисковали. При этом его стоимость иногда занижалась в 2−3 раза. Так, вместо положенных 65−70 рублей за лошадь часто давали только 50. В ходе изъятия со стороны активистов имели место многочисленные случаи мародерства. Выселяя крестьян, агенты советской власти не брезговали поживиться домашней утварью и предметами личного обращения: одеждой, полотенцами, часами, посудой.

Сторонниками такого образа действий были не только сельские «активисты», но и военнослужащие РККА, принимавшие практическое участие в раскулачивании и делавшие это без ведома вышестоящих начальников и не всегда вовремя информировавшие их о своих действиях.

Показателен и общий культурный уровень лиц, которые проводили в жизнь партийные директивы. Многие из них были неграмотными. Так, один из местных функционеров с трудом подписывал протокол заседания избирательной комиссии печатными буквами. Можно констатировать, заключает автор, что судьбы российского крестьянства вершили те, «кто до прихода советской власти в глазах односельчан ничего собой не представляли, и даже подписываться умели далеко не всегда».

От раскулачивания крестьян не спасало даже лояльное отношение к большевистскому строю в годы Гражданской войны и активное участие в боевых действиях на стороне красных.

Так, некто Г. П. Анисимов из Бедярышинского сельсовета Катавского района Златоустовского округа «во время прихода белых скрывал в своем доме красноармейцев и партизан, а также скрывающимся в лесу возил продукты свои собственные», но всё равно был раскулачен. В Тамакульском сельсовете в числе раскулаченных оказался бывший политрук, командир запаса, крестьянин Ачимов.

Вопиющий случай произошел в Долматовском районе, где терроризируемая сельскими «активистами» и доведенная до отчаянья женщина «в невменяемом состоянии зарубила двух своих малолетних детей и нанесла себе семь ран».

Подобных примеров в работе А.А. Ракова приводится множество. В то же время, автор указывает на то, что наряду с жестокостью и произволом в ходе раскулачивания были отмечены и проявления сострадания, в том числе со стороны отдельных советских работников. Многие крестьяне отказывались помогать «активистам» в раскулачивании, иногда открыто выражая своё возмущение. Сочувствие раскулаченным односельчанам выражали даже бывшие красногвардейцы и красные партизаны.

Показательно, что «извращениями» генеральной партийной линии объявлялись не только явные злоупотребления, но, например, честный рассказ о сущности антикрестьянской кампании. Так, к числу «перегибов» отнесли поступок учителя-комсомольца, который на спецпоселении в Магнитогорске на вопрос детей о причине раскулачивания ответил: «Советской власти нужна была рабочая сила, поэтому выслали ваших родителей». Известны факты, когда «кулакам» сочувствовали даже действующие члены партии.

В третьей главе монографии «Реконструкция социального портрета „раскулаченных“ крестьян Южного Урала» проанализированы обобщенные характеристики раскулаченного хозяйства и составлен социальный портрет раскулаченных. При этом, раскрывая понятие «социальный портрет», автор определяет его как «набор типологических характеристик „раскулаченных“ крестьян — глав семей, включающих как социально-демографические, так и имущественные параметры».

Обобщив и проанализировав имеющиеся в его распоряжении статистические и документальные данные, А.А. Раков приходит к выводу, что «типичный „раскулаченный“ глава семьи был крепким домохозяином в возрасте 36−45 лет; на момент „раскулачивания“ его семья состояла в среднем из 5,1 чел., из них трудоспособных — 3,0 чел., а нетрудоспособных — 2,1 чел. Этот домохозяин был лишён избирательных прав за эксплуатацию батраков, сельскохозяйственных машин и то, что был „кулаком“. „Раскулачен“ за то, что эксплуатировал батраков, владел сельскохозяйственными машинами, и собственностью и то, что был „кулаком“. Посев в год перед „раскулачиванием“ составлял у него 9,9 дес., а количество скота было следующим: лошадей — 3,2. гол., рабочих быков — 0,7 гол., коров — 3,1 гол., МРС (мелкого рогатого скота — Д.С.) — 4,8 гол., овец — 7,2. гол., а свиней — 0,6 гол.»

Таким образом, заключает автор, «фактически советская власть боролась со зрелыми и наиболее предприимчивыми домохозяевами, которые в экономическом отношении составляли основу производящих сил сельского хозяйства, немного окрепшего в годы нэпа. В долгосрочной перспективе эти «раскулаченные» крестьяне могли стать реальной опорой советской власти в деревне, но ввиду необходимости форсированной модернизации, оказались жертвами привыкания к нэпу.

<>

Как и в целом по стране, на Южном Урале кампания по «раскулачиванию», усиленная голодом 1932−1933 гг., охватила не только богатые крестьянские семьи — их заведомо не хватило бы для выполнения «контрольных цифр», — но и крепкие середняцкие хозяйства, что с одной стороны, нивелировало имущественную дифференциацию крестьянства, подготовив соответствующую почву для функционирования колхозов, а с другой — существенно замедлило темпы роста сельскохозяйственного производства, уничтожив окрепшую во время нэпа предпринимательскую инициативу и существенно поколебав доверие крестьян к власти".

Сделанные автором выводы основаны на строгом научном анализе и являются особенно ценными, показывая со всей очевидностью абсурдность утверждений советских апологетов о «прогрессивности» сталинской политики коллективизации и её положительного значения в общественно-экономической жизни страны.

Впервые опубликовано: «Посев», № 9 (1632), 2013. — с.41−43

http://rusk.ru/st.php?idar=64044

  Ваше мнение  
 
Автор: *
Email: *
Сообщение: *
Антиспам: *   
  * — Поля обязательны для заполнения.  Разрешенные теги: [b], [i], [u], [q], [url], [email]. (Пример)
  Сообщения публикуются только после проверки и могут быть изменены или удалены.
( Недопустима хула на Церковь, брань и грубость, а также реплики, не имеющие отношения к обсуждаемой теме )
Обсуждение публикации  


Rambler's Top100 Каталог Православное Христианство.Ру Рейтинг@Mail.ru