Русская линия
Православие.RuЕпископ Карасукский и Ордынский Филипп (Новиков)24.09.2012 

Детский ангел

Когда неделю назад мы опубликовали заметку о том, Владыка Филипп крестит детей в озере у с. Благодатноечто владыка Филипп, епископ Карасукский и Ордынский, поехал крестить детей с открытой формой туберкулеза, она имела такой успех, что мы поняли: людям очень не хватает хороших новостей. По нашей просьбе владыка рассказал нам об окромлении сирот и детей-инвалидов, втором крещении Сибири, бедных батюшках и честности с детьми.

— «Дети умирают, но к ним боятся приезжать», — так называлась та заметка на вашем сайте. Теперь мы хотим спросить вас — а сами-то вы не боитесь? Открытая форма туберкулеза заразна.

 — У нас получилось постепенное привыкание (смеется). У нас тут рядышком стоят три туберкулезных санатория, — и сначала мы ездили к детишкам, которые болеют обычным туберкулезом, мы с ними уже давно дружим. У кого-то из них происходит улучшение, а у кого-то — осложнение. И вот знаешь ты ребенка уже давно, а у него заболевание перешло в тяжелую форму… «Батюшка, хотим вас увидеть!» — ну что тут скажешь? Вот, набрался смелости, — пошли туда. Года два мы их уже посещаем.

 — Вы несколько лет были председателем отдела по духовному окормлению детей-сирот и детей инвалидов Новосибирской епархии, но и став епископом, продолжаете ездить к детям. Это ваша личная инициатива?

 — После того, как я стал архиереем, оказалось так, что большинство «моих» детским домов остались в чужой епархии. Работа это специфическая, не особо кто-то хочет ее вести, мы с митрополитом переговорили, и владыка был не против, что я буду по-прежнему, только в более свободном режиме, продолжать заниматься своими детишками.

 — Мы не знаем крупных фондов, — например, таких, как «Подари жизнь», — которые хотели бы прийти в детские психоневрологические интернаты. С чем, на ваш взгляд, это связано?

 — Такой вопрос был бы актуален лет, наверное, 8−10 назад. На сегодняшний день — я говорю о нашей Новосибирской области, — у домов, в которых живут дети-инвалиды, идеальное финансирование. У нас три таких детских учреждения, — в одном, если не ошибаюсь, 450 детей живут. У них все есть, — и прекрасное постельное белье, и телевизоры, и мягкие игрушки, и аквариумы, и птички. Кормят по пять раз в день.

Так что сейчас куда большая нужда именно в духовном окормлении. Потому что нету родителей. Одно дело взрослые воспитатели, нянечки, а совсем другое — батюшка: что-то родное, близкое.

 — Как приходят к вере такие дети? Легче или труднее, чем обычные?

 — Мы заметили такой парадокс: дети-инвалиды и детки из коррекционных интернатов, с олигофренией, шизофренией, с отсталостью в развитии, намного ближе и к Церкви, и к вере, и мгновенно воспринимают духовное воспитание и Таинства. С ними проще.

— Несколько лет вы участвовали в миссионерских поездках на корабле-церкви «Святой Андрей Первозванный». Когда это было?

 — Давно. Я приехал в епархию в 96-м, — значит, с 97-го года по 2000-й.

— Каким было это служение?

 — Если честно, раньше немножечко интересней было. Во-первых, было очень много некрещеных, — мы крестили по 100−200 человек в день.

К тому же в первую очередь мы крестили прибрежные деревни, а значит, очень часто приходилось совершать Крещение в реках. Вы только представьте — пристает корабль, вся деревня выходит на берег, идет оглашение, все заходят в воду, и совершается Крещение. В этом было ощущение апостольского служения.

Так мы покрестили все прибрежные деревеньки, и в последние годы получалось вот как: причаливаем к берегу, нам подгоняют автобус, и мы уезжаем километров за 150−200 вглубь от реки, крестим там в клубах, в каких-нибудь больницах, а бывало даже и на железнодорожных вокзалах.

Конечно, это тоже нужно, — люди не приедут из этих глубинок сами, — но пропало ощущение стихии, величия, мощи.

Такое крещение было у нас недавно в летнем детском лагере «Лесная поляна» в селе Благодатном, — как в первые рейсы нашего корабля.

Тогда ведь, можно сказать, вся Сибирь Крещение принимала, — за две недели плавания мы крестили от полутора до двух тысяч человек, а сейчас — 500−700.

Это и объяснимо, — каждый год корабль выходит в плавание, каждый год совершается крещение, так что сейчас мы больше окормляем, нежели крестим.

 — А вот по вашему уже очень многолетнему миссионерскому опыту, когда люди приходили в Церковь легче — тогда, в 2000-е или теперь?

