Русская линия
Православие.Ru Екатерина Куликова21.11.2001 

ПРАЗДНИКИ, РАДОСТИ, СКОРБИ ИВАНА ШМЕЛЕВА

Шмелев, может быть, самый глубокий писатель русской послереволюционной эмиграции, да и не только эмиграции… писатель огромной духовной мощи, христианской чистоты и светлости души. Его «Лето Господне», «Богомолье», «Неупиваемая Чаша» и другие творения — это даже не просто русская литературная классика, это, кажется, само помеченное и высветленное Божьим духом.
— В. Распутин

В «Лете Господнем» читателя поражает сходство ощущений, описываемых автором, с чувствами человека, начинающего церковную жизнь — тоже все впервые, все новое! Но не одни новоначальные христиане обращаются к этой книге. «Лето Господне» по сути является энциклопедией жизни православного человека — не только и не столько обрядов или быта, сколько веры и чувств. Русский философ И. Ильин недаром писал: ««Лето Господне» — благоухает навек. Не забудется, пока Россия будет"[1].
Однако, когда мы перейдем от светлых, напоенных радостью страниц «Лета Господня» к реальной жизни Ивана Шмелева и узнаем, в каких условиях создавались главы «Праздников» или «Богомолья», мы поразимся исключительному обилию испытаний и страданий, перенесенных Шмелевым. Он сам осознавал эту парадоксальность собственного творчества: «Оглядываюсь: как я мог написать ее /книгу — Е.К./?! Если бы Вы знали, как я страдал, как был близок к утрате себя, были дни, когда я чувствовал, что пропадаю, идет на меня тьма, ужас… потеря рассудка./…/И вот, Господь сохранил. Я нашел себя. О, сколько усилий! Меня, может быть, «Богомолье» спасало, «Лето Господне»».[2]
Почему же он так горько отзывается о тех днях, когда он творил свое радостнейшее произведение? Только вглядываясь в жизнь Шмелева, можно увидеть, до какой степени она — сочетание пасхальной радости и страданий, несения своего креста. Крест фигурировал в жизни Шмелева с самого детства: «Как-то приехала матушка от Троицы. Была она у батюшки Варнавы, и он сказал ей: «А моему… - имя мое назвал, крестик, крестик…» Это показалось знаменательным: раза три повторил, словно втолковывал… «а моему… крестик, крестик!» /…/ - «А тебе вот крестик велел, да все повторял. Тяжелая тебе жизнь будет, к Богу прибегай!» — не раз говорила матушка. И мне делалось грустно и даже страшно. Сбылось ли это? Сбылось"[3]. При этом в жизни Шмелева было много чудесного: начиная от этого провидения преподобным Варнавой Гефсиманским будущих страданий писателя и его же предсказаний, что Шмелев превознесется своим талантом (о чем речь далее) до чудесного исцеления по молитвам преподобному Серафиму Саровскому — уже в эмиграции.

