Русская линия
Православие.RuСвященник Георгий Максимов25.04.2002 

Свято-Троицкий Герасимо-Болдинский монастырь

Золотошвейная мастерская осени-кружевницы хорошела под яркими лучами последних деньков «бабьего лета». Чуть заметный ветерок с легким шорохом отделял точеные листья один от другого, показывал солнцу, как мастер проверяет на свет свою работу, а то щедро поливало их золотой краской. И небо в искрящейся синеве своей сквозь эти краски, резьбу и формы кружило голову.
С востока монастырь окружает роща; в стародавние времена были в ней могучие, древние дубы, по-славянски «болды», теперь же они поразбавились, и ныне уже другая поросль по-детски теснится к монастырю. Оттого в пурпуре и золоте кленовой, березовой и дубовой листвы обитель сияет как в драгоценном окладе. Небольшое озерцо с камышовыми берегами точь-в-точь отражает белоснежные стены, а насельники его — гусиные семейства плавают прямо через храмы и башни. По берегу пасутся пугливые пушисто-палевые овцы, да задумчивая корова с рыжими пятнами. И в этом золоте, подаренном миру, себя тоже чувствуешь необделенным, и на душе оттого беззаботно.
Почти пятьсот лет назад прозвонили над той дубравой невидимые колокола. Разнес этот звон ветер, и лишь один монах, проходивший мимо, услышал его. Привлекло это необычное знамение странника. Взобрался он на горку, осмотрелся, да и решил здесь остаться. Нашел дуб — столь древний и великий, что в дупле его свободно мог разместиться человек, в нем он и поселился, просто, — так немного ему было надо.
Два года жил он до того в лесной чаще. Не один, были у него и соседи, и не только птицы да звери дикие — невдалеке торговая дорога вилась средь лесов, а кто деньги возил через эту глушь — попадал под разбойничий набег; эти-то лихие люди и были самыми неспокойными соседями. Много раз пытались они его прогнать, бивали даже, а он все терпел и молился. «Для чего я, грешный, из Переславля, от старца Даниила ушел, — думал он, — сам ведь просил безмолвия и уединения. Неужто столь малых скорбей не потерплю, а они что же, окаянные, будут души христианские губить?» С этим и жил.
С детства, с 13 лет постриг его старец в монахи и нарек Герасимом. Определил ему и послушание, быть «кожешвецем» — обувь для братии да для нищих божедомцев шить. И со временем за богомудрый нрав снискал себе молодой монах уважение не только в обители Переславской, но и в самом первопрестольном граде. Из-за этого-то, после двадцати лет послушания, благословился Герасим на отшельничество, да и ушел в леса. Не любил славы человеческой.
Но и на Болдиной горе спокойнее жить ему не стало. Узнали о Герасиме местные жители, что жили под горой. Дики они были нравом, что те же лесные грабители; в вере православной не вразумленные, — только ведь Смоленское княжество от Литвы отошло: вот и обеспокоились крестьяне, безо всякой причины, за владения свои. Стали они инока прогонять — придут деревенские мужики и начнут палками бить, да насмехаться. А однажды связали по рукам и ногам и поволокли к озеру топить, чуть не бросили уже, но один сказал: «Коль убьем его, самим отвечать придется, лучше отведем его к наместнику Дорогобужскому, и подарочек притом не забудем, все и уладится». Так и сделали. Наместник избитого Герасима обругал и в тюрьму посадил, как бродягу, вот и стал он улицы подметать, да работу всякую черную исполнять, — без укоров, и с молитвою. За этим-то делом и застал его как-то раз один боярин, что к наместнику от царя прибыл. Узнал он Герасима, виделись они, когда тот со старцем к царю приходил, старец-то его, Даниил Переславский, царским духовником был. Поклонился Герасиму боярин в пояс и благословение у него взял, а тот как с метлой был, так и благословил. Наместник тут испугался, выпустил тотчас своего заключенного, покаялся перед ним, грамоты охранные дал, да еще пожертвование упросил взять. С того времени стали Герасима уважать и к дубу его приходить за советом и благословением. Находились и такие, кто, услышав об отшельнике, придя к нему, да побеседовав о спасении души, оставались, разделяя с ним труды монашеские.
