Русская линия
Русская линия Александр Беляков31.07.2008 

Роль флотского духовенства в воспитании военных моряков дореволюционной России
Недостатки в деятельности военного и флотского духовенства и их причины

Оглавление

§ 3.2 Недостатки в деятельности военного и флотского духовенства и их причины

Недостатки в деятельности военных священников напрямую связаны
с обстановкой в стране.

На первый взгляд в XIX веке не было оснований для тревог по поводу падения духовности в русском народе. Н. Тальберг в «Истории Русской Церкви», написанной уже после революции, даже считает середину
19-го столетия расцветом Православной Церкви.[1] Но многие лучшие представители духовенства чувствовали надвигающуюся катастрофу и пытались пробудить паству от духовного сна.

Посмотрим, какой суровый анализ духовной ситуации в России дает св. Игнатий Брянчанинов в соей работе «О необходимости Собора по нынешнему состоянию Российской Православной Церкви»[2], написанной в 60-е годы XIX века: «Дух времени таков и отступление от Православно-христианской веры начало распространяться в таком сильном размере, безнравственность так всеобща и так укоренилась, что возвращение к христианству представляется невозможным».[3] Оценка, данная святителем Игнатием духовному состоянию русского народа того времени, звучат как грозное пророчество о неминуемой катастрофе. Игнатий Брянчанинов указывает и причины падения духовности: «Россия со времен Петра I часто и много принесла пожертвований в ущерб веры, в ущерб Истины и Духа, для пустых и ложных соображений политических, которыми прикрывало развращенное сердце ненависть и призрение к правилам Церкви и к Закону Божию. Все эти соображения, поколебав страшно Православную веру, оказались решительно вредными для государства и администрации».[4]
Но слова святителя Игнатия были «гласом вопиющего в пустыне».

Масштабы духовного и нравственного разложения в первую очередь «образованной» части русского народа выявила война с Японией. Епископ Переславский Иннокентий служивший в начале войны в городе Дальнем вспоминал: «…лишь только смолкали раскаты орудий, народ не шел
в церковь, а наполнял непотребные места. Я помню удручающую картину, когда были изъяты из воды тела погибших моряков на „Енисее“, неоплаканные и полунагие, лежащие в кучах на китайских арбах, наподобие дров, и втоже время красовались на улицах афиши, приглашавшие публику на танцевальные вечера…»[5]. И далее он с болью в сердце пишет: «Целые полчища публичных японских женщин … красноречивее всего свидетельствуют о здешних нравах; такой грубый разврат не мог не вызвать в туземных жителях отвращения к русскому человеку, стремящемуся просвещать инородцев… Достаточно сослаться на местные иностранные газеты, уподобляющие наши новые города с Содомом и Гоморрой»[6].

Иоанн Кронштадтский в обращении к воинам, убывающим на войну с Японией взывал: «Ни на минуту не забывайте, возлюбленные, что переживаемые наши бедствия, внутри и извне, посланы на нас от праведного и всеблаго Провидения за то, что Русские забыли Бога своего, Спасителя своего так, как не бывало никогда; попрали дерзновенно все заповеди Его, и каждый стал исполнять злую волю сердца своего…»[7].

Даже среди лояльных к Православной Церкви и внешне благочестивых людей высшего слоя общества наблюдалось равнодушие к религии. Митрополит Евлогий (Георгиевский) вспоминает свои впечатления о том, когда он учительствовал в 90-х годах позапрошлого века в семье вполне благопристойного товарища прокурора города Тулы С.А. Лопухина: «Меня удивляло, когда какое-нибудь подгорелое блюдо могло быть событием, о котором говорят; … что к практике церковного благочестия относятся как-то вольно и с соблюдением непривычного комфорта: накануне больших праздников устраивали всенощные у себя дома, чтобы не затруднять себя поездкой в церковь… Помню, как удивило меня когда С.А. Лопухин и гувернантка-француженка, постояв 5 минут на заутрени, ушли (голова закружилась), а когда мы вернулись, они уже разговелись».[8] Церковь такими людьми не отвергалась, но занимала в их жизни скромное, незаметное обрядовое место.

Либеральные реформы 60-х — 70-х годов XIX века привели к изменению всех сторон жизни русского общества и государства. Освобождение крестьян от крепостной зависимости, введение всеобщей воинской повинности, бурный рост экономики, повышение общей грамотности населения требовали существенных перемен в деятельности военных и флотских священников. Все острее вставала задача воспитания военнослужащих в духе нравственности, верности долгу.

В это же время начали завоевывать популярность атеистические идеи, которые привносились вместе с революционными. Под влиянием этих идей формировалось мировоззрение определенной части молодежи. Совершенно четкую антипатриотическую и антицерковную позицию занимало большинство российской интеллигенции, до боли напоминающую отношение к защитникам Отечества нынешних «демократов». Как замечает современный церковный историк протоиерей Георгий Митрофанов, «…наше интеллигенция рассматривала духовенство, в лучшем случае, как невежественных мракобесов, а в худшем — просто как филиал Министерства внутренних дел, только обряженный в особые одежды».[9] В канун войны с Японией будущий начальник Генерального штаба генерал-майор
Е.И. Мартынов писал: «…западные университеты (например, германский) являются очагами национального духа — в это время в полуобразованной России, с кафедры, в литературе (например „Поединок“ А. Куприна) и в прессе, систематически проводятся взгляды, что национализм есть понятие отжившее, что патриотизм не достоин современного „интеллигента“, который должен в равной степени любить все человечество, что война есть остаток варварства, Армия — главный тормоз прогресса и т. п. Каждый тупица, присоединившийся к ним, тем самым приобретает как бы патент на звание „передового интеллигента“. Логическим выводом из такого миросозерцания являются полное отрицание всякой воинской доблести и презрении к воинской службе, как к глупому и вредному занятию».[10]

Уже во время русско-японской войны на фоне героизма нашего воинства настроение русской интеллигенции выделялось резким контрастом. Вот как виделось это настроение православной русской женщине медсестре Н.Б. Козловой: «28 июля был бой порт-артурской эскадры, где смерть Витгефта сыграла такую роковую роль … 1-го августа наш врач устроил большой обед, якобы в честь открытия госпиталя и пригласил своих праздных коллег на это торжество. Ни молебна, ни окропления святой водой, конечно не было. Пришли просто к обеду … До сих пор не могу вспомнить этого дня без глубокого отвращения и сердечной боли. Едва вся эта „интеллигентная“, но далеко не воспитанная компания села за стол, как полились речи о текущих событиях. Но мне не передать того издевательства над армией, того дикого злорадства нашим неудачам, которыми были полны их слова. Злейшие враги не могли больше радоваться, чем они. … Впоследствии одна медсестра рассказывала мне, что в первые дни боя под Лаояном целая компания врачей и студентов заседала по вечерам в „Красном домике“, пьянствовала и пела неприличные песни на мотивы Херувимской и других церковных песен».[11]

Увлечение российской интеллигенцией революционными идеями вело к падению нравственности общества, в том числе и у российских воинов, что создавало определенные трудности в работе военного духовенства. Здесь нельзя не привести слова митрополита Киевского и Галицкого Антония Храповицкого, во многом созвучные и нынешней обстановке в России: «Разница между теми войнами (когда русские обнаруживали более неустрашимости, побеждали с меньшими силами многочисленнейших врагов) и нынешней заключается не в духе наших ратников, а вот в чем: тогда, во время войны с турками 1877 году и раньше во время Крымской компании, за войском стояла единодушная Россия, вдохновляя героев одним чувством, как бы из одной материнской любящей груди; тогда они чувствовали за собой всенародное одушевление, как одну каменную стену. Тогда они защищали единую святую Русь, ту самую, за которую прежде умирали их предки, за которую стояли святые угодники.

