Русская линия
ИА «Белые воины» В. О.29.06.2011 

56 дней в одесской чрезвычайке
Отрывок из книги «Красный террор глазами очевидцев»

Обложка книги *Красный террор глазами очевидцев*
Обложка книги «Красный террор глазами очевидцев»
…Меня скорее втолкнули, нежели ввели в большую, светлую комнату, на дверях которой был наклеен листок с надписью: «4-я советская камера"*.

 — А, новый, новичок, товарищи, — раздалось со всех сторон и мгновенно меня окружило человек сорок.

 — Что на воле, почему арестован, когда арестован, где, кем и т. д. — вопросы сыпались с такой быстротой, что, ошеломленный, я не знал, что кому ответить.

Удовлетворив частично любопытство спрашивавших, я оглянулся кругом. По углам комнаты лежали соломенные матрацы, пол был тщательно выметен и повсюду на полу — у стен и среди комнаты сидели люди. Тут были разные: и старик с огромной седой бородой, пожилые и помоложе, и еще совсем юнцы.

Камера называлась «советской», так как она предназначалась исключительно для арестованных советских служащих и коммунистов, но это, однако, не мешало дежурному адъютанту комендатуры по приему арестованных направлять сюда и рядовых граждан, на чью долю выпадало это «счастье».

Устроившись, т. е. получив у старосты камеры матрац и угол для ночлега, я спустя несколько минут был уже знаком почти со всеми соседями по камере.

Тут были два местных врача, один инженер, несколько коммунистов с громкими фамилиями, занимавших довольно видные посты, и много рядовых обывателей. Всех арестованных в камере было 38 человек и было тесно. Моим ближайшим соседом оказался адвокат из Петрограда и артист оперы Государственных театров Максимович.

Познакомившись поближе, я узнал, что большинство из населяющих камеру, несмотря на пребывание под стражей 30−35 суток и больше, ни разу не допрошены, и на мое заявление о том, что комиссар, арестовавший меня без объяснения причин, заявил мне, что я тотчас по приводе в Чека буду допрошен и что, ввиду моего заверения, что я абсолютно не чувствую за собой какой-либо вины в чем-нибудь, буду тотчас же отпущен ими, я услышал отовсюду иронические замечания и ответы:

«Нет, мол, подождите: этак нам всем здесь говорили, что арестовывают только на полчаса, а там, того и гляди, будут тебя здесь «мариновать» этак с месяц, «пришьют» пару-другую дел, а там уж и допросят когда-нибудь».
С утра следующего дня меня поразило необычайное волнение, охватившее всех арестованных. Заключенные беспрерывно шагали взад и вперед по камере и о чем-то шептались.

 — «Будут брать, как же, сегодня суббота». «Федька приходил во двор» — слышалось из разных углов.

В камеры проникли слухи, что на сегодня назначен очередной расстрел. Федька Бертум — один из видных палачей Одесской Чрезвычайки, и его появление в арестантском дворе означало, что сегодня у него «рабочий» день…

Мое внимание на себя обратил один из заключенных нашей камеры, некто Ф-ль, высокий, полный мужчина лет под сорок, возившийся у своих вещей, извлекая оттуда самовяз, который он долго и тщательно одевал, глядя в осколок зеркала, сохранившийся у него.

«За обедом!..» — раздался крик часового, и многие из арестованных гурьбой бросились за ведрами, чтобы иметь возможность подышать свежим воздухом и увидеть людей на той маленькой части улицы от Екатеринославской площади N 7 дома Левашева — до «Крымской» гостиницы, где выдавались для арестованных обеды.

Мигом построены были в шеренги 16 человек из числа арестованных, с ведрами, и окруженные со всех сторон вооруженными красноармейцами, провожаемые взглядами, полными зависти, остальных арестантов, не успевших попасть в число «счастливчиков», они быстро пошли в широко открытые ворота. Остальным приказано было разойтись по камерам. По возвращении с обедом я заметил, что бывший среди ушедших за обедом, заключенный нашей камеры Ф-ль не вернулся. Большого значения этому я не придал, полагая, что Ф-ль, воспользовавшись проходом по двору, остался где-либо во дворе, или же зашел в одну из соседних камер.