Всех гостей преподобный с радостью принимал, церковку построил, чтоб помолиться где было о нуждах людских, а потом и в Москву направился просить позволение на основание новой обители. Шел он пешочком четыреста верст по Смоленской дороге, иначе ведь как пешком преподобный во всю свою жизнь никак и не передвигался. Дошел в столицу к празднику — родился у государя долгожданный наследник Иоанн Васильевич. А на крещении младенца встретил Герасим своего старца в числе восприемников. Побеседовали, кто как спасается, молитв друг у друга испросили, и разошлись восвояси.
После всеобщей радости государь Герасима ласково принял, побеседовал, царской грамотой наделил, да еще щедро подарками пожаловал новую обитель. На царские деньги и воздвигли храм да братские кельи. Строила их вся новая братия во главе с игуменом Герасимом. Но и став игуменом, сохранил преподобный строгость жития своего — как и прежде, ел одну лишь воду с хлебом, да со всеми на равных трудился: рожь молол, хлебы пек, дрова рубил, за больными ходил, да еще же службы… Спать-то когда? — спрашивали любопытные. А этого за ним и не замечали, если и дремал он, то только не лежа.
Кроме Болдина монастыря, построил преподобный еще три обители, и все разбойники на его пути встречались. Однажды пришел он в самый разбойничий притон на окраине Вязьмы. Много вяземцы от душегубов этих натерпелись, потому ограждали они дома свои высоким тыном, а ночами не спали, все ходили в дозор. Богатый боярин разбойникам потакал, и не было на них никакой управы. Вот преподобный Герасим ею и стал. Не смущаясь, приходил он на бандитские сборища и увещевал их исправиться. Вначале его, конечно, били, грозили, гнали, потом прислушиваться стали, а дальше случилось чудо — размягчились под святым словом очерствевшие сердца, и трое страшных разбойников — Добрыня, Лютый и Опта покаялись, да от жития демонского к житию равноангельскому обратились — монахами стали. Так возник Иоанно-Предтеченский монастырь у Вязьмы, прямо на месте притона. А еще была Введенская пустынь на реке Жиздре, что по просьбе местных преподобный основал, и Рождественский монастырь под Дорогобужем. И везде самолично трудился он над постройками, собирал братию, а потом из учеников своих ставил игумена. «Все в монастыре должно быть общее — учил он. — В келье ничего, кроме одежды, держать не надобно, да и та должна быть проста, из сукна. Хмельного пития в обители тоже иметь не следует, даже для гостей. Кормить всех лучше вместе — игумена, братию и гостей, да пищей одинаковой. Из обители никого не выгонять, даже за прегрешения, их надо помогать исправлять». Необычное в обителях своих преподобный управление установил — в помощь игумену — собор 12 старцев, самых мудрых, чтобы, «в случае чего» и самого игумена поправить, тоже ведь человек — всякое бывает. Впрочем, было Герасиму на кого обители свои оставить, ярких светильников веры воспитал он: Аркадий затворник и Антоний, первый епископ Вологодский, как святые церковью прославлены, а другие ученики сами монастыри основывали, учителю своему подражая. Преставился преподобный отец наш Герасим 1 (14) мая 1554 года, когда было ему от рождения лет 66, иноческого же жития да подвигов — более полувека.
И по небесным молитвам старца, обитель продолжала расцветать. Немного спустя построены были Троицкий и Введенский храмы, колокольня, — причем каждое сооружение архитектурным шедевром было. Славились монахи Болдинского монастыря и высотой духовной жизни, и ученостью своей. От Болдина начинался путь свт. Феоктиста Тверского, прп. Рахили Бородинской, и иных, менее известных подвижников. Простой же люд в великом множестве с немощами своими приходил к святому Герасиму, и вскорости всяк молящийся получал утешение в бедах и исцеление от болезней. А по праздникам престольным у монастырских стен разворачивалась ярмарка — и от такой близости к святыне гулянья народные шли чинно, без обмана и излишеств.
Но недолго братия пребывала в спокойствии — много скорбей суждено было претерпеть обители Болдинской. В 1611 году, во время польского ига, попал монастырь в иезуитские руки, и только лишь через пятьдесят лет смогли вернуть его православные. Два века спустя, в 1811, разорила и осквернила монастырь проходящая армия Наполеона, французы превратили его в тюрьму для русских пленных. По прошествии еще ста лет, в 1922 году, по приказу Советской власти монастырь был закрыт и превращен в антирелигиозный музей. Монахов, кто был помоложе, разогнали, а братия постарше устроилась работать в музее — кто смотрителями, кто дворниками, жили же они в деревне. Поначалу еще терпимо было — даже собор Троицкий не отобрали, там те «дворники» и «смотрители» и служили Богу. Только в 1929 году дозналась красная власть, что директор музейный что-то мало атеистическую пропаганду ведет, монахов пригрел, мракобесие разводит, вот и сослали его в лагеря с остатками братии и игуменом Пафнутием.
