Русская линия
Вера-Эском Нина Меркулова,
Игорь Иванов
09.07.2012 

Сокровище эмиграции

После революции многие из тех, кто не принял власть Советов, были вынуждены стать изгнанниками. «Позади поруганная Россия, ряд дорогих могил, разбитые надежды… Впереди — неизвестность. Но милостив и справедлив Господь», — сказал, покидая Родину, последний главнокомандующий Русской Армии Пётр Николаевич Врангель…

Уютный мирок

 — Отец мой — эмигрант первого поколения, белый офицер, —Поручик Дмитрий Иванов рассказывает Нина Дмитриевна Меркулова (в девичестве Иванова). — Он прошёл Первую мировую и гражданскую войны, был награждён Георгиевским крестом. В начале 20-х годов прошлого века вместе с другими русскими офицерами оказался в Польше. Здесь образовали общину, чтоб сохранить русский язык и культуру… Отец работал в проектном отделе магистрата землемером, он же стал её председателем. Община выросла вокруг Церкви, которая помогала русским эмигрантам сохранять национальную идентичность. Так было везде — во Франции, в Южной Америке… Мы пели одни те же песни, праздновали русские праздники, нам преподавали литературу и историю России.

В начале 1937 года наша колония в Торуне, как и вся русская эмиграция, готовилась отметить 100-летнюю годовщину со дня гибели А. С. Пушкина. После торжественной панихиды в нашей церкви по «убиенному Рабу Божьему Александру» вечером в арендованном зале «Двор Артуса» был устроен Пушкинский праздник. После доклада о творчестве поэта была представлена «живая картина», где я — а было мне тогда семь лет — в костюме боярыни читала стихотворение «Подруга дней моих суровых.». Няню представляла бывшая сестра милосердия Добровольческой Армии тётя Таня, Пушкина — сын нашего церковного старосты Борис. Помню фото: сидит «Пушкин», «няня» вяжет что-то, а на переднем плане — я. Потом в газете появилось сообщение, что Ниночка Иванова прекрасно прочла стихи. Третьим номером художественной программы была сцена из драмы «Борис Годунов», где старец Пимен провозглашает: «Последнее моё сказание — и летопись окончена моя.» Старца играл наш церковный староста Георгий Иванович. Эти предвоенные годы были, пожалуй, самыми безоблачными в нашей жизни. Мы с сестрой учились в польской частной школе Святой Терезы, ходили на занятия в читальню «Православного братства», где Матрёна Ефимовна Карпович обучала нас русской письменности и истории.

 — Родители приложили немало усилий, чтобы сплотить нас, Семья Ивановых в Польше. 30-е гг.— вступает в разговор брат Нины Игорь Дмитриевич. — Они организовывали всевозможные вечера, посвящённые знаменательным событиям национальной культуры. Причём участвовали в спектаклях и выступлениях все дети, от пятилетних малышей до самых старших, — никто не был лишним. Мы с Ниной ещё не ходили в школу, но вместе с гимназистами старших классов, невзирая на разницу в возрасте, были одной большой русской молодёжной семьёй.

И это касалось не только светской жизни; не менее содержательной была и жизнь церковная. Все мы соучаствовали в богослужениях. Для каждого из нас сшиты были стихари и, прислуживая священнику в алтаре, мы воспринимали это как особую честь. Некоторые пели в церковном хоре, и все несли хоругви во время крестного хода. Между прочим, наша церковь была освящена 27 февраля 1927 года во имя Николая Чудотворца, в то самое время, когда в СССР при равнодушии населения, «просвещаемого» безбожной властью, разрушались древние храмы, свидетели великой истории нашего Отечества. На родине — разрушали, а эмиграция, находясь в тяжелейших условиях, создавала храмы, библиотеки, дома для престарелых и инвалидов, выпускала журналы, газеты…

Наиболее близкие отношения сложились у нас с детьми из семей, принимавших самое активное участие в церковной и общественной жизни нашей русской колонии. В первую очередь, это были семьи настоятеля отца Вячеслава, нашего бессменного церковного старосты Георгия Ивановича, бывших офицеров Белой армии: Василия Васильевича Рябова, Николая Николаевича Шеломова, Георгия Николаевича Варламова, Константина Константиновича Григорьева, а также Миллеров, Пахутко, Сиренко, Заржецких и других. Их дети и составляли костяк нашей «молодой эмиграции».

