Русская линия
Православие.Ru Алексей Солоницын09.12.2013 

Нераскаянный грех

Крамской. Неутешное горе. Фрагмент Крамской. Неутешное горе. Фрагмент

В гулком храме я стоял среди людей, готовящихся к исповеди. Их было немного, человек пять-шесть.

Впереди меня оказалась статная женщина, в черном шерстяном платье, в белой газовой косынке на крашеных желтых волосах. Косынку она то и дело поправляла, и я невольно видел ее тонкие пальцы с перстнем из красного чешского стекла.

У аналоя стоял весь как лунь седой батюшка, с бледным лицом, с усталыми мудрыми глазами, — я знал, что он только-только выписался из больницы после тяжелой операции. И прихожане это знали, и потому, как мне казалось, каждый должен был исповедаться как можно короче, назвав главные свои грехи. Я уже решил, что сегодня скажу, и думал, что каждый поступит так же.

Женщина в черном платье сделала несколько шагов к аналою, где ее ждал священник, и вдруг резко остановилась, прижав руки к груди.

Будто увидела что-то, внезапно поразившее ее.

Батюшка выпрямился, выжидательно глядя на женщину.

Она продолжала стоять неподвижно.

Через минуту-другую резко повернулась и быстро пошла к выходу из храма, почти побежала.

Я успел увидеть заплаканное лицо, глубокие серые впадины под глазами, отчетливо видные, потому что все лицо, бледное да еще припудренное, выглядело особенно белым.

Священник подозвал меня к себе и тихонько сказал:

— Подите узнайте, что с ней.

Я вышел из храма, огляделся. В глубине двора, под вязами, стояла скамейка, там и сидела женщина в черном платье, продолжая плакать и утирать лицо платком.

Женщину эту я узнал, увидев близко ее лицо, — несколько раз встречал на службах, по праздникам. И она узнала меня.

Вытирая размазанную подводку глаз, смотря на себя в зеркальце, она постепенно успокаивалась.

— Батюшка просил узнать, что с вами — не нужна ли помощь.

Она быстро посмотрела на меня — сейчас, без краски, глаза ее очистились не только снаружи, но и изнутри — в них появился свет печали, свет страдания.

— Не знаю, поверите ли. Впрочем, вам можно рассказать — вы же писатель.

— Вам что-то привиделось?

— Не привиделось, а я ясно увидела! — глаза ее стали еще более светлыми, будто кто-то еще ярче подсветил их изнутри. — Они стояли рядом, двое, такие хорошие! Господи, я их отчетливо видела, вот как вас сейчас!

— Да кого вы видели?

— Они такие молодые — ну да, одному шестнадцать, другой чуть поменьше, да-да, четырнадцать, я же хорошо помню, — она смотрела на меня и не на меня, куда-то в пространство, в это свежее летнее утро, в эту чистую голубень, и словно опять глядела на тех, кого увидела в храме, перед аналоем.

— Господи, да как же это! Господи!

Она закрыла лицо руками и опять зарыдала.

— Это были ваши близкие? — решился спросить я.

— Да! Мои… сыновья!

Она снова подняла на меня свои глаза — в слезах, они сейчас блестели горем, какого я еще не встречал.

— Они погибли? Почему вы не подошли к батюшке? Почему не попросили его помолиться? Простить вас, если вы виноваты перед своими детьми. Ведь вы же верующая! Пришли к исповеди! И вдруг бежали!

— Да! Бежала! Вы правы! Правы! Господи!

— Успокойтесь, прошу вас. Вы просто много думали о своих сыновьях. Вот они и предстали перед вашим внутренним взором. Это психология, ничего тут сверхъестественного нет. Вы соберитесь, подумайте как следует. Вы же хорошо знаете нашего батюшку. Да ведь и не ему, а Господу вы исповедуете свой грех. Он же незримо стоит у аналоя, вы же знаете.

Она снова вытерла слезы — платок уже весь промок. Я дал ей свой.

— Спасибо. Я пойду на исповедь. Но не сейчас.

— Почему? Если так сильно ваше переживание, как раз сейчас стоит и покаяться.

— Да? Вы думаете?

Она опустила голову, размышляя.

— Нет, не смогу.

— Так тяжек ваш грех? Ваши сыновья живут в нашем городе? Может, встретиться с ними? Нет таких конфликтов, которые нельзя было бы уладить матери со своими детьми.

Она посмотрела мне прямо в глаза:

— Я убила их обоих.

Наверное, я с ужасом посмотрел на нее, потому что лицо ее исказила гримаса.

Она снова смотрела мне в глаза:

— Они ведь не родились. А могли бы… могли бы… быть такими… как я их сейчас увидела!

— Вы… придумали…

— Нет! Я увидела их… увидела! Живыми! Господи! Нет мне прощенья!

Памятник нерождённым детям Памятник нерождённым детям

— Успокойтесь. Перестаньте, да перестаньте же! Это только ваши фантазии. Вот и всё.

Лицо ее изменилось — стало холодным, сухим.

— Извините, что обеспокоила вас, — она встала. — Прощайте.

— До свиданья. И вы меня извините. Может, я не то сказал… И не так.

— Ничего. Я вас понимаю.

Она уходила к воротам церкви — в черном платье, в белой газовой косынке на желтых крашеных волосах. Уходила со своим горем, которое, как я понял, так ужаснуло ее, явилось таким непоправимым, что вызвало это видение, о котором она рассказала мне.

В ее рассказ я поверил, как только остался один — на этой скамейке под старыми вязами, свежим летним утром, под взглядом Богородицы, Которая смотрела на меня со стены храма, над его входными дверями.

http://www.pravoslavie.ru/authors/3323.htm


Rambler's Top100 Каталог Православное Христианство.Ру Рейтинг@Mail.ru