+ + +


Разные этапы биографии Шмелева совпадают с разными этапами его духовной жизни. Принято делить жизненный путь писателя на две кардинально отличающиеся половины — жизнь в России и в эмиграции. Действительно, и жизнь Шмелева, и его умонастроение, и манера писательства самым сильным образом изменились после революции и тех событий, которые писатель пережил в период гражданской войны: расстрел сына, голод и нищета в Крыму, отъезд за границу. Однако и до отъезда из России и в эмигрантской жизни Шмелева можно выделить несколько других таких же резких поворотов, касавшихся в первую очередь его духовного пути.
Прадед Шмелева был крестьянин, дед и отец занимались в Москве подрядами. Размах мероприятий, которые организовывал в свое время отец писателя, можно представить по описаниям в «Лете Господнем».
Иван Сергеевич Шмелев родился 21 сентября (3 октября) 1873 года. Когда Шмелеву было семь лет, умер его отец — человек, игравший главную роль в жизни маленького Ивана. Мать Шмелева Евлампия Гавриловна не была ему близким человеком. Насколько охотно всю жизнь потом он вспоминал отца, рассказывал о нем, писал, настолько же неприятными были воспоминания о матери — женщине раздражительной, властной, поровшей шаловливого ребенка за малейшее нарушение порядка.
О детстве Шмелева все мы имеем самое ясное представление по «Лету Господню» и «Богомолью"… Две основы, заложенные в детстве, — любовь к Православию и любовь к русскому народу — собственно и сформировали на всю жизнь его мировоззрение.
Писать Шмелев начал, еще учась в гимназии, а первая публикация пришлась на начало пребывания на юридическом факультете Московского университета. Однако как ни счастлив был юноша увидеть свое имя на страницах журнала, но «… ряд событий — университет, женитьба — как-то заслонили мое начинание. И я не придал особое значение тому, что писал"[4].
Как это часто происходило с молодыми людьми в России начала ХХ века, в гимназические и студенческие годы Шмелев отошел от Церкви, увлекаясь модными позитивистскими учениями. Новый поворот в его жизни был связан с женитьбой и парадоксально со свадебным путешествием: «И вот мы решили отправиться в свадебное путешествие. Но — куда? Крым, Кавказ?.. Манили леса Заволжья, вспоминалось «В лесах» Печерского. Я разглядывал карту России, и взгляд мой остановился на Севере. Петербург? Веяло холодком от Петербурга. Ладога, Валаамский монастырь?.. туда поехать? От Церкви я уже шатнулся, был если не безбожник, то никакой. Я с увлечением читал Бокля, Дарвина, Сеченова, Летурно… стопки брошюр…где студенты требовали «о самых последних завоеваниях науки». Я питал ненасытную жажду «знать». И я многое узнавал и это знание уводило меня от самого важного знания — от источника Знания, от Церкви. И вот в каком-то полубезбожном настроении, да еще в радостном путешествии, в свадебном путешествии, меня потянуло… к монастырям!"[5].
Перед отъездом в свадебное путешествие Шмелев с женой направляются в Троице-Сергиеву Лавру — получить благословение у старца Варнавы Гефсиманского. Однако не только на предстоявшее путешествие благословил старец Шмелева. Преподобный Варнава чудесным образом провидел будущий писательский труд Шмелева; то, что станет делом всей его жизни: «Смотрит внутрь, благословляет. Бледная рука, как та в далеком детстве, что давала крестик. /…/ Кладет мне на голову руку, раздумчиво так говорит: «превознесешься своим талантом». Все. Во мне проходит робкой мыслью: «каким талантом… этим, писательским?"[6]
Путешествие на Валаам состоялось в августе 1895 года и стало толчком к возвращению Шмелева к церковной жизни. Значительную роль в этом повторном воцерковлении Шмелева играла его жена Ольга Александровна, дочь генерала А. Охтерлони, участника обороны Севастополя. Когда они познакомились, Шмелеву было 18 лет, а его будущей супруге — 16. В течение последующих 50 с лишним лет, вплоть до смерти Ольги Александровны в 1946 году они почти не расставались друг с другом. Благодаря ее набожности он вспомнил свою детскую искреннюю веру, вернулся к ней уже на осознанном, взрослом уровне, за что всю жизнь был жене признателен.
Ощущения человека, от маловерия и скептицизма поворачивающегося к познанию Церкви, монашеской жизни, подвижничества, отражены в серии очерков, которые были написаны Шмелевым сразу по возвращении из свадебного путешествия (позже уже в 30-х годах в эмиграции они были переписаны заново). Само название книги — «Старый Валаам» — подразумевает, что Шмелев пишет об уже утраченном, о мире, который существовал только до революции, но, тем не менее, все повествование очень радостное и живое. Читатель не просто видит яркие картины природы Ладоги и монастырского быта, а проникается самим духом монашества. Так, в нескольких словах описывается Иисусова молитва: «Великая от этой молитвы сила, — говорит автору один из монахов, — но надо уметь, чтобы в сердце как ручеек журчал… этого сподобляются только немногие подвижники. А мы, духовная простота, так, походя пока, в себя вбираем, навыкаем. Даже от единого звучанья и то может быть спасение».[7]
То что в книге Шмелева содержится не просто перечень поверхностных впечатлений автора, а богатый материал, знакомящий читателя со всеми сторонами Валаамской жизни — от устава старца Назария до технического устройства монастырского водопровода, — объясняется его подходом к творчеству в целом. Во время написания и «Старого Валаама», и «Богомолья», и своего последнего романа «Пути Небесные», Шмелев прочитывал груды специальной литературы, пользуясь библиотекой Духовной академии, постоянно изучая Часослов, Октоих, Четьи-Минеи, так что в конечном итоге легкость и изящество стиля его книг сочетается с их громадной информативностью.
Первые литературные опыты Шмелева были прерваны на десять лет повседневной жизнью, заботами о хлебе насущном, необходимостью содержать семью. Однако не следует думать, что они прошли для писателя абсолютно бесследно. В «Автобиографии» он характеризует это время следующим образом: «…поступил на службу в казенную палату. Служил во Владимире. Семь с половиной лет службы, разъезды по губернии столкнули меня с массой лиц и жизненных положений. /…/ Служба моя явилась огромным дополнением к тому, что я знал из книг. Это была яркая иллюстрация и одухотворение ранее накопленного материала. Я знал столицу, мелкий ремесленный люд, уклад купеческой жизни. Теперь я узнал деревню, провинциальное чиновничество, фабричные районы, мелкопоместное дворянство"[8].
Кроме того, дар писательства, искра Божья всегда ощущались Шмелевым, даже когда он годами не подходил к письменному столу: «кажется мне порой, что я не делался писателем, а будто всегда им был"[9]. Поэтому так органично произошло вхождение Шмелева в литературную жизнь России предреволюционной поры. Опубликовав в 1905—1906 годах после долгого перерыва ряд рассказов «По спешному делу», «Вахмистр», «Жулик», остроумный и бесхитростный Иван Сергеевич быстро стал в кругу литераторов человеком авторитетным, с мнением которого считались и самые привередливые критики.
Период до 1917 года был достаточно плодотворным: опубликовано огромное количество рассказов, включая повесть «Человек из ресторана», принесшую писателю мировую известность.


