Русская линия
Православие и современностьПротоиерей Андрей Ткачев21.11.2011 

Церковь сегодня: не останется ли Марфа без Марии?

Существует ли опасность того, что повседневные заботы о земном уведут священника Протоиерей Андрей Ткачевот надлежащего исполнения пастырского долга? Грозит ли современной церковной жизни бюрократизация и где пути решения проблем такого рода? На эти и другие вопросы отвечает протоиерей Андрей Ткачёв, чье имя хорошо известно всему православному Рунету. Отец Андрей — настоятель прихода во имя преподобного Агапита Печерского в Киеве (в приходе два храма, второй — во имя святителя Луки Крымского), автор нескольких книг и многочисленных публикаций в СМИ, постоянный сотрудник журнала для молодежи «ОТРОК.ua», в недавнем прошлом — ведущий православных теле- и радиопередач.

— Отец Андрей, сегодня священник зачастую вынужден быть и строителем, и прорабом, и завхозом. И возникает такая ситуация, что это отвлекает его от основного, главного служения. Насколько остра эта проблема в современной Церкви?

— Да она с самого начала была. Апостолы же говорили: нехорошо нам, оставив слово Божие, пещись о столах (Деян. 6, 2). Само возникновение диаконского служения было спровоцировано конфликтом между житейскими заботами и проповедью слова Божия. Народу гибель без слова Божия, а священник — это ангел Господа Саваофа, как говорит пророк Малахия: Ибо уста священника должны хранить ведение, и закона ищут от уст его, потому что он вестник Господа Саваофа (Мал. 2, 7). Священник должен быть наставником, благовестником, законоучителем. Это самое главное. Всё остальное будет к Церкви прибавляться по мере этого, прирастать. Были бы кости — мясо нарастет. Вот как раз «кости», «скелет» этого служения — именно словесная служба Богу: Евхаристия и проповедь. А если пастырь загружен «бытовухой», если у него в голове бетон, цемент, лес, деньги, где их взять, кому дать, где занять, чтобы расплатиться с рабочими, — это всё изнурительно и утомительно. Это ужасно, на самом деле. Поэтому здесь спасение заключается, наверное, в распределении функций. Священнику нужны помощники, которые брали бы на себя часть этих забот. Это староста и приходской актив. Если они есть, и они качественно делают свою работу, тогда они спасают в священнике священника и оставляют ему время для приготовления проповеди, для пастырской работы, для внимательного отношения к людям. А иначе можно за кирпичами всех людей растерять.

Правда, есть люди, которые любят суету и не любят пастырские труды, хотя носят сан. Для них спасение от пастырства — это суета. Они думают, что так и надо. Но это — грех против Таинства священства. Поэтому те, кто не любит пастырства по существу, кто ищет в пастырстве власть, уважение народное, еще какие­то вещи побочные, неглавные, — тому лучше не быть пастырем. Пастырство по существу — это работа с людьми и проповедь Евангелия.

— Православной Церкви нередко ставят в пример протестантов, католиков с их активным социальным служением, гуманитарной помощью неимущим. Возможны ли здесь какие­то перехлесты? Следуя по этому пути, мы за социальной работой, за благотворительными акциями не растеряем ли главное, не оставим ли Марфу без Марии?

— Когда мы идем к людям, которые к нам прийти не могут — а это те, кто в больницах, в домах престарелых, в пенитенциарных заведениях, в армии — мы несем туда в первую очередь не гуманитарную помощь — мы несем молитву и Евхаристию. Вот ради этого, прежде всего, мы туда идем. Протестанты, при отсутствии у них Евхаристии, при отсутствии благодатных таинств, несут людям то, что имеют. Они входят к страждущим со своими подарками: книгами, деньгами, лекарствами, памперсами. А мы, если идем куда-либо, то прежде всего для того, чтобы приобщить людей ко Христу через Евхаристию. Такое служение — оно одновременно и Марфино, и Мариино. Марфа и Мария могут поссориться, но всё-таки они родные сестры — единокровные, единоутробные сестры, поэтому их нельзя разделять без ущерба для одной или другой. И Марфина составляющая здесь в том, что священнику нужно сняться с места и куда-то идти. Не к нему приходят в храм, а он сам идет к людям. А Мариино здесь то, что он идет туда совершать богослужение, проповедовать.