Помню Страстную неделю, когда все богослужения в полумраке,Отец Григорий Курылас освящает воду а песнопения пронизаны скорбью и печалью. Накануне Пасхи — погребение Господне, немногочисленные огни лампад и свечей тускло освещают нашу большую церковь. И вот клир, священник, хор и мы, прихожане, выходим из тёмной церкви на крестный ход. Обойдя три раза церковь, останавливаемся у закрытых дверей. В тишине звучит возглас священника: «Христос Воскресе!» Хор громко, с торжествующей радостью вторит священнику — поёт пасхальный тропарь, открываются двери храма и — о чудо! — церковь сияет! Вся в огнях, нарядная, она встречает нас. Чувство потрясения, торжества, светлой радости сохранилось в моей памяти, как самое важное и чистое воспоминание детства.

Очень торжественно и по-летнему радостно праздновалась в нашем приходе Троица. В этот день у всех на лацканах пиджаков, а у женщин на жакетах были прикреплены миниатюрные букетики цветов. Когда мы в Троицын день находились на даче, папа сам с большим вкусом изготовлял эти букетики из садовых цветов и прикреплял их на праздничную одежду.

Перед большими праздниками мама с прихожанками убирали церковь, начищали до блеска подсвечники, украшали цветами иконы. Почему-то мы не смущались своих школьных товарищей-поляков и после «Двенадцати Евангелий» несли через весь город «святой огонь», чтобы дома зажечь от него лампаду перед образом Христа Спасителя. А по пути на Рождественскую службу мама указывала нам, детям, на звезду и говорила, что там — Вифлеемская звезда, которая и приведёт нас к месту рождения Христа — в церковь.

Теперь, на закате жизни, становится понятным всё значение и смысл для души ребёнка этого «духовного образования», что так естественно и ненавязчиво было передано нам мамой — женщиной с четырьмя классами церковно-приходской школы. Она сумела, благодаря естественному для людей той России православному образу жизни, привить любовь к нашей многострадальной Родине и её историческому прошлому. Низкий, низкий поклон ей за это и вечная благодарная память!

Русская песня на чужбине

 — Как мы приобщались к русской жизни? — словно вопрошает Игорь Дмитриевич своё прошлое. — Как ни странно это может показаться — через хоровое пение. Не хочется, чтобы это прозвучало как-то надуманно, но скажу: русские песни, начиная с колыбельных и церковных песнопений, народных и застольных, романсов и военно-патриотических царской армии, которые пелись в нашей семье близкими по духу русскими людьми, впитывались нашими душами и стали неотъемлемой частью восприятия и ощущения Родины. Какие сложные чувства испытывали мы, когда через песню пытались увидеть, ощутить и понять Россию, которую тогда ещё из нас, молодых, никто не видел и не знал! Как в нашем воображении рисовались картины её природы, быта, истории!

Пели мы всегда с чувством и наслаждением, вкладывая в песню всю душу. Пели всегда много: и военные, и застольные, и народные, и романсы, и наши, эмигрантские. Вот запевает кто-то старинную студенческую застольную:

Из страны, страны далёкой, с Волги-матушки широкой,

Ради вольного труда, ради вольности весёлой — собралися мы сюда!

Пьём с надеждою чудесной из бокалов полновесных,

Первый тост — за наш народ, первый тост — за наш народ,

За святой девиз «Вперёд!».

Вспомним сёла, наши нивы, наши храмы и посады

И в стране, стране чужой, мы пируем пир весёлый

И за Родину мы пьём!

Мы действительно чувствовали себя молодыми людьми, временно покинувшими Родину, в которую «с надеждой чудесной» вернёмся. Голоса у всех ребят и девушек были хорошие, слух отличный (ведь многие пели в церковном хоре), и какое это было счастье — излить душу в родной русской песне! Кто-то утрёт слезу, навернувшуюся на глаза, кто-то всхлипнет. Незабываемое время!

