Русская линия
Православие.Ru Виктор Тростников12.02.2000 

МЕТАФИЗИКА РУССКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Коллективная память так же ограничена, как и индивидуальная, поэтому когда с течением времени в нее входит нечто новое, что-нибудь из более старого должно уйти из нее. Действие этого закона лучше всего иллюстрируется тем, что на глазах нашего поколения стала забываться русская революция: воспоминания о ней вытесняются более свежими впечатлениями.
Сначала смолкли рассказы очевидцев — они просто вымерли. Потом тема революции стала уходить из литературы и искусства, где она была когда-то основной. Если нынешние писатели и режиссеры иногда к ней и обращаются, у них получается нечто шаблонное и вторичное — это уже игра в испорченный телефон.
Зато для философа, осмысливающего революцию, пробил звездный час: исчезло основное препятствие, мешавшее ему проводить свой анализ раньше, — накал страстей. Пока воспоминания о революции были животрепещущими, они неизбежно окрашивались в субъективные тона ненависти или восторга, и это был плохой фон для того, чтобы разглядеть её истинный облик. Сейчас можно взвесить её на весах логики и фактов, так как никто не будет толкать тебя под локоть и тянуть какую-то из чаш вниз. Давайте же попытаемся это сделать.
Прежде всего нам следует ответить на вопрос: где начало революционного процесса в России?
Кто-то очень верно заметил: революции делаются не потому, что в обществе не происходит желаемых перемен, а потому, что перемены начинаются, но не идут так быстро, как хочется. Начало нашего революционного процесса следует отнести к тому периоду, когда были совершены первые, пусть небольшие и робкие, шаги к осуществлению того требования, которое стало потом главным лозунгом революции. Это требование хорошо известно: освободить угнетенные народные массы. Ради его выполнения и загорелся сыр-бор, никакой иной цели у революционеров не было. Но первые шаги к такому освобождению были сделаны ни кем иным, как императором Александром Павловичем, вся внутренняя политика которого была ориентирована на либерализацию российского общества. Воспитанный швейцарцем Лагарпом в идеях «прогресса», он уже при восшествии на престол в 1801 году дал себе слово добиться в течение своего царствования отмены крепостного права. Для реализации этого замысла он обсуждал его детали на заседаниях «интимного кабинета», а затем поручил Сперанскому приступить к подготовительным преобразованиям российского законодательства. Разумеется, как при любых преобразованиях, общество раскололось при этом на два лагеря: одних они пугали, другим казались чересчур медленными. Из нетерпеливых вышли декабристы, подтвердив вышеприведенную мысль о причинах революций. В самом деле: почему Пестелю так хотелось убить царя? Не потому, конечно, что тот был слишком «правым» — об Александре этого сказать никак было нельзя, — а потому, что он был недостаточно «левым». В общем, не начни царь своих освободительных действий, не вызвали бы они зуд их ускорить у декабристов, те не разбудили бы Герцена, и так далее… Следовательно, победителя Наполеона можно назвать ещё и «дедушкой русской революции». Личный духовный подвиг Александра Благословенного не смог остановить череду надвигавшихся событий. В осуществлении крестьянской реформы преемник Александра Первого Николай Павлович справедливо усматривал распад Российской империи. Осуществил ее Александр Второй, и она до такой степени подхлестнула развитие революционного процесса, что остановить его уже ничто не могло. После девятнадцатого февраля двадцать пятое октября стало неизбежным.
Читатель спросит: значит, для предотвращения революции надо было держать землепашцев в крепостной неволе? Ничего подобного. Чтобы не произошло революции, надо было иначе ставить вопрос о крестьянах. Перемены в сельской жизни назрели, и их необходимо было обсуждать, но это должно было быть обсуждение того, как усовершенствовать механизмы землепользования и выработать новые принципы организации сельского труда. Именно это было ответом на вызов эпохи, и в ответ наверное входило бы переключение крестьянина с отчетности перед помещиком и его управляющим на отчетность перед какой-то менее персонифицированной инстанцией, так что пресловутое «крепостничество» сошло бы с исторической сцены естественно и безо всякого шума. Но акцент был поставлен демагогически: во что бы то ни стало освободить рабов! А ведь эти «рабы» имели уже такую меру свободы, какой не могли даже вместить. Это доказывалось повсеместным наглым поведением крестьян по отношению к своим владельцам, залезанием помещиков в долги к собственным крепостным, откровенно подрывными разговорами на мирских сходках, уклонением тысяч крестьян в разные секты и толки и другими признаками их брожения и разболтанности. К 1861 году главной бедой русского крестьянства была не забитость, а недисциплинированность. И что же делали в этих условиях образованные верхи, чей долг состоит, по Киплингу, в том, «чтобы выучить работать дикарей»? Они соревновались, кто предложит больше свободы этим «дикарям», и соперничество между ними в этой области достигло такого уровня, что когда царь «дал крестьянам волю», радикальным разночинцам показалось этого мало. И они бросили в него бомбу. Повторилась история Александра Первого: не проведи его внучатый племянник своей реформы, не охватил бы Желябова и Перовскую азарт идти дальше и не было бы покушений на его жизнь.