А ныне чем сделалась их Родина в значительной части своего передового общества? Не вертепом ли разбойников — вместо храма молитвы? Не скопищем ли злорадствующих недоброжелателей — вместо сочувствующих братьев и сестер? За кого должны были умирать юноши солдаты? За кого сиротить свои семьи? За кого отдавать свои тела на увечье? За ту страну, которой передовые слои, и особенно юношество, сегодня боготворят того, от кого завтра с презрением отвернется за то только, что он, долго льстивший общественным страстям, наконец, сам ужаснулся последствий своей работы и осудил общественное безумие, как это случилось со Львом Толстым, которого поносят теперь за первую искренно выраженную мысль о глубоком нравственном падении русского общества … в общественном нравственном опьянении вовсе утрачивается различие добра и зла, истины и лжи … будет ли Господь жалеть Россию, когда самые вероломные сыны ее не только не жалеют своей матери, но несытым оком взирают на нее, израненную и опозоренную; подобно диким зверям, окружившим израненного воина, каждая группа людей, даже каждый отдельный деятель, смотрят, что бы схватить себе при общем смятении, прикрыв свою бесстыдную алчность громкими словами о свободе и равноправии".[12]

Военный священник Григорий Лапшин так писал о своей работе: «Обязанности пастыря особенно трудны в нынешнее время, когда пороки среди христиан так умножились. Ныне нет уважения родителям; семья разлагается; с распадом семейного начала падает и общественная жизнь — утрачено уважение к законам и представителям власти; обострились отношения между сословиями, возросло взаимное озлобление; появилось презрение к жизни — самоубийства стали постоянным явлением даже среди юношей и подростков; убийства, грабежи, поджоги, воровство, обман, насилие над женщинами и детьми стали ежедневным явлением; положительно одичал народ, живет только интересами низменными, чисто животными. Все эти печальные явления происходят от упадка веры в Бога».[13] Россия неумолимо неслась в пропасть. Духовный кризис охватил страну, и духовенство потеряло уважение масс.[14]

В первую очередь наблюдался отход от Православия высших эшелонов власти. Нравы многих глав государства, начиная с Петра I, были далеки от христианских норм. К примеру, император Александр I имел восемь побочных детей. Придворные старались «не отставать» от государей. Настроение, царящее при дворе, передавалось в народ, а так же в армию и во флот. На благочестивых императоров Александра III и Николая II светское российское общество, смотрело как на белых ворон, с удовольствием сочиняя о них анекдоты.

По словам А. И. Деникина религиозность русского народа настолько пошатнулась, что начался «процесс духовного перерождения русского народа … Духовенству не удалось вызвать религиозного подъема среди войск … В числе моральных элементов, поддерживающих дух русских войск, вера не стала началом, побуждающим их на подвиг или сдерживающим от развития звериных инстинктов».[15]

Традиционное представление о «христолюбивом воинстве» было в начале XX века сильно поколеблено. Прежде всего, это касалось офицеров, многие из которых откровенно демонстрировали свое равнодушие к вере. В связи с этим священник должен был оказывать влияние на офицеров — особенно на молодых, предостерегать их от неосторожного «критиканства и выражений недовольства действиями властей»,[16] так как подобные разговоры среди матросов и солдат были достоянием всего корабля или полка. Во время Первой мировой войны ситуация особенно обострилась.

Духовное разложение офицеров особенно чувствовалось в тылу. Как писал Алексей Алексеевич Игнатьев, бывший в те годы военным дипломатом во Франции, «отношение русского тыла к потребностям русской армии» было «преступное».[17] «На русском фронте после кровопролитных сражений под Лодзью и Варшавой, по своему героизму воскресивших „Илиаду“ Гомера, появились уже признаки разложения тыла, заполненного укрывшимися от фронта офицерами, непригодными генералами и присосавшимися к армии дельцами самых разнообразных профессий».[18]

Разложение офицерского корпуса чувствовалось и на фронте. Вот что писал один из участников боевых действий Б. Филатович своему духовнику: «Офицеры бегут, недавно была создана комиссия для борьбы с пьянством, растет число самоубийств. <> Сумерки тяжелые сумерки сгущаются в нашей жизни…». «Вся это какая-то общая разочарованность давит и заставляет опускать руки начинающего работу, а если нет подъема духа в офицере, то что же может быть в солдатах?»[19] Описывая свои впечатления, о прибывшем в 1916 году в Марсель русском экспедиционном корпусе, Игнатьев в своих воспоминаниях отмечает: «Вскоре стали открываться одна за другой неведомые мне дотоле картины разложения в русской армии накануне революции».[20] Филатович видит выход в «добром пастыре», который бы не участвовал в служебных передрягах. «Он придет теперь, потому что до сих пор его держали в тени».[21]

Но нужно отметить, что отдельные военные пастыри также поддались процессу этого разложения. Автор статьи «Священники в армии» напечатанной в 1914 году в журнале «Разведчик» с горечью отмечает: «Нравственный уровень военных священников не всегда высок». И далее приводит пример: «…несколько лет совершенно больной (алкоголик) священник оставался у дел. Бывали случаи, что служба им служилась совершенно в нетрезвом виде».[22] А.А. Игнатьев описывает позорный случай, произошедший с одним из священников русского экспедиционного корпуса: «…в первый же вечер по прибытии в Мальи этот поп с черной гривой пошел в пляс с офицерами в публичном доме».[23] А ведь за границу и в те времена отправляли специально подобранных людей с тем, чтобы они не уронили авторитета государства. Этого священника потребовало удалить антиклирикально настроенное французское правительство и сам Игнатьев. Однако у иеромонаха нашлись покровители. Автор статьи

Многие делегаты 1-го Съезда военного и морского духовенства отмечали, что военное начальство видело в священнослужителе лишь чиновника, отвечающего за отправление треб, и очень часто вмешивалось в пастырскую деятельность духовенства. Как писал в своих воспоминаниях Деникин, «Казарменный режим, где все — и христианская мораль, и религиозные беседы, и исполнение обрядов — имело характер официальный, обязательный, часто принудительный, не мог создать надлежащего настроения. Командовавшие частями знают, как трудно бывало разрешение вопроса даже об исправном посещении церкви».[24] Еще более откровенней пишет Е.А. Шелль: «Рутина жизни, весьма распространенное безверие и насмешливое отношение господ офицеров к „попу“ распологали к тому, чтобы ограничить его (пастыря — А.Б.) действия служением молебнов и панихид в положенных случаях».[25]

Очень часто военные и морские пастыри испытывали на себе унижения и оскорбления со стороны офицеров. Пищевое довольствие корабельные священники получали за счет офицеров корабля, что ставило их в неудобное положение, так как они являлись как бы нахлебниками. Как писал священник крейсера 1 ранга «Герцог Эдинбургский» Александр Косаткин, пастырь на корабле был «только из милости член кают-компании, довольствуясь даровым столом, должен претерпеть многое „ради хлеба куска“».[26] То же самое отмечал и священник В. Гиганов[27]. Как заметил в беседе с отцом Георгием Шавельским служащий Морского министерства, капитан 1-го ранга Попов, «Не имея возможности оплачивать стоимость стола в офицерской кают-компании, корабельные иеромонахи кормятся за счет офицеров. Последние, условливаясь с содержателем кают-компании, так и уговариваются: кормить столько-то офицеров, кота и попа. Потом этому бесплатному настольнику приходилось выслушивать от молодежи обидные шутки, и даже издевательства».[28] И порой такое отношение было не зависимо от личных достоинств пастыря.