+ + +


Драматизм событий в России начала ХХ века Шмелев и его жена почувствовали с началом первой мировой войны, проводив в 1915 году на фронт единственного горячо любимого сына Сергея. Шмелев тяжело переживал это, но, естественно, никогда не сомневался в том что его семья, как и все другие должна, выполнить свой долг перед Россией. Возможно, уже тогда у него были страшные предчувствия касательно участи сына. Ухудшение в состоянии духа Шмелева наблюдали его друзья, в частности Серафимович, отмечавший в одном из писем в 1916 году: «Шмелев чрезвычайно подавлен отъездом сына на военную службу, был нездоров"[10]. Практически сразу после революции Шмелевы переезжают в Крым, в Алушту — место, с которым оказались связаны самые трагические события в жизни писателя.
Сын, вернувшийся из Добровольческой армии Деникина больным и лечившийся от туберкулеза в госпитале в Феодосии, в ноябре 1920 года был арестован чекистами распоряжавшегося тогда в Крыму Бела Куна. Почти три месяца больной юноша провел в перенаселенных и смрадных арестантских подвалах, а в январе 1921 его, как и сорок тысяч других участников «Белого движения», расстреляли без суда и следствия — при том что официально им была объявлена амнистия! Подробностей этого расстрела граждане «страны Советов» так и не узнали.
Долгое время Шмелев имел самые противоречивые сведения о судьбе сына, и, когда в конце 1922 года, приехал в Берлин (как полагал, на время) он писал И.А. Бунину: «¼ % остается надежды, что наш мальчик каким-нибудь чудом спасся"[11]. Но в Париже его нашел человек, сидевший с Сергеем в Виленских казармах в Феодосии и засвидетельствовавший его смерть. Сил возвращаться на родину у Шмелева не было, он остался за границей, переехав из Берлина в Париж.