А ведь реформа и так была торопливой, чему виною были неправильно расставленные акценты. Думали только о том, чтобы «дать волю», и всем крепостным возвестили одну и ту же радостную весть: теперь у вас есть воля делайте что хотите. А среди них было от одного до двух миллионов дворовых людей, которые умели лишь развлекать господ и доедать куски с их стола. Ясно, что эти «освобожденные крестьяне» никаким землепашеством заниматься не бросились, а в качестве люмпенов наводнили города, сделавшись идеальным кадром революции.
Итак, русская революция делалась не снизу, как это изображали большевики, желая выглядеть исполнителями воли народа, а с в е р х у. Именно оттуда поступали импульсы, толкающие Россию в либерально-эгалитарном направлении (выражение Константина Леонтьева), на котором ее поджидала катастрофа.
Что же заставило высшие сословия рубить сук, на котором они сидели? Ответить на этот вопрос совсем не сложно, нужно только избавиться от вбитого в нас за семьдесят лет господства марксизма стереотипа, будто история определяется материальными факторами. Нет ничего более далекого от действительности! К истории полностью приложима евангельская фраза «Дух животворит, плоть не пользует ни мало» (Ин 6, 63). Ход исторический событий зависит не от того, чем люди питаются и какими орудиями труда пользуются, а от того, что они думают и чувствуют, от их внутреннего состояния. Объяснять революцию тем, что бедняки голодали и от голода начали бунтовать, наивно и антинаучно. Когда человек голодает, он тратит все силы на поиски пищи, и их не остается у него на то, чтобы бегать по партийным собраниям и заниматься подпольной деятельностью, — это дело сытых. За революцией всегда стоит не физический, а нравственный дискомфорт, некая тоска, а тоска в гораздо большей степени свойственна обеспеченным классам, чем неимущим. По чему тосковали верхи России в предреволюционный девятнадцатый век, чего им недоставало? Русская литература этого «золотого» для неё века отвечает на это совершенно четко: этим катавшимся как сыр в масле верхам не хватало благородной идеи, которой они могли бы наполнить свою жизнь, прикосновения к чему-то высокому. У них был остро ощущаемый ими д е ф и и ц и т. д. у х о в н о с т и, которая, на поверку, нужна человеку больше, чем еда и питье. Она необходима не только образованным, но и самым простым людям, народу, духовность во все времена и во всех странах народ черпал в своей национальной религии. И какой бы примитивной ни казалась нам сегодня та или иная религия, в каждой из них без исключения имелся элемент Откровения, являвший её ядро. В человеческой истории ни одно из племен не обходилось без религии богооткровенной в той степени, в какой могло вместить, но богооткровенной, — ибо только такая религия способна быть путеводительницей народа. Но в ХVIII веке в Европе появилось невиданное племя — его составили люди, объявившие себя «просвещенными». На мировую арену вышла секта, новой религии под названием «прогресс». Однако настоящую религию создать никто из людей ни порознь, ни сообща не может, вот почему эта религия оказалась псевдорелигией — безблагодатной умственной конструкцией, лишенной богооткровенного ядра. Так началась грандиозная драма новейшей истории, метафизическая суть которой сегодня уже поддается расшифровать.