— Но в то же время очевидно, что участие Церкви во всевозможных социальных проектах, в мирских мероприятиях, конференциях, «круглых столах» и т. п. порой вызывает отторжение, кажется чрезмерным. Например, воскресные школы уже просто замучены всевозможными олимпиадами, конкурсами. Вы видите опасность такой своего рода бюрократизации церковной жизни?

— Да, конечно. Любой чиновник не производит ничего. Он живет за счет распределения плодов труда других людей. Такая же ситуация может сложиться не обязательно в отношении товаров и денег, но и в отношении любой другой деятельности. Воскресные школы существуют довольно автономно на каждом приходе, и существуют ровно настолько хорошо, насколько хорош настоятель, насколько хороши преподаватели, насколько люди вкладывают сердце в эту работу. Но всегда будет некто, кто должен пенку снять с этого явления. Ему нужен учет и контроль, нужно создать видимость того, что процесс управляемый. Я сам не шибко люблю всё это и страдаю от подобных мероприятий, конференций, олимпиад. Поскольку это нужно людям, стоящим «над» — не вникающим в низовые ситуации, в сам процесс, — но находящимся над ним. Это им дает ощущение того, что они реальные управленцы. А нам, внизу, этого, собственно, не надо. Люди, которые делают конкретное дело с любовью, страдают от рекламы этого конкретного дела и от этих соревнований: у кого что лучше, кто какой, кто сякой.

 — Но процессы такие идут, к сожалению.

— Да, конечно, идут. Церковный организм в своей человеческой сущности может быть тождествен всем другим человеческим организациям. Мы имеем опасность болеть всеми болезнями любой человеческой организации: и бюрократизмом, и чванством, и отрывом высших эшелонов от нижнего звена — отсутствием налаженной коммуникации между ними. Священник может не знать своих прихожан, епископ может не знать священников. Каждый может жить в своем замкнутом мире. Эти угрозы существуют. Начетничество, бюрократизм, сухость, оторванность от конкретной работы — это всё как угроза есть всегда. Нужно просто смотреть на это честно и говорить прямо, чего мы хотим на самом деле: быть или казаться.

— Вообще, самые дорогие души — это те, которые могут спокойно сесть возле ног Христа и слушать Его. Заметьте: Мария сидит у ног Спасителя и не зовет к себе Марфу. Она не говорит: «Господи, да скажи ей, пусть она успокоится. Пусть посидит рядом, послушает». Мария довольна своим жребием и не лезет в чужие дела, что очень важно. Это потому, что она — у ног Иисусовых. А Марфа, поскольку она кастрюлями гремит, горшками всеми этими колотит по кухне, — у нее от этого создается иллюзия своей чрезвычайной важности, чрезвычайной полезности и при этом — оставленности посреди своих забот. И вот она уже вмешивается, она говорит: «Господи, скажи ей, чтобы она мне помогла».

То есть всякий, занимающийся бурной внешней деятельностью, имеет претензии к миру и их высказывает: «А почему вы не делаете этого, почему вы не помогаете мне? Почему вы сели на месте и сидите, как грибы, а я здесь весь в мыле бегаю?». Внешняя деятельность как раз и опасна тем, что она предъявляет претензии к окружающему миру. А человек, занятый «единым на потребу», претензий ни к кому не предъявляет. Мы все уже давно устали от этих раздраженных претензий ко всему миру. Среднестатистический гражданин нашего государства вечно всем недоволен: коммунальными службами он недоволен, международным валютным фондом недоволен, властью недоволен, женой недоволен. А это потому, что он не сидит у ног Иисусовых никогда. И в силу этого он никогда не находит покоя. Мятежный дух такой, понимаете ли. Вот, раздраконили его, бедного, завертели, расколупали в нем дырку, и в эту дырку задувает и свищет ветер какой-­то инфернальный. А нам же нужно душу свою исцелять около Господа, молча сесть подле Него, посидеть, Его послушать. И тогда у нас не будет никаких претензий. Это крайне важно.

