Русская линия
Русская мысль Александр Тяхта10.04.2002 

Культура как тема социальной доктрины
О принятых Архиерейским собором «Основах социальной концепции Русской Православной Церкви

Уже сейчас очевидно, что восприятие документа под названием «Основы социальной концепции Русской Православной Церкви» навечно обречено двоиться. Причем не по оси «консерватизм-либерализм». Эта пышная, цветистая идеологическая схема, столь влиятельная сегодня, уступит место куда более прагматической оценке. «Сухой остаток» содержит всего два пункта.
С одной стороны, последовательно проработанная независимость Церкви от государства — действительно важная и открывающая серьезную перспективу тема. Это поворотный пункт. Этот интеллектуальный шаг авторов доктрины еще недостаточно оценен: он сделан, когда антиклерикальная журналистика ожидала прямо обратного — того, что Церковь первой присягнет на верность путинскому проекту консервативной модернизации.
Стоит напомнить, что еще в начале 1997 г., когда начались первые заседания комиссии по соцдоктрине, «Русская мысль» очень точно обозначила ожидания: как именно поставит себя Московская Патриархия — как «духовную власть», связанную со светской, внутри унитарного (корпоративного) государства? Либо как часть гражданского общества, как силу, которая опирается на общественность и обращается к ней?
Акцент в доктрине, безусловно, сделан на второе. Это верно отмечено в первом подробном анализе доктрины, которое предпринял Константин Костюк (сайт «Град Божий»), русский специалист по «политической теологии», живущий в Германии. Впрочем, это было отмечено и во всех западных комментариях. «Нью-Йорк таймс» в коротком редакционном материале подчеркнула, что в тексте доктрины «есть призывы к четкому разделению государства и Церкви, а также слова о том, что христиане не должны относиться к власти государства как к абсолютной и понимать ее чисто земную природу».
Но это только одна сторона доктрины. Вторая — ее крайняя неровность, рыхлость, неспособность авторов удержать единый уровень богословской мысли. И отсюда вопрос: а нужны ли были те разделы, в которых слишком много риторики и практически нет богословской чуткости? Над этими разделами нависают скорбные тени о. Георгия Флоровского и о. Иоанна Мейендорфа… Беда в том, что эти разделы, как сухостой, никогда не будут плодоносить.
В этом — двойственность доктрины. И все же даже к неудачным фрагментам стоит подойти с позиций благожелательной критики.
О секулярной культуре мы, русские, казалось бы, должны сказать в конце столетия больше и глубже, чем другие народы. Конкурировать с нами в Европе могут лишь немцы да испанцы. Потому что наше погружение в эту «светскую культуру» с высоким градусом атеизма — это то, что было удачно названо «антропологической катастрофой». Теперь она позади. Края воронки потихоньку зарастают и округляются. Стоя на краю этой воронки, мы понимаем, что в богословском осмыслении итогов столетия не удастся вот так, запросто вернуться к тому наследию, на котором все оборвалось. Поэтому парадоксально правы и неправы те, кто считает, что все содержание социального учения православия имеется в русской религиозной философии начала века. Возможно, это и так, но мы уже по другую сторону реки. И мы не знаем, как актуализировать это наследие.
Покинув зону антропологической катастрофы, мы неотвратимо входим в культуру постсовременности. Мы — европейская страна, хотя в окружающем нас мире это пока признают неохотно. В конце столетия можно утверждать: дело Петра завершено. Россия модернизирована ровно настолько, что никакой «византийский проект» уже невозможен. И хотя в России еще много идеологических поисков, а ля Леонтьев — причем не только ностальгически-советских, но и новых (Панарин), — все это маргинально.
Социальная доктрина, принятая на соборе, безусловно, признаёт эту реальность и в целом четко указывает место Церкви в современном мире. Другое дело, что указать место — этого уже мало. Мы ожидаем большего: не просто констатаций, а динамического видения. Указующий жест, направленный на точку, на место, — это одно, но совсем другое — указать перспективу.
В глобальной индустрии «имиджей» и смыслов плавают обломки христианских образов. Сегодня вряд ли кто-нибудь уверенно ответит на вопрос о том, что именно хранит культура. До Цицерона под культурой понималось «покровительство дому и месту». Культура — это просто способ хранения. Если бы не импорт терминов, вместо слова «культура» мы говорили бы «хран», или «храна», «хранность». После Цицерона, помимо бережного «консервирования», культура стала обозначать еще и «культивирование». Определений культуры много, авторитетных — около двухсот. Но для христианина смысл культуры прямо связан с вопросом о том, хранит ли она Благую Весть, помнит ли она о главном послании — о Преображении.