Волнение арестованных, начавшееся с утра, оказалось небезосновательным. В 5 часов веч. в арестантском дворе появились старший помощник коменданта Чека Бурков, «известный» Федька Бертум, комиссар оперативной части Чека (он же принимающий непосредственно участие в «операциях по размену») товарищ Венгеров, юнец, едва достигший 18 лет, и заведующий тюремным отделением Чека тов. Михаил, впоследствии расстрелянный Чрезвычайкой за соучастие в налете.

Само по себе появление этой группы в арестантском дворе не предвещало ничего хорошего и арестованные, чуя надвигающуюся опасность, как покорные овечки бродили из угла в угол по камере, глухо бормоча. Скоро на руках у тов. Михаила появился список, и во двор стали выходить обреченные…

4-я камера! — раздался у дверей нашей камеры окрик тов. Михаила. — Староста, давай из твоей камеры Брантмана, Ф-ля, С-ти и Максимовича — в Революционный Трибунал — скорее с вещами на двор…

Сердца всех заключенных усиленно забились. Всем отлично известно, что в Революционный Трибунал не ведет Федька Бертум, что это обыкновенный прием администрации Чека не сообщать заключенному, приговоренному к расстрелу до последней минуты — на что последний обречен. Пошатываясь, еле стоя на ногах, так как они были сильно пьяны, Бертум и Венгеров подсчитывали людей…

На вызов Брантмана в камере обратили мало внимания, последний — профессиональный налетчик и отбывал тюремное заключение уже не раз. Не то было с вызовом Максимовича. Сильно возбужденный Максимович, разводя руками, задавал несколько раз один и тот же вопрос: «Без допроса и без предъявления обвинения неужели могут расстрелять?»

Несмотря на заведомую вздорность наших утешений, мы уверяли его, что вызываемая сейчас партия отправляется в революционный трибунал, как заявил об этом товарищ Михаил.

Ф-ля и С-ти в камере не оказалось, о чем доложил староста товарищу Михаилу.

Тем временем, двор стал наполняться вызванными заключенными из разных камер. Из списка в 48 человек не хватало троих: два из нашей и один из соседней камеры и собранные во дворе 45 человек были уведены под усиленной охраной со двора.

Тяжелое было прощание с В. Я. Максимовичем, заявившим, что он всеми силами постарается не дать себя расстрелять, так как ни разу не был допрошен и представления не имеет, в чем его обвиняют, и действительно Максимович в эту ночь не был расстрелян, так как суме настолько красноречиво убедить Бертума в своей правде, что тот в последнюю минуту согласился доложить о нем председателю Чрезвычайки Реденсу, приостановившему расстрел Максимовича, уже находившегося в «гараже», где производился расстрел 44-х, и изъятого оттуда по приказанию Реденса.

Подробно выслушав Максимовича и записав у себя кое-что, Реденс распорядился об отправке Максимовича обратно в камеру. Получив заверения от «самого» Реденса, что завтра же он будет допрошен и что ему будет предъявлено обвинение, если таковое есть, Максимович с довольным видом вернулся в камеру. Встречу с заключенными, считавшими Максимовича расстрелянным, передать невозможно, и этот редчайший случай в практике Чрезвычайки мы считали просто чудом.

После ухода вызванных со двора товарищ Михаил, его помощник, несколько караульных и надзиратели бросились по всем камерам, коридорам, закоулкам и чердакам и в уборные искать недостававших троих по списку.

 — Староста 4-й камеры… я тебя расстреляю вместо них… Куда девались они!.. — неистово кричал Михаил, нагоняя страх на всех нас ежеминутными появлениями у дверей камеры.

Поиски оказались напрасными. Арестованные благополучно бежали. На одном из чердаков был обнаружен длинный жгут, связанный из матрацных мешков, переброшенный за окно, выходившее на улицу. Подозревали, что один из бежавших воспользовался этим способом для побега, выбравшись по жгуту из окна.