Как отмечал В. Гиганов, чувствуя зависимость заштатного корабельного священника от офицеров и свое превосходство над ним, они обращались к нему на «ты»[29]. О неуважительном отношении офицеров к пастырям пишет и отец Димитрий Лебедев. Офицеры откровенно называли священника «батя», «батька», а за глаза — «поп». «Подобные обращения, — писал отец Димитрий, — сопровождаются иногда особыми жестами, вроде трепания по плечу священника или подхватывания под руку и т. п. … В нередких случаях эти — обращения носят характер неуместной фамильярности, за которой скрывается сознательное или несознательное отсутствие должного уважения или к духовенству вообще, или, в частности, к своему духовному отцу».[30] Подобным примером может служить отношение офицеров и матросов к высокообразованному благочинному Черноморского флота Роману (Медведю), который отличался своим благочестием. «Морские офицеры, — рассказывал отец Георгий Шавельский, — не любили, да можно сказать, ненавидели его».[31] В своих воспоминаниях Г. И. Шавельский описывает случай, когда в каюте, выделенной отцу Роману (Медведю) офицеры подвесили игрушечного медведя. Для того, что бы унизить благочинного, все разговоры в кают-компании в его присутствии сводились к охоте на медведя.[32] В то же время военное духовное ведомство во главе с Шавельским, являвшимся членом Св. Синода и имевшим прямой доступ к императору, не принимало никаких мер к укреплению авторитета армейских и флотских священников среди офицерского состава.

Была несовершенна и правовая база флотского духовенства. Так на одном из братских собраний военного духовенства корабельный пастырь отец Алексей Оконещников обратил внимание на «неудовлетворительность Морского Устава, часто поставлявшего судового священника в весьма неопределенное и тяжелое положение. Священник не властен даже совершать в определенные дни и часы богослужения»[33]. Особые неудобства и даже притеснения испытывали пастыри на кораблях, которыми командовали командиры не православного исповедования. В Морском Уставе имелся целый ряд условий и оговорок, лишающих корабельного священника инициативы и самостоятельности в вопросах организации религиозно-нравственной воспитательной работы с личным составом. Так в ст. 920 говорилось: «От командира зависит, в случае особых обстоятельств отменить службу». В соответствии со ст. 701 священник мог говорить поучения во время богослужения исключительно «с предварительного согласия командира». На основании требований ст. 705 изучать Закон Божий с нижними чинами можно было, «когда командир признает возможным». Этаже статья гласила, что и беседовать с командой священник мог «с разрешения командира». По словам самих корабельных пастырей, «выпросить на кораблях время для совершения Литургии — это подвиг для священника»[34]. Во время встречи флотских клириков с протопресвитером военного и морского духовенства Г. И. Шавельским в 1911 году они ему жаловались по поводу того, что «на каждом шагу священнику приходится приноравливаться к обстановке и времени, пользоваться случаем, моментом, все, так сказать, вырывать, выхватывать. Как непостоянно, ненадежно само море, так ненадежна и изменчива и программа завтрашнего дня и даже следующего часа. … Религия и Церковь здесь (не кораблях — А.Б.) не самостоятельное и руководящее начало, а что-то случайное, порой даже лишнее, не вмещающееся в рамки общего, словом, второстепенное»[35].

Порой места для установки корабельной церкви не отвечали элементарным требованиям. Так на флагманском корабле Черноморского флота «Св. Пантелеймон» алтарь был прислонен к трубе. «Во время хода корабля был сильный шум от машины»[36]. Помещения для хранения церковной утвари часто также были не приспособлены для этого[37].

Как отмечал сам протоиерей Медведь, «военный пастырь в своих трудах стеснен необычайно». Всю причину такого положения он видел в том, что полковой и флотский священник не имел самостоятельности в своем служении. «Будут сняты сковывающие его путы, и деятельность русского военного пастырства расцветет необычайно на пользу нашего христолюбивого воинства».[38] Но как отмечает профессор С.Л. Фирсов, ни у кого не было даже представления, как снять эти «путы», а многих священников такое положение даже устраивало для оправдания своей бездеятельности.

Примером падения благочестия среди офицерского состава может служить случай, произошедший в первые дни после февральской революции и приведенный Деникиным в своей книге: «Солдаты построили незадолго до этого (до революции — А.Б.) себе походную церковь. И вот молодой поручик решил поселить в ней свою роту. Больше того, в алтарной части он выкопал яму под отхожее место!». Деникин задает вопрос: «Почему 2 — 3 тысячи русских православных людей … равнодушно отнеслись к такому осквернению … святыни?».[39] И вполне естественно, что ни о каком взаимопонимании между такими офицерами и священниками в вопросах воспитания рядового состава не могло быть и речи.

Поэтому и с нижними чинами ситуация также была непростой.

Во-первых военным священникам было трудно работать из-за того, что далеко не все призывники знали молитвы, а иногда вообще не имели понятия о религиозных началах. Не смотря на общепризнанное мнение, что в России до революции почти все население было верующим, на некоторых кораблях и в частях порой до 70% новобранцев совершенно не разбирались в вопросах веры.

Во-вторых утрата высокого религиозного чувства высшими чинами армии и флота принесла свои плоды и в среде солдатских и матросских массах. Армия и флот часто разрушали прежние религиозные стереотипы матросов и солдат, большинство из которых были деревенскими жителями. Организацией досуга в армейской и флотской среде занималась специальная Комиссия по образованию и развлечению нижних чинов, в которую духовенство не входило. Книги, спектакли и кинофильму, подбираемые этой комиссией для просмотра личным составом, очень часто не соответствовали задачам религиозно-нравственного воспитания, а нередко носили «даже кощунственный характер».[40] Лишь только в 1914 году протопесвитер Г. И. Шавельский обратился к военному министру с просьбой о включении в вышеуказанную Комиссию военного духовенства.[41]

Среди нижних чинов появилась прослойка революционно настроенных, неверующих военнослужащих, которые активно вели работу среди нижних чинов, в чем имели значительный успех. Только за период 1905 — 1907 гг. зарегистрировано 437 революционных смут в Вооруженных Силах, в том числе 106 вооруженных. Если в 1903 году за различные воинские преступления было осуждено 7665 военнослужащих, то в 1905 году — 15 786, в 1906 — 23 814, 1907 — 26 066. Особенно быстро росло количество наиболее опасных преступлений (неповиновение и бунт). В 1903 году за них было предано суду 2595 человек, в 1904 году — 2747, в 1905 — 4856, в 1906 — 12 778, 1907 — 11 907.[42] Из-за утраты веры в Бога в вооруженных силах, не смотря на сокращение срока службы (с 1906 года в сухопутных силах срок службы был установлен 3 года, а на флоте — 5 лет), был отмечен рост самоубиств. Если в 1905 году было отмечено 144 случая суицида, то в 1910 — 268 случаев, а в 1912 — 405 случаев.[43]