Часто бывали мы друг у друга в гостях. Трудами отца и мамы, наша маленькая дача приобрела уютный вид и стала не только любимым местом проживания всей семьи, но и местом постоянных встреч с друзьями. Утром, ещё в пижамах, мы выбегали в сад, и нам казалось, что большего счастья в мире просто не существует.

Когда же праздновались чьи-то именины или какие-то православные праздники, то в гости приглашалась вся наша компания. После угощения как-то сами собой начинали звучать песни.

Когда родители приглашали своих знакомых, то дети этих знакомых приходили тоже. Нам ставили в отдельной комнате угощение, и мы там играли. Но вот наступал момент, когда кто-то провозглашал здравицу в честь именинника, и слышалось мощное: «Многая лета!» Но вот спели многолетие, и пошло: «Степь да степь кругом…», «Вечерний звон», «Жило двенадцать разбойников», «Замело тебя снегом, Россия», «Молись, кунак». Вся молодёжь, конечно уже вместе с взрослыми, поёт от души — только бы не сфальшивить!

А потом сольные выступления — у каждого были любимые песни, которые только он или она могли петь так, как никто другой. Вот поёт Таля, дочь о. Вячеслава: «Звёзды мои, звёздочки, полно вам блистать!» Или песня, которую прекрасным голосом пел о. Вячеслав: «За Уральским хребтом, за рекой Иртышом, на далёких отрогах Алтая.». А вот Мария Эдгардовна, жена церковного старосты: «Не шей ты мне, матушка, красный сарафан!». У нашей мамы была своя любимая песня: «Вот вспыхнуло утро, румянятся воды, над озером быстрая чайка летит». Как грустно, что всё это духовное богатство не только не востребовано, а, к сожалению, предано забвению.

Крушение

 — Даже через 50−70 лет после разгрома русской общины в Торуне, когда разбросало нас по разным странам, мы остаёмся родными друг другу людьми, — уверен Игорь Дмитриевич. — И не только потому, что у нас было общее детство и юность, а потому, что не изменили своим убеждениям до сих пор. Историческое развитие нашей страны только подтверждает верность наших убеждений.

Некоторые русские офицеры были женаты на польках, а некоторые русские женщины были замужем за поляками или немцами, но дети из этих семей приходили в церковь, были православными. А их матери (польки и немки) и отцы (поляки и немцы) бывали в нашей русской семье. Мы не только не ассимилировались, но, наоборот, русифицировали наше окружение. Вспоминаю, как мой школьный товарищ — поляк Анджей Аффельдт — часто приходил к нам в храм, и, бывая у нас в гостях, проникся глубокой искренней любовью ко всему русскому. Спустя 30 лет после нашего отъезда в СССР он приезжал ко мне в гости в Москву и неизменно подчёркивал, какое большое впечатление на него произвела церковная и светская культура русских людей в Торуне. А ведь мы в Польше считались отнюдь не привилегированной нацией. Помню, как меня просили выйти из класса, когда приходил ксёндз для обучения католическому закону Божьему, и я ходил по школьному коридору, пока не закончится урок.

Бывало, нет-нет и крикнет мне кто-нибудь вдогонку бранное слово — «rusek» (т. е. русский). Конечно, это отталкивало нас друг от друга, но всё же у меня было много друзей среди поляков, а обиды как-то забывались. Думается, секрет был прост: мы, не осознавая этого, чувствовали свою особость.

22 июня 1941 года в странах, оккупированных фашистскими войсками, начались аресты русских эмигрантов. Одновременно фашисты развернули агиткампанию, призывая вступать в воинские части. Однако большинство осталось верными Отечеству. Многие эмигранты вступали в ряды Сопротивления и антифашистские организации.

Весна 1945 года вместе с Победой принесла надежду вернуться на Родину. Указом Верховного Совета СССР от 10 ноября 1945 г. многим русским было предоставлено право получения советского гражданства. Но некоторые эмигранты оказались в Союзе не по своей воле, а в результате экстрадиции, то есть выдачи их другим государством без учёта пожеланий самих выдаваемых. Такая участь постигла отца Нины Дмитриевны и Игоря Дмитриевича — его арестовали и отправили в лагеря Заполярной Воркуты.