Суть всегда раскрывается в конкретности. А конкретность заключалась в том, что уверовавшая в рукотворный «прогресс» «просвещенная» Европа утратила свою религию — христианство с его животворящим началом Богом-Словом, Иисусом Христом. В условиях возникшего дефицита духовности потребовалось иное высшее начало, управляющее жизнью. И тут произошло расщепление. Постхристианская европейская цивилизация дала две ветви. Первая из них процвела в Западной Европе, где быстро перешли на управление ц и ф р о й, результатом чего явился капитализм — к его принятию люди там были подготовлены пропитавшей все духом рационализма Реформацией. Вторую ветвь образовал русский царизм. Формально он считался православной монархией, но по существу представлял собой совсем другой тип жизнеустроения, организующим началом которого было усеченное Слово. Русское национальное сознание не полностью отпало от Христа. Из двух заповедей Слова, на которых «утверждается весь закон и пророки» (Мф. 22, 40), а именно «возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим и всею душею твоею и всем разумением твоим» (Мф 22, 37), и «возлюби ближнего твоего как самого себя» (Мф 22, 39), оно сохранило память только о второй, а о первой забыло.
Всякое человеческое усечение богооткровенной религии есть не что иное, как ересь. Хотя у нас мало кто это понимает, бесспорный исторический факт состоит в том, что в течение последних полутора-двух веков своего существования Российская империя была поражена ересью, которую можно назвать человекобожием. В подлинном христианстве все устроено чрезвычайно мудро: первая заповедь наполняет духовным содержанием вторую, и любовь к ближнему становится настоящей, то есть Божественной любовью. Если же первая заповедь не выполняется, любовь к ближнему оказывается романтической и сентиментальной, а следовательно — фальшивой. Но для человека, находящегося в этой ереси, такая любовь является самым высоким и благородным из всех доступных ему переживаний, поэтому он культивирует ее в своей душе и сообразует с этим культом свои поступки, как его предки сообразовывали их с верой в Бога. Результат, однако, получается совсем другой. Романтизм и сентиментализм как раз и приводят к либерализации и эгалитаризации, что у нас и произошло. Забвение первой заповеди привело также к тому, что в России начался упадок монашеского подвижничества. Монах — это именно тот человек, который живет первой заповедью, любит Бога всеми силами своей души и хочет служить только Ему, для чего и покидает мир. И вот, уже при Екатерине таких людей можно было сосчитать по пальцам, а столетия за два до екатерининской эпохи их насчитывались тысячи! Это имело громадные последствия для нашей Церкви: к ней перестали поступать живительные соки опытного Богопознания, и она становилась все более начетнической и казенной. Люди улавливали это и постепенно теряли к ней уважение, начиная искать духовную пищу в других местах. Наконец произошло неизбежное: тускнеющее усеченное Слово перестало согревать сердце русского человека, и он соблазнился более ярким лжесловом. Случилось предреченное в Евангелии: «восстанут лжехристы и лжепророки» (Мф 24, 24). Такими лжехристами стали Маркс и Ленин.
Вот что произошло в метафизическом пространстве, спроецировавшись на наш материальный мир величайшим событием двадцатого века — русской революцией. Какой же вывод следует из того, что мы сейчас осмыслили?
Для этого нужно осмыслить и то, что произошло после революции. Поскольку лжецы суть одновременно и человекоубийцы (см. Ин 8, 44), они, называвшие себя марксистами-ленинистами, в России пролили у нас потоки крови. Потом испугавшись перешли от управления лжеслова к управлению цифры — сменили социализм на капитализм. И сразу же сделали для себя печальное открытие: капитализм отвратителен! Как не согласиться теперь с Николаем Гумилевым, совершенно точно выразившим характер происходившего в революционные годы в России: «для жизни низшей были числа». Не желая жить низшей жизнью, опять начали подумывать о возвращении к социализму, мерзости которого за десять лет успели почти забыться. Но снова увидеть его лицом к лицу, они всплывут в памяти, и наверняка опять захочется от него бежать. Куда же? Обратно к капитализму?
Нет, такое метание между лжесловом и цифрой бессмысленно — оно заведет нас в дурную бесконечность, которую так не любит философия. Но ведь есть способ избежать ее, есть выход наверх — к давно покинутому Слову. Чтобы подняться туда, нужно взять в качестве жизненного компаса Евангелие. Это кому-то может показаться подозрительно простым, но пусть он попробуйте сделать это — вы убедитесь, что это трудное дело. Однако другого рецепта не существует.

Rambler's Top100 Каталог Православное Христианство.Ру Рейтинг@Mail.ru