Из дневниковых записей епископа Трифона (Туркестанов) видно, что уже в начале войны, в 1914 году, священнослужитель мог подвергнуться оскорблению от любого солдата. В записи от 31 октября 1914 года владыка отмечает: «По дороге удостоился «комплимента"… от артиллериста: вот (…) жидовский поп ползет». 2 ноября того же года описана встреча на дороге с солдатом, ругавшим духовенство. И в этот же день сделана следующая запись: «Пошел пешком по дороге, корова чуть не столкнула в ров, а солдат, здоровенный, румяный, черный, развалился на телеге и хохочет во все горло».[44] Автор статьи «По поводу распущенности» еще до войны констатировал: «Окунитесь поглубже в нашу среду, и вы на каждом шагу действительно узрите и почувствуете расхлябанность».[45]

Все эти явления не только усложняли работу военного духовенства, но и выдвигали новые требования к нему.

Казалось бы, что с кризисом нравственности в обществе в вооруженных силах должны были затрачивать больше усилий на духовное воспитание солдат и матросов. На деле картина складывалась обратная: «Положением об учении пехоты» из курса войсковых унтер-офицеров вовсе был исключен Закон Божий.[46]

Флотская среда была более всех подвержена негативным явлениям. Но, к сожалению, забота о духовной стороне жизни моряков не отвечала требованиям времени. Журнал «Вестник военного духовенства» уже 1897 г. писал: «Флот приобретает все большее и большее значение в политическом и промышленном развитии нашего Отечества; прискорбно и обидно будет для всякого православного, если удовлетворение религиозно-нравственных нужд воинов-моряков не будет поставлено в более благоприятные условия».[47]

На кораблях во всех сторонах жизни экипажа была видна изолированность офицеров от команды. «При моих сравнительно не частых соприкосновениях с флотом, — писал уже после революции Г. И. Шавельский, — у меня создавалось впечатление, что в отношениях между офицерами и матросами есть какая-то трещина. Мне тогда казалось, что установить добросердечные отношения между офицерским составом и нижними чинам во флоте гораздо труднее, чем в армии. Это зависело от состава нижних чинов и от условий жизни во флоте. Армейские нижние чины были проще, доверчивее, менее требовательны, чем такие же чины флота. И разлагающей пропаганде они подвергались несравненно меньше, чем матросы, бродившие по разным странам и портам. Совместная жизнь матросов с офицерами бок о бок на кораблях при совершенно различных условиях в отношении и помещения, и пищи, разных удовольствий и даже труда — больше разделяла, чем объединяла тех и других».[48] Священник должен был сглаживать это разделение и быть буфером между офицерами и матросами. Однако справиться с этой задачей духовенство не смогло. Чаще общаясь с офицерами, чем с матросами и невольно принимая точку зрения первых, зачастую иеромонахи сами придерживались установленного положения. Как вспоминает Г. Шавельский: «Отношения между священниками и офицерским составом, … не всегда бывали ровными и правильными: то они доходили до грубого панибратства, то до нежелательной обособленности. Тут не всегда умели найти золотую середину, чтобы священник был для офицеров и добрым товарищем, и уважаемым духовным отцом. То же — и в отношении нижних чинов: некоторые священники, подражая офицерам, относились к ним не по-отцовски, а по-начальнически».[49] Рядовой состав зачастую видел в пастыре такого же начальника, как и в строевом офицере.

Иногда некоторые иеромонахи под влиянием насмешек со стороны офицеров начинали их сторониться и заводить панибратскую дружбу с матросами. Но и в среде нижних чинов корабельные священники оказывались лишними и только унижали свой сан.[50] Как вспоминал генерал Епанчин, «священник не был своим ни в офицерской среде, ни среди нижних чинов».[51] Такое положение сыграло роковую роль для флотского духовенства в период революции. Первыми кого приговаривали к расстрелам революционные комитеты были, как правило, военные священники. Не избежал такого приговора и упоминавшийся выше благочинный Черноморского флота протоиерей Роман Медведь.[52]

Командиры отдельных кораблей подходили к богослужебным вопросам часто формально. В результате, такие церковные службы, кроме вреда, ничего не давали. Вот как описывает организацию проведения Литургии на броненосце «Орел» Новиков-Прибой: «Каждый праздник служили на корабле обедню. Для этого все сходились в жилой палубе, где устраивалась походная церковь с иконостасами, с алтарем, с подсвечниками. И на этот раз с утра, после подъема флага, вахтенный начальник распорядился:

- Команде на богослужение!

Засвистели дудки капралов, и по всем палубам, повторяя на разные лады распоряжение вахтенного начальника, понеслись повелительные слова фельдфебелей и дежурных. Для матросов самым нудным делом было — это стоять в церкви. Они начали шарахаться в разные стороны, прятаться по закоулкам и отделениям, словно в щели тараканы, когда их внезапно осветят огнем. А унтеры гнали их с криком и шумом, с зуботычинами и самой отъявленной бранью — в Христа, в Богородицу, в алтарь, в Крест Воздвиженский. Офицеры это слышали и ничего не возражали. Получалось что-то бессмысленное, такое издевательство над религией, хуже которого не придумает ни один безбожник.

Наконец, половину команды кое-как согнали в церковь. Начальство стояло впереди, возглавляемое командиром и старшим офицером. Началась обедня. Роли дьячка и певчих выполняли матросы. …

… Нас загнали в церковь насильно, с битьем, с матерной руганью, как загоняют в хлев непослушный скот. А если уж нужно было заморочить голову команде и поддержать среди нее дух религиозности, то неужели высшая власть не могла придумать что-нибудь поумнее?.. (Подобные методы практиковались в Вооруженных Силах СССР в дни проведения политзанятий. Исключением являлось только то, что на уклоняющихся от них военнослужащих вешался ярлык неблагонадежности с соответствующими отсюда последствиями — А.Б.)

Вечером те же матросы, собравшись на баке, будут с удовольствием слушать самые грязные анекдоты о попах, попадьях и поповских дочках".[53]

Нужно учитывать, что эти слова писались на потребу времени, но немалая доля правды в них есть.

По поводу подобных формальных мероприятий Степан Осипович Макаров писал: «Нет ничего вреднее, как приказания, ни к чему не ведущие; это такой вред, какой только может быть. Команда … приучается к неповиновению, неуважению офицеров, а все это — прямые шаги к упадку дисциплины».[54]

На все вышеуказанные факторы накладывался и кризис самой Православной церкви — главного идеологического института государства. Это был кризис не Церкви, как Тела Христова, а кризис земной церковной организации. Причиной этого кризиса являлось пленение организма церкви в эпоху правления страной Петром I, нарушение канонического порядка церковной жизни. Царь Петр превратил Православную церковь в послушный механизм самодержавной власти. С XVIII века духовенство стараниями светских властей все больше и больше отдалялось от народа, замыкаясь в обособленную касту. Представители духовного сословия, лишенные права выбора, постепенно превратились в «отщепенцев» общества. За двести синодальных лет, среди священства выработались свои сословные традиции, свой образ жизни. Оторванность духовенства от народа начала проявляться особо остро уже со второй половины XIX века. У населения росло безразличие к религии. Религиозность сводилась к обрядовости. Как писал в своей статье «Армия и религия» военный писатель А. Осипов, «…официальная русская Церковь воспитывала русский народ не столько в православном христианстве, сколько в православной обрядности».[55] Духовенство, загруженное требоисполнением, не обращало внимания на бытовые проблемы. Православные верующие в свою очередь не имели возможности принимать активного участия в церковной жизни. По мнению религиозного философа П. Иванова, «церковь окончательно стала храмом, куда приходили молиться отдельные люди, ничего общего между собой не имеющие, даже сторонящиеся друг от друга, а не братья и сестры во Христе. То, что называется церковью, потеряло всякое влияние на общество».[56] Это воспринималось тем болезненнее, что в других христианских конфессиях и у старообрядцев верующие принимали активное участие в жизни своих приходов.