Послевоенная культура, которую теперь называют «постсовременностью», охотно обращается к христианству — в киносюжетах, политическом языке, рок-поэзии… Но — наравне с любой другой мифологией. Причина проста: миф продолжает воздействовать на человека с той же эффективностью, как и две тысячи лет назад. Но 2000 лет назад миф сообщал о спасении и о том, что — «се, творю все новое», а сегодня авторитетная для любого сознания евангельская мифология используется для воздействия на «таргет-группы», чтобы продать товар или внедрить политическую идею. Так называемая «светская культура» — на 90% гигантский глобальный насос, который качает туда-сюда несколько матриц: страх, тревога, борьба за успех, «хорошие парни побеждают плохих», эротика.
Причем насос висит в воздухе. Это и отличает постсовременность от той проблематики культуры, на которую давали ответ корифеи богословия начала века. Еще 70−100 лет назад прогресс как логика истории был не просто «научно доказан» — он воодушевлял, т. е. был своего рода религией. И потому Константин Леонтьев всю мощь своего аристократического ума патетически обрушивал на «прогресс», «эгалитарную посредственность». Сегодня не на что «обрушиться». Весь вектор развития, заданный Французской революцией, пройдя пору пышного цветения, разбился в мелкие брызги. Физики и инженеры больше не кумиры, философы, предлагающие проекты социальной инженерии, воспринимаются как шарлатаны либо как люди «не вполне адекватные».
Оглядывая светскую культуру постсовременности, спрашиваешь себя: где именно в ней еще живо знание о «Новом Адаме»? Нигде. Но это не претензия к культуре. Можно только спросить, как спросил, например, Гюнтер Рормозер: почему мы, христиане, в ситуации, когда секуляризм явно исчерпывает себя и утратил ту энергию, которая была ему свойственна совсем недавно, — почему мы не можем вторгнуться в этот вакуум, почему мы не заполняем этой пустоты?
Отсюда рождается и первый запрос к «социальному учению»: как Церковь в вероучительном документе видит перспективу этого секуляризма и те мостки или русла, по которым тайна Богооткровения, хранимая Церковью, сможет вновь вернуться в мир?
На такой ответ раздел «Светская культура, наука, образование», пожалуй, не претендует. То, что следует заучить по этой теме студентам, изучающим доктрину, таково: Церковь не против позитивного знания, но против превращения науки в идеологию, т. е. против претензии на объяснение всего в последней инстанции (против сциентизма); Церковь не отвергает светской культуры, признаёт ее, но считает, что ее представители должны потихоньку воцерковляться; и, наконец, Церковь против атеизации образования как целенаправленной политики.
Когда дочитываешь текст до конца (а с направлением его нельзя не согласиться), возникает только один вопрос: как Церковь будет преодолевать тот колоссальный разрыв (он виден неворуженным глазом) между смыслом и вектором, заложенным в доктрине, и современным состоянием Церкви? Сомневаюсь, что девять десятых русского епископата готовы к тому новому бытию Церкви в постсовременном мире, на которое ориентирована доктрина. Может быть, и слишком резко написал А. Кырлежев несколько лет назад по этому поводу: «Епископы хотят, чтобы Церковь оставалась культовым институтом». Может быть, и не хотят. Но так складывается. Ведь если не прилагать огромного организационного усилия, то стремление не только замкнуться в церковной ограде, но и идеологически обосновать это — будет побеждать. Воцерковленный мир сегодня в России — это именно субкультура. Можно только подписаться под словами митрополита Филарета, что это не должно быть так. Но как, на каких путях преодолеть разрыв?
Ведь это неспроста, что в России христианская интеллигенция и иерархия сторонятся друг друга. Причем я имею в виду не только нашу «экуменическую» интеллигенцию. В равной мере это касается и почвеннического лагеря: так ли уж бурно принимает участие епископат в международном православном кинофестивале «Золотой витязь», в парламентской ассамблее православных народов, в семинарах по русскому консерватизму у Никиты Михалкова? «Рождественские чтения» и научно-церковный центр «Православная энциклопедия» — не правило, а исключение в деле взаимодействия Церкви и светской гуманитарной культуры. Можно спросить: как именно будет епископат взаимодействовать с представителями общественных наук (а к этому призывает доктрина), если у Московской Патриархии не было и нет механизма дискуссий, аналитических и исследовательских структур?
Никакого нового этапа в церковной миссии применительно к светской культуре ожидать невозможно. Русская Церковь сегодня не готова к той доктрине, которая принята на соборе, а епископат, как представляется, не готов к той работе, которую надо проделать, чтобы начать то, что современные католики называют «инкультурацией» Евангелия, т. е. возвращением Благой Вести в тело современной светской культуры.
Москва


Rambler's Top100 Каталог Православное Христианство.Ру Рейтинг@Mail.ru