Русская линия
Русская мысль08.04.2002 

Вторая правда
П.Г. Проценко.
Биография епископа Варнавы (Беляева).
В небесный Иерусалим.
История одного побега.
Нижний Новгород: Изд-во Братства во имя
святого князя Александра Невского.
1999. 555 с., альбом ил.

30 сентября в Киеве на 97-м году жизни скончалась Вера Васильевна Ловзанская (в иночестве Серафима) — духовная дочь, сотрудница и келейница епископа Варнавы (Беляева), а также хранительница его архива. Спустя два дня в Троицком соборе Китаевской пустыни состоялось отпевание, в котором приняли участие семь священников. Погребена она на Байковом кладбище рядом с могилой своего духовного отца, которого обрела в 1920 г., а похоронила в 1963-м.
Тридцать лет Вера Ловзанская провела рядом с епископом Варнавой: сначала в Томске, после его выхода из заключения, а последние 15 лет — в Киеве. Спустя еще два десятилетия началась работа над освоением литературного наследия владыки, в которой принял активное участие Павел Проценко. Однако в 1986 г. во время обыска на квартире Ловзанской он был арестован…
Впрочем, архив сохранился, и с середины 90-х начались публикации некоторых произведений духовного писателя («Основы искусства святости», «Преподобная Синклитикия Александрийская», «Тернистым путем к небу»). В прошлом году вышла в свет объемная биография епископа Варнавы, написанная Павлом Проценко, с большим количеством иллюстраций. Веру Ловзанскую можно считать не только одним из героев этой книги, но и соавтором. Таким образом, дело ее жизни обрело завершение.

Жизнь и судьба Николая Никаноровича Беляева (1887−1963) типична и нетипична в одно и то же время.
Юноша из подмосковного Раменского, из простой семьи (отец — рабочий, мать — из духовного сословия), он после окончания гимназии внезапно чувствует призвание к особой духовной жизни. Вместо того чтобы учиться на инженера с последующим погружением в «суету мира сего», он отправиля в Оптину, к старцам, а затем — в Троице-Сергиеву лавру, в Духовную академию, где в 1911 г. принял монашеский постриг.
Религиозный поиск привел молодого человека в круг ревнителей «духовного делания», в неформальное сообщество тех, кто считал важнейшей церковной задачей возрождение и продолжение православной мистико-аскетической традиции. Среди воспитателей и наставников будущего епископа — самые известные духовные авторитеты того времени: преп. Варсонофий Оптинский, иеросхимонах Алексий (Соловьев), схиархимандрит Гавриил (Зырянов), епископ Федор (Поздеевский) и другие. Вполне естественно, что и кандидатская диссертация о. Варнавы была посвящена одному из отцов-аскетов — преп. Варсонофию Великому.
«Аскетическая идеология» стала определяющей для его христианского сознания. Биограф пишет по этому поводу: «Человек спасается в волнах житейского моря только аскезой, послушанием и смирением, а не интеллектуальной или общественной деятельностью и тем более не болтовней. Поэтому миряне должны подражать монахам, углубляясь в себя и удаляясь от мира. „Монашество есть подчеркнутое христианство, истинное, — размышлял о. Варнава еще перед революцией. — Истинный монах и истинный христианин — понятия равнозначащие“». Вся его последующая жизнь и деятельность — настойчивое воплощение этого понимания христианского призвания в мире.
Учитывая эту точку зрения, епископское служение владыки Варнавы, которое длилось два с половиной года, можно считать довольно случайным. Будучи викарием Нижегородской епархии (хиротонисан в 1920 г.), он скорее тяготился своими епархиальными обязанностями, стремясь прежде всего к непосредственному душепопечению. Тем сложнее было ему иметь дело с архиепископом Нижегородским Евдокимом (Мещерским) — властным администратором, к тому же откровенно аморальным. Тем трагичнее тот факт, что в списке епархиального духовенства, которое во главе со своим архиереем летом 1922 г. поддержало живоцерковников, оказалось и имя епископа Варнавы.