Главенство государства над церковью в синодальную эпоху не могло обойтись без всякого рода злоупотреблений и казусов. Бюрократизация Церкви привела к узакониванию формализации даже такого важного таинства, как Причастие. Каждый православный человек (в том числе и военнослужащий) обязан был один раз в год исповедаться и причаститься, предоставив об этом справку своему начальнику.

Не получая казенного жалования, духовенство жило за счет платы за требы, что превращало священнослужения в товар и вызывало взаимное недовольство. С одной стороны, прихожане, особенно нуждающиеся, видели в священнике нахлебника, с другой стороны, священник постоянно чувствовал унижение из-за материальной зависимости от прихожан. Особенно пастырю приходилось унижаться перед теми, кого следовало обличать, — перед богатыми людьми, перед теми от кого зависело состояние храма, где он служил, и его личное благосостояние. Находясь в такой ситуации, священник нередко вынужден был лицемерить, заискивать перед богатыми мира сего.[57]

В то же время отдельные монастыри за счет щедрых пожертвований имели огромные богатства, которые совершенно не использовались для церковных нужд.

В результате, к началу ХХ века Православная Церковь находилась в состоянии, близком к стагнации и почти не препятствовала разрушительным процессам, происходившим в стране, в армии и на флоте. Многие известные иерархи указывали на оскудение пастырского духа в Православной Церкви. Например, святитель Макарий (Невский) в 1913 году писал: «Многие пастыри не пасут вверенного им стада… Многие, долженствующие быть солью для православного народа, потеряли силу соли, обуяли настолько, что годны стали только для изсыпания под ноги и попрания».[58] Об этом же свидетельствовал и митрополит Вениамин (Федченков): «На моей памяти, — вспоминал он, — мы не могли хвалиться чем-либо особым. «Служили», так можно сказать. Бывали, правда, поразительные примеры святых людей. Почти в каждой губернии были свои маленькие «кронштадтские"… Но большею частью мы становились «требоисполнителями», а не горящими светильниками. Не помню, чтобы от нас загорелись души. Мы перестали быть «соленою солью» и поэтому не могли осолить и других».[59] Падал престиж и авторитет священнической службы.

Отступление от подлинно христианских начал наблюдалось и в духовных учебных заведениях Российской Церкви. В одном из писем святитель Игнатий Брянчанинов замечает: «Сбывается слово Христово: в последние времена обрящет ли Сын Божий веру на земли! Наука есть, академии есть, есть кандидаты, магистры, доктора богословия (право — смех, да и только); эти степени даются людям. К получению такой степени много может содействовать чья-нибудь б… Случись с этим „богословом“ какая напасть — и оказывается, что у него даже веры нет, не только богословия. Я встречал таких: доктор богословия, а сомневается, был ли на земле Христос, не выдумка ли это, не быль ли, подобная мифологической! Какого света ожидать от этой тьмы!»[60] В записке «О необходимости Собора по нынешнему состоянию Российской Православной Церкви» святитель Игнатий опять же пишет: «Духовные училища столько чужды духа Православной веры, что вступление в монастырь кончившего курс Семинарии — есть величайшая редкость, и не было примера в 50 лет со времен учреждения Духовной Академии в России, чтоб кто-либо, хотя один человек, окончив курс Академии, вступил в монастырь…»[61]

Как отмечал в своих воспоминаниях об учебе в семинарии митрополит Евлогий (Георгиевский), унизительное положение отцов выливалось в протест сыновей.[62] Религиозный энтузиазм даже среди детей священников потух, молодежь стремилась на гражданскую службу. Например, если в 1891 году из 31 выпускника Полоцкой семинарии 25 стали священниками, то 1908 году всего два выпускника приняли священнический сан. Благовещенская семинария вообще не выпустила ни одного священника. «К вере и церкви семинаристы (за некоторыми исключениями) относились, в общем, довольно равнодушно, а иногда вызывающе небрежно. К обедне, ко всенощной ходили, но в задних рядах, в углу, иногда читали романы; нередко своим юным атеизмом бравировали. Не пойти на исповедь или к причастию, обманно получить записку, что говел, — такие случаи бывали. Один семинарист предпочел пролежать в пыли и грязи под партой всю обедню, лишь бы не пойти в церковь. К церковным книгам относились без малейшей бережливости: ими швырялись, на них спали… Начальство было не хорошее и не плохое, просто оно было далеко от нас».[63]

Социальная несправедливость, которую ощущали дети священников с детства, приводила к тому, что в некоторых семинариях и даже консисториях стали появляться революционные кружки. Как вспоминал митрополит Евлогий (Георгиевский) в 1880-х годах в городе Туле, где он учился в семинарии, руководителем революционной организации был секретарь консистории. «Местные тульские революционеры завербовывали юнцов из учащейся молодежи и охотились на семинаристов».[64] «Сочетание богословских занятий, приуготовлявших нас к пастырству, и социальных идей породило то своеобразное „народничество“, к которому и я тяготел…»[65] — пишет митрополит Евлогий.

В результате, как замечает доктор исторических наук С.Л. Фирсов, в числе моральных элементов, поддерживающих дух русских войск, вера не стала началом, сдерживающим звериные инстинкты солдат и матросов в революции 1917 года.[66]

Следует заметить, что после издания правительством 17 апреля 1905 г. временного постановления о веротерпимости, которое давало свободу всем терпимым религиям, их положение стало даже лучше, чем положение Православной Российской Церкви (так наша церковь называлась до 1925 г. — А.Б.). Они получили большую свободу, чем государственная религия. Для открытия своего храма, конфессиональной больницы, духовной школы или своего религиозного журнала представителям терпимых религий достаточно было только уведомить об этом власть. Православная Церковь для этих же целей должна была согласовать свои действия с обер-прокурором, получить санкции Синода и местной власти. В связи с загруженностью Синода множеством мелких бытовых дел типа бракоразводных, процедура эта длилась иногда годами. Материальное положение других религий со стороны государственных органов не контролировалось, в то время как синодальная смета должна была утверждаться в Государственной Думе и Государственном Совете, где отдельные люди были не только не православные, но и настроенные антицерковно.[67] Свобода инославных конфессий и нехристианских религий была окончательно закреплена в 17 октября 1906 г. законом о свободе вероисповеданий. Следует отметить, что положение других вероисповеданий после принятия этого закона еще более улучшилось по сравнению с Православной Российской церковью. По этому закону любая религиозная община, в том числе и сектантская, получала право на регистрацию, на избрание себе наставников, сооружать себе молитвенные дома, школы, приобретать недвижимое имущество, образовывать капиталы.[68] В связи с этим Казанский отдел Русского собрания отношением от 2 ноября 1906 г. за № 111 вынужден был даже просить обер-прокурора Св. Синода обратить внимание на необходимость уравнения в правах церковно-приходских советов Православной церкви с инославными общинами, «хотя бы во имя справедливости, если у высшего Русского Правительства не имеется иных мотивов к уравнению».[69]

Военное ведомство во все времена прикладывало все силы, чтобы привлечь в ряды военного духовенства лучших выпускников духовных семинарий и получивших высшее образование в духовных академиях. Однако, как отмечает А. Ставровский, «многие способные люди из духовного звания удерживались от поступления в военные священники, так как служба в епархиальном ведомстве по оседлости и лучшей материальной обеспеченности, обеспечивала больше удобств, чем скитальческая служба военного священника».[70] До 1888 г. служебное и материальное положение флотских и армейских священников по словам тогоже Ставровского было «самое печальное, самое ненормальное»[71].