 — Понимаете, в девяностые как занавесь, пелена спала у людей. Вот как плотина: держит-держит реку, а потом раз, и прорывается, — и хлынула вода.

В Центральной России это началось на 1000-летие Крещения Руси, — 88-й год-начало 90-х. А до Сибири все всегда докатывалось позже, — та же революция. Так что тут конец 90-х был таким, каким в Москве было начало 90-х.

Но зато теперь люди более осознанно приходят в Церковь. Если тогда был порыв, вдохновение, эмоции, то сейчас люди приходят, что-то почитав, разузнав, подготовившись. И из тех, кто приходит сегодня, наверное, больше людей остается в Церкви, чем из тех, кто крестился тогда.

Поток прошел, — тысячи людей! — а стал ли кто-то ходить в храм, вопрос.

 — Владыка, у нас тут в Центральной России, а точнее сказать, в Москве среди либерально настроенной, если так можно выразиться, интеллигенции ощущается некая антицерковная волна. А что у вас в Сибири?

 — У нас, слава Богу, нет — я вот буквально в воскресение на проповеди об этом говорил, — мы читаем в интернете о том, что у вас в Москве происходит, а у нас в Новосибирской области ни одного акта вандализма не было.

Молодежь у нас может, более консервативная. Или больше делом занята.

— Я даже не экстремистские выходки имела ввиду, а скорее настроения — в прессе или просто в какой-то части общества.

 — Тут такой момент. Не зря пословица говорит, что «какой поп — таков и приход».

То есть если батюшка на своем месте ведет хорошую работу, ни чем не опорочил Церковь, несет патриотическое служение, социальное в том числе, то люди настроены по отношению к нему положительно.

Другой аспект. Епархия наша — самая отдаленная и живет более чем скромно. Люди же это видят. Сидит владыка в кабинетике, ездит на машинке, с людьми ходит по улицам. Да хоть владыка, хоть батюшка, — чем он беднее, тем больше народ располагается к доверию. Это тоже очень важный фактор. Особенно в глубинке.

Тут друг за друга люди держатся еще. Вот такой пример я вам приведу — самый простой. В Москве, да даже и в Новосибирске это, наверно, трудно представить. Вот голосуешь ты на трассе, и любая машина сразу остановится. Не важно, кто едет, — глава региона ли, депутат, — и кто голосует, бабушка или парень. Поднял человек руку, — первая же машина останавливается и его сажает. У вас, наверное, в Москве это трудно представить?

 — Невозможно.

 — Вот видите. Тысячи машин едут в городе, и невозможно представить, чтобы одна остановилась и довезла тебя, да и еще и бесплатно. А здесь это обычное дело. Потому что сегодня ты не поможешь, а завтра не помогут тебе.

 — Мы читали, что вы были крещены еще в детстве. У вас была церковная семья?

 — Нет-нет-нет, у меня обычная светская советская семья! Мама в садике работала, папа всю жизнь — шофером, и как во многих советских семьях, они втихушку, тайно меня покрестили — по-моему, в Павлово-Посаде. Они до сих пор не очень-то церковные.

 — В 19 лет вы поступили в Московскую духовную семинарию.

 — Да, сразу после Химико-Технологического техникума.

 — Как же это произошло?

 — А как раз это был 91-й год. Я учился на последнем курсе. Куда устраиваться после техникума, непонятно. Кругом криминал — я же жил рядом с Люберцами, стрельба-пальба, разборки день-через-день. А я спортсменом был, — можно сказать, в какой-то мере мы принимали в этом участие (смеется). Заводы стали закрывать, распускать людей, часть ребят пошла в криминал, часть — в госструктуры.

А у нас как раз храм открыли — в г. Старая Купавна, где завод «Акрихин». И вот на последнем курсе нас стали в добровольно-принудительном порядке отправлять в этот храм на субботники, — батюшка, видно, попросил директора, — убирать территорию от мусора.

И как-то так одно к одному сложилось, познакомился я с батюшкой, и созрела такая мысль — пойти поучиться. Не думал даже тогда, что буду батюшкой — просто решил закончить семинарию.

 — Владыка, а когда у вас возникла тяга к окормлению детей, и не простых, а трудных?

 — Да видимо, это по жизни такой крест. Начать с того, что у меня мама в садике работала, — я все свое школьное детство при садике и был. В семинарии учился, в последние полтора года послушание — дали вести Закон Божий тоже в детском садике.

А уж когда приехал в Новосибирск. Первое время я жил у епископа Сергия (Соколова). Владыка целыми днями занят, — а я до обеда отслужил, приехал домой, и хожу, унываю, не знаю, чем заняться.