О побеге второго говорили, что ему был переслан из дома портфель и, захватив его под мышку, он, одев на себя шинель, аккуратно застегнувшись и имев, таким образом, «комиссарский» вид, он спокойно, твердой поступью подошел к главной калитке и на оклик часовых «Кто идет?» ответил: «Свой»… спокойно проходя мимо них, замедляя шаги, чтобы прикурить у одного из них папиросу.

О способе побега заключенного нашей камеры Ф-ля мы узнали на следующий день. Когда последний проходил улицу с ведром в руках, направляясь за обедом, то невдалеке от ворот «Крымской» гостиницы к арестантам подошла женщина, и, отыскав нужного ей, по-видимому, Ф-ля, стоявшего у начала шеренги, при входе во двор гостиницы подал ему руку, как бы здороваясь с ним, и когда Ф-ль пожимал ей руку, она в то время оттягивала его от шеренги. В этот момент арестанты входили уже во двор, и стоявший сзади Ф-ля другой заключенный, заметив маневр, проделываемый впереди него женщиной и Ф-лем, сильно толкнул последнего из ворот, обратившись одновременно с каким-то вопросом к ближайшему караульному армейцу, чтобы отвлечь на миг его внимание. Маневр удался вполне, и заключенный этот видел, как Ф-ль, все еще с ведром в руках, без шляпы, держа руку женщины в своей руке, отходил все дальше и дальше, пока быстро не скрылся под мост, ведущий на Военный спуск.

В тот же день вечером товарищ Михаил обходил все камеры, заявляя, что отныне в камере, где случится побег, все арестованные той камеры будут выведены во двор и тут же, на глазах у всех каждый десятый по порядку будет им расстрелян…

Жутко провели мы эту ночь…

***

Был серый, хмурый день…

 — Сегодня всех переведут в тюрьму… — авторитетно заявил нам надзиратель, вошедший по обыкновению утром в камеру, — сегодня Чека переезжает в новое помещение на Маразлиевскую ул. и все помещения на Екатерининской пл. должны быть очищены, а потому — всех в тюрьму…

«Всех в тюрьму» — странно как-то… не верилось… Ведь нас, пожалуй, здесь человек пятьсот… Но последующие события убедили нас в том. Что надзиратель сказал правду. С раннего утра Михаил и начальник тюремного отделения чека и помощники его стали бесконечно бегать по камерам, составлялись какие-то списки, устраивали бесчисленные переклички и к 5-ти часам вечера все арестованные мужчины и женщины были собраны во дворе. Нас действительно было свыше 400 человек.

Перевод в тюрьму совершился весьма помпезно… Многочисленный отряд пеших и конных красноармейцев вокруг нас, впереди броневик, сзади пулеметы, и весь кортеж прикрывала артиллерия. На улицах ни души…

С разрешения весьма гуманного тюремного начальства мы, населявшие 4-ю камеру, очутились вновь вместе. На этот раз уже без тех «удобств», что мы имели в камерах Чека — цементный пол, деревянный стол, прикрепленный к полу, параша, отсутствие матрацев и все прочие прелести тюремного заключения.

Одновременно с нашим переводом был получен в тюрьме приказ председателя Чека Реденса об усилении строгости режима, вследствие чего прогулки арестованным были сокращены до 20 минут вместо 1 часа, воспрещено было хождение по коридорам, из камеры в камеру и т. д. Среди находившихся в нашей камере лиц были два военных летчика, офицеры Николенко и Авдеев, морской капитан 2-го ранга Василий Озеров, представители буржуазии и иностранцы, содержавшиеся как заложники.

Ждать пришлось не долго… Из окон мы увидели, как грузовик, в котором находилась группа вооруженных людей, подъехал к воротам тюрьмы, и через несколько минут отделенный надзиратель 1-го отделения Руденко взбирался по лестнице, держа в руках список… Вызванные несчастные были увезены в Чека на расстрел…

Нашу камеру на этот раз гроза миновала. Вновь появился Руденко со списком в руках. Теперь настроение было спокойное; грузовик ушел, и список не предвещал расстрела… «К следователю выходи, на допрос» — вызвал ряд фамилий отделенный Руденко. В число «счастливчиков» попал из нашей камеры и офицер Николенко. Вот как передал нам картину допроса г. Николенко.