С самого начала возникновения института флотского и военного духовенства существовало недопонимание между ним и епархиальным духовенством, которое так и не было преодолено вплоть до революции. Со времен Петра наблюдалось скрытое противостояние между военно-морским духовным ведомством и епархиальными духовными властями. Известны церковно-подсудные дела начала XVIII века о пропуске в ектеньи прошения «о плавающих, путешествующих» по нежеланию молиться за служащих на флоте и о наименовании императора при богослужении «Петром Морским».[72]

Кризис, охвативший Православную церковь, распространялся и на пусть несколько обособленную, но неотъемлемую ее часть — институт военного и флотского духовенство. В 80-х годах XIX века в «Военном сборнике» появляется ряд статей, в которых авторы обвиняют военных пастырей в казенном подходе к работе с личным составом по его по духовно-нравственному воспитанию, в том что священники не вникают в быт военнослужащих и почти повсеместно видят свою задачу исключительно в требо- и обрядоисполнении[73].

Следует отметить, что протопресвитер Георгий Шавельский перед началом Первой мировой войны успел несколько поднять престиж военного и морского духовенства (с его личных слов — А.Б.), привлекши в его состав целый ряд способных священнослужителей.[74] Во время войны в армии и на флоте добровольцами служили даже высшие иерархи. Так, осенью 1914 года на должность рядового священника 7-й армии добровольно ушел чуждый всякого карьеризма и духа начальствования епископ Трифон (Туркестанов). Архиепископ Таврический Димитрий (кн. Абашидзе) также добровольно пошел служить корабельным священником на один из кораблей Черноморского флота. По словам Шавельского, в армию и на флот пошли служить еще несколько епископов. Но, к сожалению, среди них было много таких, которые сделали этот шаг не из патриотических побуждений, а лишь из желания выслужиться или в поисках приключений, как, например, архиепископ Владимир Путята. В результате Шавельский в июне 1915 года на аудиенции у императора вынужден был доказывать неканоничность и вредность назначения в армию и на флот епископов.[75]

Ни один из протопресвитеров военного и морского духовенства, ни один военный или морской пастырь конца XIX начала XX века не смог ни правильно оценить обстановку и проанализировать причины духовного падения в армии и на флоте, ни приостановить это падение. Некий священник Александр Горбацевич в начале войны оптимистично писал в «Вестник военного и морского духовенства», что «настроение в войсках и вообще в народе не оставляет желать ничего лучшего».[76]

При всех административных способностях протопресвитера военного и морского духовенства А. А. Желобовского у него совершенно отсутствовал опыт деятельности в боевых условиях, что отражалось на авторитете отца Александра. Во время русско-японской войны он ни разу не появился на театре военных действий, хотя посещение церквей входило в обязанности протопресвитера. В оправдание его следует заметить, что государственной казной на инспекционные поездки протопресвитера выделялась очень незначительная сумма. Главные священники, в обязанности которых также входило инспектирование подведомственных церквей, из-за отсутствия средств исполняли эту обязанность больше номинально, чем фактически и обыкновенно ограничивались лишь одной канцелярской перепиской. Они иногда вовсе не видели состоявших под их ведением церквей и священников и, тем не менее, отличали их, поощряли наградами, штрафовали, подвергали взысканиям.

Этот недочет в дальнейшем был ликвидирован. Расходы на поездки у Георгия Ивановича Шавельского составляли в год уже 5 тысяч рублей.[77]

Следует заметить, что и отец Георгий Шавельский не смотря на свой талант руководителя, как и многие другие иерархи Церкви, не чувствовал процесса падения духовности в войсках и на флоте, не всегда разбирался в людях, допускал довольно вольные высказывания относительно церковных канонов, что также сказывалось на авторитете церкви.[78]

В формировании религиозного мировоззрения у будущих офицеров царил формализм. Как вспоминал барон Б. Майдель «Закону Божию нас учили в корпусахи и военных училищах до невозможности плохо. Законоучители были бездарны, не понимали предмета, не знали человеческой души, особенно перед лицом смерти, не понимали ужаса событий истории, не понимали сущности духовной опоры в борьбе народов за право существования».[79] Дисциплина в Вооруженных Силах, основанная на религиозном мировоззрении, с подрывом авторитета Церкви рушилась.

По словам отца Г. Шавельского, военные священники «деятельность свою… на театре военных действий сводили к совершению молебнов, панихид и иногда литургий, отпеванию умерших, напутствию больных и умирающих».[80] Почти теми же словами описывает деятельность военных священников и генерал Епанчин, вспоминавший, что по большей части работа их «ограничивалась совершением богослужения, треб и духовными беседами с солдатами».[81] Современники отмечали, что многие священники относились к своим обязанностям чисто по чиновничьи, совершенно не проявляли инициативы, ожидая указаний сверху.[82] И такая ситуация сложилась не вдруг. Еще в 80-е годы XIX века в «Военном сборнике» была опубликована статья «Забава и дело в казарме», в которой автор упрекает военных священников в том, что они не вникали в быт нижних чинов, а являлись сишь исполнителями треб и обрядов. Их деятельность носила казенно-обывательский характер.[83] «Духовного пастыря в казарме не видим» — сокрушается автор статьи «Священники в армии»: «Отпевания и панихиды служатся небрежно до того, что вызывают ропот и оскорбление религиозного чувства у присутствующего наряда нижних чинов». Военные священники зачастую являлись «душой общества, но не пастырями своей нуждающейся паствы». [84]

Протопресвитер Г. И. Шавельский отмечал, что уже в русско-японской войне было заметно небрежное отношение многих военных священников к своим обязанностям: «Встречались и такие священники, которые смотрели на Действующую Армию, как на какое-то курортное место, и, прибыв на фронт, искали там развлечений, а не службы; полковые забивались во время боев в далеко (в 20-25 км) отстоявшие от линии боя обозы 2-го разряда и там коротали время, оставляя свои полки в самую трудную для них пору без своей помощи; госпитальные ограничивались минимумом своих обязанностей, предпочитая заниматься бездельем, а не служить больным»[85]. К 1914 году не смотря на все усилия протопресвитера военного и морского духовенства Г. И. Шавельского, положение коренным образом исправить не удалось.