+ + +


Трагедия эмиграции нами уже почти забыта, потери России, с одной стороны, и муки оставшихся без Родины и средств к существованию, с другой, редко фигурируют сейчас на страницах прессы или исторических трудов. Именно произведения Шмелева напоминают о том, как много Россия потеряла. Важно, насколько четко Шмелев осознает, что многие люди, оставшиеся в России, приняли мученический венец. Он ощущает жизнь эмигрантов как ущербную в первую очередь потому, что в эмиграции упор ставится на личное выживание каждого: «Почему же теперь… покой? — восклицает героиня одного из его рассказов, — Ясно, что тогда те жертвы, миллионы замученных и павших — не оправданы./…/Мы проливали кровь в боях, те — в подвалах! И продолжают. К нам вопиют мученики"[12].
Тем не менее, Шмелев не оставался в стороне от насущных проблем русской эмиграции, что отражено в многочисленных публицистических работах писателя. В первую очередь, среди них выделяются призывы о помощи инвалидам Белой армии, жившим в эмиграции почти в полной нищете и забвении. Кроме того, Шмелев активно сотрудничал в журнале «Русский колокол», издаваемом Иваном Ильиным. Это был один из немногих журналов в русской эмиграции с патриотическим и православным уклоном.
Поддержка и помощь Ильина действительно были очень значительны для Шмелева. Он не просто писал ему ободряющие письма и пропагандировал в своих статьях и выступлениях произведения Шмелева. Ильин взял на себя самый тяжелый труд — поиск издателей, переписку с ними, обсуждение возможных условий. Когда в 1936 году Шмелевы собирались на отдых в Латвию (поездка не состоялась из-за внезапной болезни и смерти Ольги Александровны), Ильин занимался практически всеми организационными вопросами, договаривался о серии вечеров, которые Шмелев должен был дать проездом в Берлине. Забота его простиралась до того, что он оговаривал диетическое меню для Шмелева в том пансионате, где писатель собирался остановиться! Поэтому недаром Ильин шуточно переделал известные пушкинские строки:
Слушай, брат Шмелини, Как мысли черные к тебе придут, Откупори шампанского бутылку Иль перечти — ильинские статейки о тебе…
Однако тяжесть эмигрантской жизни для семьи Шмелевых усиливалась постоянной скорбью: «Нашу боль ничто не может унять, мы вне жизни, потеряв самое близкое, единственное, нашего сына"[13].
При этом огромную массу сил и времени у Шмелева отнимали заботы о самых насущных нуждах: что есть, где жить! Из всех писателей-эмигрантов Шмелев жил беднее всех, в первую очередь, потому, что менее других умел (и хотел) заискивать перед богатыми издателями, искать себе покровителей, проповедовать чуждые ему идеи ради куска хлеба. Существование его в Париже без преувеличения можно назвать близким к нищете — не хватало денег на отопление, на новую одежду, отдых летом.
Поиск недорогой и приличной квартиры шел долго и был чрезвычайно утомительным: «Отозван был охотой за квартирой. Устали собачьи — нечего. Не по карману. Куда денемся?! /…/ Поглядел на мою, вечную… /т.е. Ольгу Александровну, жену И. Шмелева — Е.К./ до чего же истомлена! Оба больные — бродим, нанося визиты консьержкам./…/Вернулись, разбитые. Собачий холод, в спальне +6 Ц. Весь вечер ставил печурку, а угля кот наплакал"[14].
Тем не менее, в конечном итоге французская эмигрантская жизнь Шмелевых по-прежнему напоминала жизнь старой России, с годовым циклом православных праздников, со многими обрядами, кушаньями, со всей красотой и гармонией уклада русской жизни. Православный быт, сохранявшийся в их семье, не только служил огромным утешением для самих Шмелевых, но и радовал окружающих. Неизгладимое впечатление все подробности этого быта произвели на племянника Шмелевых Ива Жантийома-Кутырина, который, будучи крестником писателя, частью стал заменять ему потерянного сына.
«Дядя Ваня очень серьезно относился к роли крестного отца… - пишет Жантийом-Кутырин, — Церковные праздники отмечались по всем правилам. Пост строго соблюдался. Мы ходили в церковь на улице Дарю, но особенно часто — в Сергиевское подворье"[15]. «Тетя Оля была ангелом-хранителем писателя, заботилась о нем, как наседка… Она никогда не жаловалась… Ее доброта и самоотверженность были известны всем. <…> Тетя Оля была не только прекрасной хозяйкой, но и первой слушательницей и советчицей мужа. Он читал вслух только что написанные страницы, представляя их жене для критики. Он доверял ее вкусу и прислушивался к замечаниям"[16].
К Рождеству, например, в семье Шмелевых готовились задолго до его наступления. И сам писатель, и, конечно, Ольга Александровна, и маленький Ив делали разные украшения: цепи из золотой бумаги, всякие корзиночки, звезды, куклы, домики, золотые или серебряные орехи. Елку наряжали в эмиграции многие семьи. Рождественская елка в каждой семье сильно отличалась от других. Во всякой семье были свои традиции, свой секрет изготовления елочных украшений. Происходило своего рода соперничество: у кого самая красивая елка, кому удалось придумать самые интересные украшения. Так, и потеряв родину, русские эмигранты находили ее в хранении дорогих сердцу обрядов.