А потом война грянула, шли здесь бои лютые — вся земля смоленская огнем была повыжжена, кровью да слезами полита. И много фашистам партизаны местные докучали, а штаб партизанский и склады размещались как раз в Болдинском монастыре. В отместку за это немцы, отходя в 1943 году, взорвали монастырь. И осталась от великой и славной обители только огромная груда камней XVI века.
На нее-то и пришел в 1989 году отец Антоний. Едва только построил он храм Князя Владимира в районном центре Сафоново, что в пятидесяти верстах от Болдина, как направили его сюда. Была здесь лишь одна колокольня, восстановленная в 1960-х годах реставраторами за красоту и древность. Первым делом отремонтировал отец Антоний маленький храмик Тихвинской иконы Божией Матери, что лучше всех сохранился, да под богослужения его приспособил, — верил он, что возрождение монастыря начинаться должно с возрождения молитвы. Так оно и получилось.
Собрались вскоре помощники, стали разбирать развалины, да строить заново, не глядели, что по мирским меркам дело представлялось безнадежным. И вот, в декабре 1997 года, посреди крепких, русских морозов, торжественно освятили вновь отстроенный огромный Введенский храм, двухэтажный. Восстанавливали все по чертежам Барановского, он этот храм еще целым видел, и по монастырю Болдину свой дипломный проект защищал. Так и соорудили точную копию XVI века, а двумя годами позже удалось и расписать его. Потом корпус настоятельский восстановили, кельи, где и живут теперь.
Ныне в обители уже 15 монахов, да столько же трудников. Помимо новых построек, хозяйства, да разбора завалов их же трудами посажен яблоневый сад, коим всегда славился монастырь, переиздано житие прп. Герасима, проводятся регулярные крещения и наставления в вере христианской местного населения, сего ради в монастырь едут со всей округи, даже где свои церкви есть… Но главное, конечно, не в этом, главное — в возрождении духовного делания, для которого в наш век всеобщего обмирщения потребно много больше усилий, чем в древности.
Не мирян это дело — судить о высоте равноангельного чина. То лишь духовно опытным людям ведомо. Но вот что можно сказать: удивительно теплые воспоминания остаются о тех из братии Болдина монастыря, с кем нам посчастливилось общаться. И о строгом отце Евмении, что не хотел помогать нам без благословения настоятеля, и о скромном послушнике Дионисие, это благословение для нас получившем, и об интеллигентном отце Зосиме, подробно беседовавшем с нами о древней и новой истории монастыря, и о сосредоточенном брате Сергие, подвезшем нас на обратном пути, и, конечно же, о самом отце Антоние — богатыре с огромной, с проседью бородой, и добрыми, внимательными глазами. От них всех веяло святой, бесхитростной и богомудрой простотой, непричастной к страстям грешного мира.
Мы стоим с отцом Зосимой под глубоким синим небом, между поднявшимся из праха Введенским храмом и огромными руинами Троицкого собора — он последний в очереди на восстановление. Льется из уст монашеских сказ о делах древних, о преподобном Герасиме, ветер теребит тонкую бородку, в очках яркое осеннее солнышко отражается. Улыбается отец Зосима и каждое слово исполнено любовью к монастырю, к каждому камушку, к каждому известному и безвестному его насельнику, к каждому, большому и малому событию.
Невольно глянешь, заслушавшись, — от монастырских стен, вдаль за речку Болдинку, лесок желтеет, жмутся друг к дружке избушки деревенских, поля просторные, земелька распаханная небу синему улыбается, а по нему облака плывут. Заглядишься — а то не облака вовсе, а дымы из труб химзавода, что из-за горизонта грязными кирпичными пальцами вверх тычут. Тревожное соседство, дымы разноцветные прямо на монастырские поля веют. Спрашиваем мы у батюшки: «вредно, должно быть, от такого дела и растениям, и животине монастырской, и самим братиям?» Нет, отвечает со скромной улыбкой отец Зосима, приезжали специально ученые, делали замеры и удивлялись — все показатели в норме.