Его дом стоял в лесочке. А напротив — как раз 10-й детский дом. Вот с него-то все и началось, — времени свободного у меня было много, и я начал потихонечку туда ходить. А деток же переводят часто в другие детские дома. Приезжаешь, спрашиваешь — «а где Ваня?» А Ваня в восьмом детском доме теперь. «А Маша?» А Маша в двенадцатом.<

Я так в туберкулезный санаторий первый раз и попал, — приезжаю в детский дом, спрашиваю, а где вот та девочка Маша? А ее в туберкулезный санаторий забрали, она заболела. Пришлось туда ехать. Так, через детей, я потихонечку со всеми и знакомился.

, i>— Хочу вас спросить о проблеме усыновления детей. Многие боятся решиться на усыновление из-за возможной наследственности.

 — Сегодня основная проблема в детских домах называется так: «вторые отказы». Ребенка усыновили, а через какое-то время вернули обратно.

Берут маленького, игрушечка же, — красиво. А вот этот самый «второй отказ» происходит, когда ребенку исполняется 14−15−16 лет. В этом возрасте их возвращают обратно в детский дом.

У меня очень большой опыт общения и работы с детдомовскими детьми, и я хочу сказать вот что.

Во-первых, не надо детям ничего обещать. Начинает женщина ходить в детский дом — «я тебя заберу, скоро-скоро"… И вот ребенок ждет, уже всему детскому дому рассказал, что его скоро заберут, а она еще целый год документы оформляет.

Во-вторых, я считаю, что лучше так называемая гостевая семья. Могу сказать о себе: лето наступило, — я могу хоть пять, хоть сорок пять ребят взять к себе в монастырь. Они у меня отдыхают, едят, прыгают, веселятся. Конечно, ко мне каждый второй подходит — кто папой называет, кто батюшкой: «А ты меня усыновишь?»

Я их веду по жизни полностью, с пеленок, с первого класса до училища. Пожалуйста, я им говорю, в любое время приезжайте ко мне в монастырь, отдыхать или если есть проблемы. Но я им ничего не обещаю, чтобы не быть обманщиком, — нет, говорю, не заберу, но я буду тебя брать на каникулы.

Те же, кто все же на усыновление решился, должны сначала посоветоваться с врачами, убедиться, что у ребенка нет заболеваний, к которым они не готовы.

А то вот у нас одну девочку забрали, а у нее папа туберкулезник, и через полгода у нее самой начался туберкулез — как раз открытая форма. Ее вернули — она сейчас в санатории лежит.

Очень много «вторых отказов». Очень много.

 — То есть получается, что нужно не прекраснодушествовать, а напротив, максимально трезво подойти.

 — Да, сюсюканья не должно быть — это ж не игрушка, поиграли-выбросили, если что-то не понравилось. Конечно, родителей никто не заменит, но на сегодняшний день в наших детских домах просто шикарные условия, — это тоже надо понимать [речь идет о Новосибирской области, — прим. ред].

 — Есть еще одна проблема, о которой сейчас много говорят и пишут: так называемое расцерковление подростков. Почему это происходит?

 — Лет до 12−13 девушка — или молодой человек — считает себя ребенком, воспринимает все по-детски, а потому ощущение родителей, веры, Церкви переживается им в благоговении, в радости.

А вот после 13−14 лет начинается вот что — «я уже взрослый, что вы мной командуете, я должен сам определиться». А ведь он не живет в монастыре, правильно? Он ходит в обычную школу, в интернете сидит, общается со сверстниками.

И в какой-то момент он понимает, что никто из его окружения в храм не ходит, а он — ходит. На сегодняшний день ведь на 30 человек в классе обычной школы только — 3−4 ребенка воцерковленных.

Это возрастной барьер, ломка характера. И если нет Богоизбранности, — то есть того, что человек будет монахиней или святителем, — то эта ломка может моментом произойти.

И тут очень важно, чтобы родители повели себя правильно, не перегнули палку. А они наоборот начинают гнобить, давить, заставлять. И в результате у человека наступает озлобленность и противление.

 — Владыка, что в заключении нашей беседы вы могли бы пожелать всем нам, — всем, кому сегодня так не хватает хороших новостей, вроде той, с которой мы начали нашу беседу?

Пожелать хочу помощи Божией, крепкой веры. И еще — помнить, что чудо, оно всегда рядом, и те, кому надо помочь — тоже рядом с нами. Думаю, что самый счастливый человек — тот, кто других делает счастливыми. Или хотя бы просто им помогает.

Детская радость, улыбка в глазах. Ты знаешь, что тебя где-то ждут и ты кому-то очень нужен, — вот это, наверное, и понуждает всех нас идти на самопожертвование.

С епископом Карасукским и Ордынским Филиппом

беседовала Анастасия Рахлина

http://www.pravoslavie.ru/guest/56 210.htm


Rambler's Top100 Каталог Православное Христианство.Ру Рейтинг@Mail.ru