+ + +


Следующая колоссальная утрата произошла в жизни Шмелева в 1936 году, когда от сердечного приступа умерла Ольга Александровна. Шмелев винил себя в смерти жены, убежденный, что, забывая себя в заботах о нем, Ольга Александровна сократила собственную жизнь. Накануне смерти жены Шмелев собирался ехать в Прибалтику, в частности, в Псково-Печерский монастырь, куда эмигранты в то время ездили не только в паломничество, но и чтобы ощутить русский дух, вспомнить родину.
Поездка состоялась спустя полгода. Покойная и благодатная обстановка обители помогла Шмелеву пережить это новое испытание, и он с удвоенной энергией обратился к написанию «Лета Господня» и «Богомолья», которые на тот момент были еще далеки от завершения. Окончены они были только в 1948 году — за два года до смерти писателя.
Пережитые скорби дали ему не отчаяние и озлобление, а почти апостольскую радость для написания этого труда, той книги, про которую современники отзывались, что хранится она в доме рядом со Святым Евангелием. Шмелев в своей жизни часто ощущал ту особую радость, которая дается благодатью Духа Святого. Так, среди тяжелой болезни ему почти чудом удалось оказаться в храме на пасхальном богослужении: «И вот, подошла Великая Суббота… Прекратившиеся, было, боли поднялись…Слабость, ни рукой, ни ногой…/…/ Боли донимали, скрючившись сидел в метро… В десять добрались до Сергиева Подворья. Святая тишина обвеяла душу. Боли ушли. И вот, стала наплывать-нарождаться… радость! Стойко, не чувствуя ни слабости, ни болей, в необычайной радости слушал Заутреню, исповедовались, обедню всю выстояли, приобщились… - и такой чудесный внутренний свет засиял, такой покой, такую близость к несказанному, Божиему, почувствовал я, что не помню — когда так чувствовал![17]»
Поистине чудесным считал Шмелев и свое выздоровление в 1934 году. У него была тяжелая форма желудочного заболевания, писателю грозила операция, и он и врачи опасались самого трагического исхода. Шмелев долго не мог решиться на операцию. В тот день, когда его доктор пришел к окончательному выводу о том, что без операционного вмешательства можно обойтись, писатель видел во сне свои рентгеновские снимки с надписью «Св. Серафим». Шмелев считал, что именно заступничество преп. Серафима Саровского спасло его от операции и помогло ему выздороветь.
Переживание чуда отразилось на многих произведениях Шмелева, в том числе и на последнем романе «Пути Небесные», в художественной форме излагающем святоотеческое учение и описывающем практику повседневной борьбы с искушением, молитвы и покаяния. Шмелев сам называл этот роман историей, в которой «земное сливается с небесным». Роман не был окончен. В планах Шмелева было создать еще несколько книг «Путей Небесных», в которых описывалась бы история и жизнь Оптиной пустыни (так как один из героев, по замыслу автора, должен был стать насельником этой обители).
Чтобы полнее проникнуться атмосферой монастырской жизни, 24 июня 1950 г. Шмелев переехал в обитель Покрова Пресвятой Богородицы в Бюсси-ан-Отт, в 140 километрах от Парижа. В тот же день сердечный приступ оборвал его жизнь. Монахиня матушка Феодосия, присутствовавшая при кончине Ивана Сергеевича, писала: «Мистика этой смерти поразила меня — человек приехал умереть у ног Царицы Небесной под ее покровом"[18].
Почти все русские эмигранты буквально до конца своей жизни не могли смириться с тем, что они уехали из России навсегда. Они верили, что обязательно вернутся на родину, и, удивительно, но так или иначе эта мечта Ивана Шмелева осуществилась уже в наши дни. Возвращение это началось для Шмелева публикацией его полного собрания сочинений: Шмелев И.С. Собр. соч.: В 5 т. — М.: Русская книга, 1999−2001.
За этим последовали два других события, не менее важных. В апреле 2000 года племянник Шмелева Ив Жантийом-Кутырин передал Российскому фонду культуры архив Ивана Шмелева; таким образом, на родине оказались рукописи, письма и библиотека писателя, а в мае 2001 года с благословения Святейшего Патриарха Московского и всея Руси Алексия II прах Шмелева и его жены был перенесен в Россию, в некрополь Донского монастыря в Москве, где сохранилось семейное захоронение Шмелевых. Так, спустя более полвека со дня своей смерти Шмелев вернулся из эмиграции.