Многие священники, служившие на передовой, всеми правдами и неправдами старались перевестись в тыл. А.А. Кострюков в своей статье приводит следующий документ: «Полевая канцелярия Протопресвитера военного и морского духовенства 22 декабря 1915 г. № 4324. Ставка Верховного Главнокомандующего.

Главному Священнику армий Северного фронта протоиерею
С.А. Голубеву.

Многие полковые священники, прослужившие больше года на боевых позициях, вследствие болезни, эвакуируются с театра военных действий, а вместо них командируются госпитальные священники. Но последние обыкновенно отказываются от командировок под разными, иногда совершенно неуважительными предлогами. Почти ни одна командировка не обходится без таких возражений, вследствие чего, кроме осложнения переписки, боевые части остаются без священников на продолжительное время.

Донося о сем, Главный Священник армий Западного фронта протоиерей К.Н. Богородицкий, принимая во внимание, что для большинства из отказывающихся от поездки в полк на позиции по болезни настоящей причиной отказа служит не болезнь, а нежелание менять спокойную жизнь на треволнения боевой походной обстановки, просит о. Протопресвитера разрешить ему, о. Богородицкому, предупредить госпитальных священников, что при отказе от командировок в боевые части без уважительных причин, они будут совершенно устраняемы от должности, с возвращением в те епархии, откуда были назначены, и что уважительною причиною будет признаваться только болезнь, удостоверенная врачебной комиссией".[86] Из содержания данного документа можно сделать вывод, что уклонения от командировок на театр боевых действий были довольно частыми. Причем, протопресвитер по отношению к не желающим выполнять его указания не мог принять каких-либо действенных мер, кроме как отправить в свои епархии, иногда глубоко в тыл, к своим семьям. Эта мера не только не уменьшила количество уклоняющихся священников от службы в действующих войсках, а скорей могла иметь обратное воздействие.

После Февральской революции ситуация с окормлением военнослужащих еще более ухудшилась. Многие священники повсеместно стали покидать действующие войска и самовольно уходить в свои епархии, договариваясь с безграмотными иеромонахами о своей замене. А.А. Кострюков приводит еще один документ:

«Копия

1917 г. сентября 12

Ваше Высокоблагословение, отец Протопресвитер! Некоторые священники (приходские), привлеченные при старом строе в ряды военных священников легкополучаемыми наградами и большими материальными пособиями (лошадь, экипаж, одежду и т. д.) в настоящее тревожное полное всяких случайностей время возвращаются на прежние приходы и вместе с тем норовят не возвратить в казну полученных пособий, устраивая очередную грязную сделку с иеромонахами, которых рекомендуют вместо себя в военные священники с тем, чтобы они заменили их на фронте до конца войны. В виду всего этого мы и осмелились напомнить Вам, что такие возмутительные факты при тяжелом финансовом положении страны, с одной стороны, и полном нравственном распаде солдатских масс, с другой, — где недоучившиеся иеромонахи бессильны, требуют скорейшего пресечения в самом корне чрез энергичное вмешательство Вашего Высокоблагословения и Главных Священников армий фронта".[87] В результате, как пишет генерал Деникин, «голос пастырей с первых же дней революции замолк, и всякое участие их в жизни войск прекратилось».[88]

В период подготовки к весеннему наступлению 1917 г. отец Георгий Шавельский предпринимает меры к организации фронтовых и флотских съездов военных священников. До революции в городе Пскове успел пройти лишь съезд духовенства Северного фронта. Участники этого форума заверили протопресвитера, что «дух войск хороший …».[89] Проблема ухудшения духовно-нравственной обстановки в армии и на флоте загонялась внутрь, но от этого она становилась только острее. Февральская революция подорвала духовные устои в Вооруженных Силах России. Такие съезды, по словам Деникина, «не имели никакого реального значения».[90] Это подтверждает тот факт, что через два месяца после принятия закона «О свободе и совести» в Великий пост лишь 10% православных военнослужащих причастились.[91]

В особенно сложном положении к XX веку оказалось флотское духовенство, формировавшееся в основной своей массе из монашества и создававшее большие проблемы ведомству.

Как известно, до XVIII века монастыри являлись центрами культуры и просвещения для простого люда. Но Петр I с его утилитарным практическим взглядом на роль религии в государственном деле считал монахов лишними людьми и принимал меры к сокращению монастырей. С его «легкой» руки история монастырей России всего XVIII века была насыщена ограничениями их деятельности, секуляризацией монастырского имущества и недвижимости. Во время царствования Петра доходило до того, что император несколько раз издавал указы, запрещавшие иметь в кельях монастырей бумагу и чернила. Для наиболее образованных монахов он нашел достойное применение, дав указание к назначению их флотскими священниками. В период царствования Анны Иоанновны был издан указ — никого не постригать в монахи, кроме отставных солдат и вдовых священников. Кроме того, монашество подвергалось тогда опустошительным разборам по политическим сыскам, методы которых сопоставимы разве что с гонениями на Церковь 20 — 30-е годы XX века. В результате такой политики к началу XIX века в России количество монастырей сократилось в несколько раз. В девятнадцатом столетии настал период «оттепели» для монастырской жизни, но он скорее связан с равнодушием верховной государственной власти к монахам, а не результатом продуманной государственной внутренней политики. Страдал качественный состав монахов. В XIX веке сохранялись заслоны для пострижения в монахи аристократов. Дворянин, решивший уйти в монастырь, должен был получить на это личное разрешение императора. В итоге, монастыри, заполняемые простыми людьми, не пригодными для высокой религиозно-культурной деятельности, постепенно, в основной своей массе, оскудели образованным монашеством и совершенно утратили свое просветительское значение. Подавляющей частью насельников монастырей были малограмотные или вообще безграмотные крестьяне. Даже среди настоятелей монастырей в этот период 35% были выходцы из крестьян. Суровую оценку монашеской жизни 60-х годов 19-го столетия дает святитель Игнатий Брянчанинов: «У нас монастыри развращены; извращено в них все, извращено все значение их.[92] …Вступают в них личности почти из черни. … Ныне монастыри превратились в пристанище разврата, местами открытого, местами прикрываемого лицедейством, в места ссылки, в места лихоимства и прочего разнообразного злоупотребления.»[93]. Здесь невольно в голову приходят строки из Евангелия от Луки: «Что вы зовёте Меня: Господи! Господи! — и не делаете того, что Я говорю?» (Лука, 6:46)

Святитель Игнатий не являлся простым обличителем нестроений монастырской жизни. Он анализирует исторические причины, приведшие к такому состоянию обителей. Начиная с Иоанна Грозного монастыри являлись «нравственно отхожим местом», служащим для «…сохранения гнилых членов в недра Церкви…».[94]

К началу ХХ века авторитет монастырской жизни настолько упал, что выпускники духовных академий и семинарий в большинстве своем отказывались постригаться в монахи, не смотря на то, что монашество делало прямой дорогу в церковной карьере. Все это, конечно же, сказывалось на флотском духовенстве.

Из первой главы мы знаем, что многие монахи, призванные на корабельную службу во времена Петра I, благодаря своим способностям достигали больших служебных высот. В дальнейшем такие достижения были весьма редки, и их можно считать случайностью.