Следователь Чрезвычайки Стребков, развалившись в кресле и покуривая папиросу, спросил о его фамилии, имени и удостоверившись, что перед ним нужный ему Николенко, спрашивает:

 — Ну что, товарищ, значит признаешь себя виновным… Отвечай сразу и крышка…

Николенко: «Разрешите, товарищ следователь, узнать, в чем я обвиняюсь».

Стребков: «Да это, брат, известно дело… Ты же контрреволюционер… Знаем мы вашего брата… Я, брат, их в Ельце, там в Чека сам столько „нацокал“, что так и вижу насквозь… У нас в Ельцах, брат, ни одного офицера, поди, не сыщешь… всех перестреляли… Ну, говори, признавайся!»

Николенко уверяет, что не чувствует за собой какой-либо вины в чем-нибудь перед Советской властью, что неожиданно был арестован у себя на квартире два месяца тому назад, и что с той поры находится в заключении.

Стребков: «Я, товарищ, не следователь „самый“, уже что есть… Я по профессии слесарь. Но все же с тобой как-нибудь разберусь… Дело бывалое… Говори, вот по материалу видно, что ты, значится, в списках Деникинских офицеров состоишь…»

Николенко объясняет, что, будучи призван по мобилизации Добровольческой армией, был зачислен на службу в бронедивизион, что таковой только формировался лишь, что находился Николенко беспрерывно в Одессе, не будучи ни разу отправлен на фронт. Стребков: «Значит, признаешь себя виновным в контрреволюции…» Николенко категорически отрицает. Допрос закончился некоторыми вопросами о прошлом г. Николенко и обещанием через несколько дней по проверке материала вновь допросить.

Был канун праздника Троицы, и тюремная церковь была переполнена молящимися. Неожиданно для всех служба распоряжением тюремного начальства была прервана, и арестантам было приказано разойтись по камерам. Небывалый доселе в тюрьме случай перерыва службы взбудоражил арестантов, но появление в нижнем коридоре тюрьмы главных палачей Чеки Вихмана, Федьки Бертума, Голубева (заведующего расстрелами в тюрьме) и начальника оперативной части Юрьева — объяснило все. Грузовика не было, но зато тюремный двор был заполнен красноармейцами-«чекистами» — предстояло брать солидную партию, которую нельзя было вместить в грузовик.

Приезд «самого» Вихмана навел столь сильную панику на всех заключенных, что последние быстро пошли по камерам. Вихман — страшилище чека. Он собственноручно расстреливает приговоренных. Об этом всем известно отлично. Но Вихман, если ему физиономия чья-то не понравится, или ему не угодишь ответом, может расстрелять и тут же в камере по единоличному своему желанию.

Из соседних камер были вызваны аптекарские купцы г. г. Лимонник (45 лет), Плессер (старик 60 лет), Брухис и Розенфельд, обвинявшиеся в спекуляции, Бельченко, вольноопределяющийся старой армии, — по обвинению в службе в Добрармии, Кригмокт, рабочий-водопроводчик, обвинявшийся, как об этом было затем официально заявлено в «Известиях», в допущении карточной игры у себя в доме, Хитрик, бессарабец, вся вина которого заключалась в том, что он прибыл в Одессу при добровольцах из Бессарабии, уже занятой тогда румынами, был опознан на улице кем-то, видевшим его на улицах в г. Кишиневе, в обществе румынских офицеров, что дало повод к официальному затем в «Известиях» объявлению, что гражданин Хитрик расстрелян за «шпионаж в пользу румын», и другие. Очередь дошла до нашей камеры.

 — Николенко, Авдеев, Максимович — с вещами на двор, — отчетливо произнес Руденко…

Бедный Максимович… вторично его берут уже в «гараж»… Так и не избег он смерти… А Николенко, Авдеев — эти милые интеллигентные люди… За что…

Уходившие прощались, многие целовались, некоторые рыдали навзрыд и кричали. В воздухе стоял какой-то дикий гул… Геройски ушел на смерть офицер Николенко. «Только бы Федька не промахнулся, чтобы сразу кончить» — были его последние слова.