В этой ситуации, постоянно обращаясь к советам старцев и прозорливым указаниям дивеевской юродивой Марии Ивановны, он принял решение вновь «углубиться в себя и удалиться от мира». В условиях красного террора и российской смуты, в том числе церковной, только строго аскетическая позиция представлялась ему вполне безупречной. Епископ Варнава начал юродствовать, затем ушелт в затвор. Позднее, окруженный лишь несколькими преданными духовными детьми, он пытался создавать полуподпольные монашеские общины — в Нижнем, в Казахстане, в Москве…
Биограф подробно описывает духовный путь и злоключения юродивого епископа на фоне церковных и общественных реалий эпохи, опираясь на многочисленные свидетельства и документы (прежде всего записные книжки и другие писания владыки). При чтении книги порой возникает своего рода «эффект присутствия» — в той страшной сталинской России, которую уже не застали последующие поколения.
Конечно, не со всеми авторскими оценками можно согласиться, но главная его заслуга в том, что книга — если не прямо, то косвенно — обращает внимание на серьезные проблемы церковного сознания.
Можно ли выбор и путь епископа Варнавы целиком объяснить обстоятельствами эпохи: революцией, гонениями на Церковь, торжеством государственного безбожия?
Можно ли оправдать его отказ вернуться к церковному служению в послевоенный период — уже после ареста в 1933 г., трехлетних мытарств в лагерях и психбольницах, а затем вынужденного подпольного существования — только несогласием с «сергианской» позицией легальной Церкви?
Вряд ли.
Русская церковная история знает епископов, в другую, вполне благополучную эпоху оставивших свои кафедры ради монашеского подвига, духовного творчества и индивидуального душепопечения (Тихон Задонский, Игнатий Брянчанинов, Феофан Затворник, ныне прославленные в лике святых).
А в нашем столетии были епископы-исповедники, которые прошли гораздо более тяжелые испытания тюрьмой и ссылкой, но заняли архиерейские кафедры, когда это стало возможным и необходимым. Кроме того, епископ Варнава не относился к тем, кто полностью отрицал благодатность «сергианской» Церкви (его духовный сын иеромонах Киприан (Нелидов) не только служил, но и был сотрудником митрополита Сергия). Однако сам он выбрал путь полного «отщепенства» и внутреннего делания, юродства и затвора — до конца жизни.
А поэтому невольно задаешься вопросом: насколько правильно интерпретирует автор биографии один из мотивов «побега» епископа Варнавы в 1922 г., когда пишет: «Для него уход в юродство был и знаком покаяния в том, что вовремя не различил границу, проходящую между церковной организацией, всегда внешней к евангельскому духу и потому подверженной всяческим замутнениям и компромиссам с духом времени, и сущностью Церкви как единения в любви Христовой. Перед христианами всегда в земной истории стоит выбор: оставить чистоту — и полноту — своего упования ради сохранения земной структуры религиозной организации или отказаться от всего „плотяного“ ради Бога: он выбрал последнее».
Конечно, советская ситуация донельзя осложнила все проблемы соотношения «внутреннего» и «внешнего» в христианской теории и практике. Конечно, с течением времени мы все больше забываем об ужасах сталинского, а затем хрущевского и всякого прочего социализма, которые плотно обступали всех и каждого, но в особенности инакомыслящих и инаковерующих «советских граждан». Конечно, «сергианство», то есть известный способ выживания легальной Церкви в условиях откровенных гонений на христиан и жесткого ограничения церковной деятельности, не поддается однозначной оценке и остается проблемой (теперь уже для церковного историка).
Но, с другой стороны, все эти привходящие факторы, как бы ни были они знаменательны и «судьбоносны» для современников, не отменяют необходимости взвешенного и ясного понимания природы Церкви, по определению и по призванию своему пребывающей в истории. Более того, неимоверные тяготы XX века в каком-то смысле только «оттеняют» существо дела. Но именно сегодня, уже после опыта гонений, эта суть особенно нуждается в прояснении и осмыслении.
С христианской точки зрения, мир нельзя поделить на две сферы: веры и безверия, благочестия и безбожия, церковного и секулярного. (А именно такое впечатление производит то мироощущение епископа Варнавы, которое пытается реконструировать автор биографии.) Мир гораздо более сложен, а потому последовательно проведенная монашеско-аскетическая позиция — беспроигрышная в индивидуальном плане и вполне законная в общих рамках церковной жизни — не может претендовать на звание единственной истинно христианской.