И не только так оберегает Господь монастырь. Явлено новой братии за труды их два больших знамения, укрепляющих в подвигах и напоминающих о небесном заступничестве славного основателя монастыря.
Первое — это древний антиминс игумена Пафнутия, чудесным образом сохранившийся в годы безбожной власти и, по возрождении, снова оказавшийся в монастыре. Так знаменовано было духовное преемство между воспитанниками преподобного Герасима и новой братией.
О втором же знамении рассказ особый. Святые мощи старца Герасима более четырехсот лет под спудом почивали, как раз под каменным Троицким храмом. Многие тысячи паломников посещали то место с молитвами и поклонами. При закрытии же монастыря было решено большевиками устроить «освидетельствование» почитаемых мощей, т. е. осквернение, в порядке борьбы с «религиозным опиумом». Начали копать они под Троицким храмом. Прокопав метр, наткнулись на гробик. Дальше копать заленились, а то, что нашли, и объявили останками прп. Герасима Болдинского и перезахоронили их в другом месте. Однако верующие не поверили им, и место нового погребения «мощей» ими не почиталось. Уже в наше время это подтвердилось с научной стороны — в 1998 году экспертиза установила, что найденные коммунистами останки принадлежат пятилетнему ребенку.
В то время о. Антоний с братией вел расчистку руин взорванного храма Св. Троицы. Расчистив предел до уровня пола, было решено, с молитвенным дерзновением, продолжить копать. В этом году к делу подключились и археологи. Сантиметр за сантиметром проходили века, эпохи, история монастыря раскрывалась пред глазами, но все, с замиранием, ждали встречи с самим основателем.
И вот, на глубине более 3 метров от уровня пола начала ХХ века открылись всечестные останки преподобного Герасима Болдинского. Покоились они в большой выдолбленной колоде (в древности гробы такие были), а на ногах преподобного сохранилась кожаная обувка, самим же им и вытачанная. Был же Герасим кожешвец! Без малого полтысячелетья обувь его пережила в целости!
Случилось это великое и радостное событие 17 июля, а три дня спустя было дано официальное заключение по поводу принадлежности найденных останков преподобному Герасиму. Потому и митрополит Смоленский благословил 20 июля считать датой обретения его всечестных мощей.
Поместили мощи в возрожденном Введенском храме, под иконой, единственной сохранившейся от древнего монастыря. На иконе старец Герасим с Николаем Чудотворцем держат икону Казанской Заступницы нашей за Землю русскую — Богородицы. И в иконе этой ответы на все возможные прошения наша: и за Отечество, и за здравие ближних, и за путешествующих, и на защиту от разбойников и для самих разбойников помилование.
Внешне вроде все тоже в монастыре, а говорят, изменилось в невидимом что-то. Ни спокойнее, ни легче не зажили, но и не в этом радость. Царствие Божие ближе стало. Вот они — мощи, нетленные, благоухающие тому подтверждение. Было уже и исцеление от новообретенной святыни, паломницы одной, из Дорогобужа.
Ехали мы обратно через деревню. Измельчало Болдино, захирело, умирает оно, как и вся древняя крестьянская Русь. От двухсот дворов, что в царское время здесь стояли, ныне едва домов двадцать наберется, да и в тех старушки лишь век свой доживают, а в храм никто не зайдет, будто нет ничего рядом, если и вспомнят, то только молодость свою комсомольскую: «весело, мол, было, когда клуб в соборе был».
Проносятся за окном болдинские просторы, стены белые позади, позади уж и деревня, все ближе заводские трубы, но мысли все еще там, в храме, а душа даже не просто радуется, а ликует — бывает же и в наши дни такое чудо, чтобы прямо на глазах из грязи да груды строительного мусора вырос огромный красавец-монастырь, словно видимый залог того, что и души наши, осуетившиеся грехами могут по милости Божией также преобразиться.
Захотелось нам радостью этой поделиться с нашими друзьями. «Можно ли, — спрашиваем, — батюшка, приехать сюда к Вам попаломничать, может, группами даже, остаться подольше?» — «Конечно, приезжайте, — просто сказал отец Антоний, — всех примем, всем рады».

Rambler's Top100 Каталог Православное Христианство.Ру Рейтинг@Mail.ru