Тем же Руденко был вызван из камеры нижнего этажа некто Василий Озеров, что сильно заставило волноваться нашего морского капитана — однофамильца. Наконец, вся партия была собрана уже в тюремном дворе и, окруженная вооруженными красноармейцами, быстро пошла по пыльной дороге…

Передавали, что Максимович вновь умолял перед казнью допустить его к председателю Реденсу, ссылаясь на «его» обещание быть освобожденным, но на сей раз ему не помогло… «Молчи, гад» — был презрительный ответ Вихмана.

В официальном отчете о расстреле Максимовича было указано, что последний расстрелян «за издевательство над коммунистами и избиения последних». Среди нас, знавших покойного, этот мотив убийства вызвал горькое недоумение.

Когда спустя пару дней был вызван к следователю на допрос заключенный нашей камеры Василий Озеров, мы все вздохнули с облегчением. Последний находился под стражей уже три месяца; будучи арестован по доносу о службе его в контрразведке Добровольческой армии. Обвинению ни на чем было базироваться. Так как у г. Озерова было достаточно аргументов, удостоверявших его «лояльность» к советской власти и вздорность возводимого на него обвинения.

Когда Озеров вернулся с допроса, на нем лица не было… Сильно побледневший, с туго сжатыми губами и потухшим взором вошел Озеров в камеру. Оказалось, что, когда следователь узнал, что перед ним Озеров — офицер, он заявил так: «Как вы живы… Ведь я приговорил вас к расстрелу. Жаль, значит вместо вас расстреляли другого Озерова, которого я сейчас хотел допрашивать и по делу вижу, что, возможно, последний был бы освобожден… Черт знает, что такое… Ну, а вы, товарищ Озеров, идите обратно в камеру… Ваше дело ведь закончено, и о вас есть уже приговор…». Несчастный Озеров спустя три недели, после допроса его еще другим следователем не избег грузовика…

Постоянные — два раза в неделю минимум — приезды грузовика, душераздирающие сцены, сопровождавшие расставание смертников, дикие выходки потерявшего всякое понятие о человечности Вихмана, слезы провожавших были самыми ужасными моментами моего пребывания в тюрьме. Отпуск на свободу сопровождался тем же вызовом, что и отправка на казнь. В этом и заключается новый вид утонченной пытки: вызванный до самого прихода в контору не знает, для какой цели его пригласили.

Так было и со мною; после 56 дней и краткого допроса меня следователем, длившегося около получаса, без предъявления мне обвинения, без соблюдения элементарных условий правосудия я был вызван в контору, где отсутствие конвоя убедило меня, что меня ждет свобода…

Примечания
* Впервые опубликовано: Впервые опубликовано: Общее дело. Париж, 1920. N 121−122.

  Ваше мнение  
 
Автор: *
Email: *
Сообщение: *
Антиспам: *   
  * — Поля обязательны для заполнения.  Разрешенные теги: [b], [i], [u], [q], [url], [email]. (Пример)
  Сообщения публикуются только после проверки и могут быть изменены или удалены.
( Недопустима хула на Церковь, брань и грубость, а также реплики, не имеющие отношения к обсуждаемой теме )
Обсуждение публикации  

  тов.Сухов    29.06.2011 09:54
Всё это наверное правильно, но надо серьёзно разбираться.

Чрезвычайка – это плохо. Но давайте попробуем зайти с другой стороны – со стороны нашего сегодняшнего дня. Ну например, дошло до того, что президент уже публично заявляет, что мол коррупция приобрела масштаб национального бедствия. Он видите ли не может ничего с этим поделать – фактически государство неуправляемого. Плюс валом все виды преступности, плюс этническая агрессия, плюс остальные прелести дикого капитализма и полный простор действия вражеских спецслужб. Страна поставлена на ликвидацию.

Отвечать не собирается никто!
Чем это всё может кончится? Снова теми же чрезвычайками. Иначе все погибнем. Поэтому вновь и вновь я призываю к трезвомыслию, к анализу.

Страницы: | 1 |

Rambler's Top100 Каталог Православное Христианство.Ру Рейтинг@Mail.ru