Отдельный подвижник, ведомый промыслом, может уйти в пустыню и оказаться лишенным церковных таинств, но Церковь в целом призвана пребывать в мире. Христианская мистико-аскетическая традиция — это, без всякого сомнения, правда Церкви. Вместе с тем очевидно, что это не вся ее правда. Первая правда заключена в том, что Церковь есть духовная закваска в этом мире, а потому призвана присутствовать и действовать в нем, предлагая свое учение, свои таинства, свой опыт всем и каждому.
А для этого нужно идти в мир, а не бежать из мира; нужна земная церковная организация, нужны различные формы церковного участия в общественной и культурной жизни, нужно умение понимать этот человеческий мир и говорить с ним — не только и не столько на языке аскетики.
И поэтому вряд ли применим к жизни христиан, живущих в мире, такой духовный совет владыки (уместный в монастыре или «пустыне»): «Авва Дорофей говорит о лжи мыслию. Надо ни о чем не судить. Истины мы не знаем, и наши мысли о людях и фактах — ложь… Никогда не считать, что вы правильно думаете о чем-либо или о ком-либо. Надо не верить себе. Все мысли должны быть направлены к плачу о грехах своих».
Рассказ о жизни, пастырстве и духовном творчестве епископа Варнавы (долгие годы обитавшего в «советском» подполье под именем «дяди Коли»), если не сводить его просто к еще одной истории о выживании человека веры в условиях большевистского режима, заставляет снова ставить вопрос о месте аскетической духовной установки и монашеского опыта в жизни Церкви. На наш взгляд, именно к размышлению над этим вопросом — прежде всех других — побуждает биография «юродивого епископа».
Те, кто пришел к вере в «закатные» советские годы и десятилетия, учились, как правило, именно аскетическому восприятию Церкви. Такова была судьба подпольного поколения христиан, для которых вера была также и формой внутренней, духовной оппозиции тогдашнему режиму. Помимо житийных рассказов о святых старцах, в обязательный «набор» символов входили и убиение безбожниками последнего православного царя, и взрыв храма Христа Спасителя, и осуждение знаменитой декларации митрополита Сергия «ваши радости — наши радости» (хотя большинство ходило в действующие храмы, посещало оставшиеся монастыри и не отрицало благодатности «советских» архиереев).
Сегодня храм Христа Спасителя восстановлен, канонизация императора Николая II вызывает споры, а тема «сергианства» перестала быть актуальной перед лицом реальной проблемы: как должно строить церковно-государственные и церковно-общественные отношения в посткоммунистическую эпоху?
Но путь монашеского и «монахоподобного» отречения — от «мира», от культуры, от проблем церковной организации и церковного действия в обществе — всегда один и тот же. Аскетическое предание говорит о «вечном» и о способе приобщения этому вневременному вечному. Аскету неважно, «какое… у нас тысячелетье на дворе».
Однако фундаментальная для православия значимость аскетического знания о человеке не должна вводить в заблуждение. Для того чтобы это знание «работало», оно должно быть «переведено» на язык, понятный не только аскетически настроенным христианам. Переведено, чтобы неотменяемые законы духовной жизни могли быть учтены и теми, кто стремится быть христианином, не будучи монахом и не имея монашеского призвания. Тем более что Бог присутствует не только в монастырях и монашеских затворах, но и в каждом «простом» деревенском или городском храме: здесь Он дарует Себя всякому, кто обращается к Нему с верой и с чистым сердцем.
Сегодня Церковь вышла из эпохи откровенных гонений и полуподполья, из того периода, когда она была обречена на «некультурность» и социальную маргинальность. Эта ситуация требует принципиального отказа от восприятия аскетики как «единственно верного учения» — в том числе и во имя «второй правды» великого аскетического наследия православия. Но прежде всего — во имя его «первой правды».
Церковь Христова — не от мира сего, но она в мире пребывает и имеет здесь свою миссию, исполнение которой всегда сопряжено с творческим поиском таких форм церковного присутствия в мире, которые соответствовали бы словам молитвы ее Божественного Основателя: «Не молю, чтобы Ты взял их из мира, но чтобы сохранил их от зла» (Ин 17:15).
Москва


Rambler's Top100 Каталог Православное Христианство.Ру Рейтинг@Mail.ru