А иначе нам не то что весь мир будет не таков; мы в конце концов еще и на Бога обидимся. Марфа ведь, в принципе, на Господа немножко обижается. Она же говорит: Господи, не брежеши ли, яко сестра моя едину мя остави служити? (Лк. 10, 40). То есть, Тебе что, дела нет, что я одна здесь мучаюсь? Христос еще и виноват оказывается. «Ты куда вообще смотришь, — как бы говорит человек Богу, — Ты что, не видишь, что я здесь тружусь?» Вот до чего можно дорасти, когда делаешь нечто хорошее, но сам же и назначаешь цену своим трудам.

— Отец Андрей, какой еще смысл мы можем извлечь из сюжета о Марфе и Марии применительно к нашей церковной жизни?

— В контексте этого евангельского сюжета мне вспоминается одна проповедь Блаженнейшего Митрополита Владимира (Сабодана). Я как-­то давно набрел на нее, и она мне запомнилась. Там речь идет о путешествии апостола Павла в Рим, на суд кесаря. Павел и его спутники попали в бурю, в кораблекрушение, они много дней, две недели, кажется, ничего не ели, не пили, боролись с волнами, и стража уже хотела поубивать узников, и корабельщики собирались разбежаться, — в общем, там такое было. На грани жизни и смерти. И Господь открыл Павлу, что никто не погибнет: Ангел Божий был послан сообщить, что души всех бывших на корабле сохранятся ради Павла, потому что Павел должен быть у кесаря. И Павел возвестил волю Божию людям, успокоил их: Бог, Которому я служу, открыл мне, что мы не погибнем. И после этого он взял хлеб, преломил его, возблагодарил Бога и стал есть. И дал им пищи, чтобы они укрепили тела и сердца свои, потому что они не ели уже много дней (см.: Деян. 27, 14−37). И вот, Блаженнейший Митрополит Владимир обращает в своей проповеди внимание на следующее: корабль — это традиционный образ Церкви, бушующее море — образ мятежа жизненного, который кораблю угрожает, а преломление хлеба — напоминание о Евхаристии. Посреди бушующего моря, на корабле, которому угрожает опасность, Павел преломляет хлеб. Это некий образ того, что должен делать священник на корабле Церкви, посреди этих бурных волн: совершать Евхаристию. Нужно служить службу Божию! Священник, стоящий у Престола, не нуждается больше ни в чем: тут ему Афон, тут ему Иерусалим, тут ему пустой Гроб Господень, в котором Воскресение совершилось, тут всё. Вот эта христоцентричность и евхаристоцентричность священнического служения должна вернуться к нам в полной мере даже посреди бури и угрозы потопления. Это и есть, если угодно, сидение у ног Иисусовых, одна из форм его. Всё остальное — печатание книг, потом их распространение, детская самодеятельность, паломнические поездки, скаутские лагеря, живопись заключенных и молебны в доме престарелых — всё это хорошо тогда, когда главное сохраняется, когда евхаристическая природа Церкви и молитвенно-проповедническое евхаристическое служение пастыря занимают должное место в сознании самого пастыря и всех верующих людей. Надо, попросту, голову сделать головой, а ноги — ногами. И всё будет на месте. Вот я и считаю, что посреди всех бурных волн на корабле Церкви надо преломлять хлеб, потому что ради кого-то святого на этом корабле души плывущих сохранятся. Нужно преломлять хлеб, благодарить Бога и укреплять сердца путешествующих.

Беседовала Оксана Гаркавенко

http://www.eparhia-saratov.ru/index.php?option=com_content&task=view&id=58 578&Itemid=3&limit=1&limitstart=1


Rambler's Top100 Каталог Православное Христианство.Ру Рейтинг@Mail.ru