 — Когда в 1945 году в город вошли передовые части советских войск, папа их встречал, — продолжает Нина Дмитриевна. — Мама угощала их, всё прекрасно было, папа так счастлив был, потому что мы все мечтали вернуться в Россию — так были воспитаны… А через несколько дней подъехала машина, вышли двое в кожанках и увели папу. Больше мы его не видели. Потом в комендатуре нам сказали: «Теперь вы можете с ним увидеться только в России». И мы — мама, брат, которому было 17 лет, и я, 15-летняя — решили: надо ехать.

И это несмотря на те тревожные знаки, которые мы заметили с приходом Красной армии. Можно было увидеть такую картину: к комендатуре подходит советский военнопленный — измученный старик в лохмотьях. На посту стоит молодой солдат и, направляя на него штык винтовки, говорит: «Ах ты предатель, ты в плену был!» И ведёт его в советский концлагерь.

По договору между Украиной и Польшей украинцы с польским гражданством могли вернуться на Украину, а поляки из СССР — в Польшу. Мы были не украинцами, но решили ехать. Отправились в Николаев, затем в Углич, разыскали родных по линии отца в Москве и перебрались туда. В 17 лет я бросила школу, устроилась в проектный институт чертёжницей, получила комнатку в бараке за городом. Я работала, с отличием окончила техникум химической промышленности, поступила в университет и стала работать в Академии наук. Брат в 1947-м тоже поступил в московский институт.

Удивительно, как мы выжили в тех условиях, не имея ни средств, ни знакомых, не зная о том, как жила страна. То, что мы приехали из-за границы, уже было минусом. Я год не могла заполнить анкету и устроиться на работу.

Мы переписывались с папой и узнали некоторые подробности о его жизни. После тяжёлого этапа он оказался в Воркуте, работал в проектном отделе, прислал даже маленький гербарий: «Моей дочке — дары северной тундры». В 1953 году, когда их переводили в «Речлаг», выжили немногие, а папе было уже 60 лет. Если бы он ещё ненадолго остался в Воркуте, то вернулся бы к нам.

Только в конце восьмидесятых Нине Дмитриевне удалось побывать там, где жил и отошёл к Богу отец. В 1993 году она приехала в Воркуту и поставила крест — памятник всем пострадавшим в годы репрессий.

 — В архивах я нашла документы, которые помогли восстановить биографию отца и отыскать то заброшенное кладбище, где он был погребён.

С самого основания «Мемориала» я участвовала в его работе, и через меня проходили письма репрессированных. Они рассказывали о своём жизненном пути, спрашивали, как им жить дальше. Я отвечала, что им делать, чтобы получить реабилитацию, и создавала архив. Кроме того, пыталась разыскать тех, кто мог быть связан с отцом. Письма было настолько тяжело читать, что я даже заболела. Вот одна из историй.

Колыма. Зима. В лагере пала лошадь; голод был страшный, поэтому её тут же растащили по кускам. Под утро — проверка. На верхних нарах лежал молоденький студент, который к проверке не спустился. Когда полезли наверх, то нашли его уже мёртвого, в руках он держал лошадиное копыто, прижатое к губам. Это всё, что он смог оторвать. И в таком состоянии умер.

Связь времен

 — Пытаясь осмыслить наши детские и юношеские годы, прошедшие в кругу друзей — сыновей и дочерей белых эми-грантов, — говорит Нина Дмитриевна Меркулова, — я испытываю чувство благодарности судьбе за то тепло, которое до сих пор, по прошествии 60−70 лет, продолжает согревать наши сердца и души. Хотя «уж многих нет, а те далече».

Главное (это я сейчас понимаю) — то, что у нас не было «конфликта поколений», но была полная преемственность нами, молодёжью, убеждений и образа мыслей наших отцов и матерей. Никакой проблемы «отцов и детей» в вопросах веры, верности идеалам Белого движения, традициям дореволюционной России не было. Всё это естественно вошло в наше сознание, вызывая гордость за наших родителей, за их преданность своим убеждениям, их подвиг.

Записал Владимир КРИВЦУН

Фото из архива Н. Д. Меркуловой

http://www.rusvera.mrezha.ru/662/6.htm


Rambler's Top100 Каталог Православное Христианство.Ру Рейтинг@Mail.ru