[1]Ильин И.А. Собрание сочинений: Переписка двух Иванов (1927−1934). — М.: Русская книга, 2001 — С. 371.
[2]Ильин И.А. Собрание сочинений: Переписка двух Иванов (1927−1934). — М.: Русская книга, 2001 — С. 429.
[3]Шмелев И.С. Собрание сочинений: В 5 т. Т. 6(доп.). — М.: Русская книга, 1999. — С. 281.
[4]Шмелев И.С. Собрание сочинений: В 5 т. Т. 1. — М.: Русская книга, 2001. — С.18.
[5]Шмелев И.С. Собрание сочинений: В 5 т. Т. 6 (доп.). — М.: Русская книга, 1999. — С. 282.
[6]Шмелев И.С. Собрание сочинений: В 5 т. Т. 6 (доп.). — М.: Русская книга, 1999. — С. 284.
[7]Шмелев И.С. Собрание сочинений: В 5 т. Т. 2. — М.: Русская книга, 2001. — С.358.
[8]Шмелев И.С. Собрание сочинений: В 5 т. Т. 1. — М.: Русская книга, 2001. — С.19−20.
[9]Шмелев И.С. Собрание сочинений: В 5 т. Т. 2. — М.: Русская книга, 2001. — С. 296.
[10]Из письма к А.А. Кипену от 21 марта 1916//Шмелев И.С. Неупиваемая чаша: Романы. Повести. Статьи. — М.: Школа-Пресс, 1996. — С. 26.
[11]Письмо И.А. Бунину от 23 ноября 1923, цит. по изд.: Устами Буниных. — Т. II. — Франкфурт-на-Майне//Посев. — 1981. — С. 100.
[12]Шмелев И.С. Собрание сочинений: В 5 т. Т. 6(доп.). — М.: Русская книга, 1999. — С. 502.
[13]Письмо И.А. Ильину от 18 января 1932//Ильин И.А. Собрание сочинений: Переписка двух Иванов (1927−1934). — М.: Русская книга, 2001 — С. 253.
[14]Письмо И.А. Ильину от 27 ноября 1933//Ильин И.А. Собрание сочинений: Переписка двух Иванов (1927−1934). — М.: Русская книга, 2001 — С. 419.
[15]Жантийом-Кутыриин И. Мой дядя Ваня. — Москва: Российский Фонд Культуры-Издательство Сретенского монастыря, 2001. — С. 12.
[16]Жантийом-Кутыриин И. Мой дядя Ваня. — Москва: Российский Фонд Культуры-Издательство Сретенского монастыря, 2001. — С. 14.
[17]Письмо Ильину от 18 апреля 1933//Ильин И.А. Собрание сочинений: Переписка двух Иванов (1927−1934). — М.: Русская книга, 2001 — С. 379.
[18]Цит. по изд.: Кутырина Ю.А. Светлая кончина И.С. Шмелева//Шмелев И.С. Свет вечный. — Париж, 1968. — С. 375.


Rambler's Top100 Каталог Православное Христианство.Ру Рейтинг@Mail.ru