Флот в послепетровские времена постепенно превратился в пасынка системы обороны государства. В отличие от армии вплоть до начала XX века на кораблях священники были внештатные и отношение к ним зачастую было соответственно их положению. Несмотря на значительную сложность корабельной службы, все распоряжения об улучшении материального обеспечения священников флотского ведомства внедрялись со значительным опозданием по отношению к полковым пастырям. Отчасти это было связано с тем, что сухопутные силы и морские находились в ведении двух разных министерств. Так армейское духовенство было приписано к эмитуре в с 1875 г., флотское — с 1879 г. «Новое положение об управлении церквами и духовенством военного и морского ведомств» в армии вступило в силу
24 июля 1887 года, на флоте — только 1 января 1900 г. Повышение окладов армейским священникам было произведено 1 июля 1899 г., флотским —
1 июля 1900 г. Увеличение квартирных выплат армейским пастырям было произведено 1 января 1898 г., флотским — 19 июля 1900 г. и т. д.[95]

Система подготовки армейских и флотских священников со времен обер-священников П.Я. Озерецковского и И.С. Державина отсуствовала. Корабельные пастыри попадали на флот, зная о нем «очень мало и превратно, на основании только немногих положительных сторон быта морского духовенства, притом совершенно неправильно понимаемых»[96]. Не обжодись и без казусов. Наиболее рьяные из пастырей порой считали, в корабельных условиях вполне применим монастырский устав. Так В. Гиганов вспоминает, как один иеромонах «во время исповиди поставил на колени так много матросов, что образовались целые шеренги, а некоторых заставил бить перед иконой поклоны»[97]. Выхлядело все это комично.

Серьезные недостатки в подборе флотских священников вскрыла русско-японская война, о чем с издевкой писал в своем романе «Цусима» Ф.С. Новиков-Прибой. Конечно же, нужно учитывать тот факт, что автор был атеистом, но все же немалая доля истины есть в его словах. Как писал
Н. Жевахов, которого нельзя заподозрить в атеизме, иеромонахи, попадавшие на флот, отличались «от своих собратьев крестьян только тем, что вместо шапок носили клобуки, вместо свиток — рясы».[98] Практика показывала, что для иеромонахов, служивших на кораблях, ведение духовных бесед или религиозное учительство на должном уровне было непосильным бременем. Часто такие «духовные учителя» приносили своим «учительством» больше вреда, нежели пользы.[99] Вот как характеризует священника иеромонаха Паисия на броненосце «Орел» Ф.С. Новиков-Прибой: «Совершенно необразованный, серый, он при этом еще от природы глуп был безнадежно. Говорил он нечленораздельной речью, отрывисто вылетавшей из его горла, словно он насильно выталкивал каждое слово. Казалось, назначили его на корабль не для отправления церковной службы, а для посмешища и кают- компанейской молодежи и всей команды. Самые горькие минуты у него были, когда матросы обращались к нему с каким-нибудь вопросом…».[100] Такие священники, как отец Паисий не были исключение в армии и на флоте и в Первую мировую войну. Вот как отзывается о работе армейских священников в госпитале во время русско-японской войны племянница
А. Купреянова: «Личных сношений с ранеными никто не мог бы запретить. Но этого почти не было. Батюшкам некогда, завалены отчетами, сведениями, служебными и семейными делами». Пастыри недоумевали: «Да о чем с ними (ранеными — А.Б.) говорить?».[101]

На кораблях, как пишет священник Гиганов, беседы зачастую проходили следующим образом: иеромонахи «брали с собой какую-либо проповедь или брошюру религиозно-нравственного содержания и читали ее матросам в назначенное время беседы, читали сами или давали кому-либо из матросов, который, разбирая кое-как почти по складам, поучал дремлющую публику».[102] Нередко командование корабля, видя бесполезность таких «бесед», отменяло их, «на что лектор с благодарностью соглашался и беседы прекращались»[103].

О большинстве тех, кто все же проводил беседы Г. И. Шавельский, писал: «Беседы священников с нижними чинами бывали не всегда понятны и почти всегда безжизненны».[104] «Надо сознаться, — обращался он к военному духовенству, — мы не умеем говорить проповеди. Наши проповеди бывают по большей части сухи, безжизненны, схоластичны. Они чаще вызывает у слушателей осуждение, чем благодарность. Сердце они далеко не всегда трогают, еще реже ум убеждают».[105] Как вспоминает В. Гиганов, на одном из кораблей старший офицер попросил корабельного священника сказать в один из Двунадесятых праздников. «И очем он только не говорил: и о повиновении начальству, и о соблюдении постов, которых у нас на флоте, по особенности жизни не полагается, и о многом другом»[106]. После этого уже никто «более не просил его, чтобы он говорил проповедь»[107].

Конечно же, такие «пастыри» не пользовались авторитетом и не могли положительно влиять на морально-нравственное состояние экипажей, и, в результате, «люди шли на войну без веры в успех экспедиции. Они пьянствовали и развратничали, хандрили и дебоширили. Офицеры, съезжавшие на берег большей частью в вольных костюмах, старались не замечать безобразий матросов, чтобы самим не натолкнуться на дерзость. А те, почувствовав слабость дисциплины, переставали признавать авторитет начальства».[108]

Когда на одном из заседаний Поместного Собора 1917−1918 годов прозвучало предложение о привлечении к просветительской работе монахов, епископ Андрей Уфимский сказал: «Вы хотите заставить монахов, чтоб они проповедовали. О чем же они будут проповедовать? Их надо просить не о том, чтобы они проповедовали, а о том, чтобы они не смели проповедовать».[109] В 1911 году после назначения отца Георгия Шавельского протопресвитером к нему обратился служащий Морского министерства, капитан 1-го ранга Попов. «Он, — вспоминал отец Георгий, — высказал мне свою тяжкую скорбь по поводу пастырской службы во флоте: там почти все священнические должности замещены полуграмотными, вольнонаемными иеромонахами, весьма часто служащими посмешищем не только для офицеров, но и для матросов, многим из которых они уступают в развитии».[110]

Много недоработок было в самой организации назначения священнослужителей на корабли и в полки, в подборе назначаемых лиц. Улучшение материального благосостояния армейских и флотских священников в начале ХХ века несколько улучшило их кадровый состав. Однако быстро переломить ситуацию в качестве военного и морского духовенства не удалось. Хотя по-новому «Положению об управлении военным духовенствам» священников на флот и в войска назначал протопресвитер, на самом деле все обстояло по-другому. На кораблях, несмотря на принятые меры, был некомплект священников. Кандидаты на флот присылались по требованию протопресвитера епархиальной властью традиционно по принципу — «кого дадут, тем и довольствуйся».

Вступив в должность и познакомившись со священниками своего ведомства, протопресвитер армии и флота Шавельский сделал вывод, что «все они способные к работе и достаточно образованные, чтобы с успехом работать, но нет у них выучки, нет и системы в работе».[111] Однако, дальнейшие события показали, что отец Георгий, явно переоценивал своих подчиненных. По мнению участника Первой мировой войны генерала Н. Епанчина, в основной своей массе военное духовенство, как и епархиальное не имело достаточного не только богословского даже общего образования.[112] По словам одного из авторов журнала «Разведчик», «военные священники по образованию и воспитанию не составляют исключения из общей массы духовенства».[113]

Протопресвитер Г. И. Шавельский с самого начала своей деятельности занялся проверкой и увольнением неграмотных судовых иеромонахов. Уже летом 1912 года он говорил, что худшие из флотских иеромонахов уволены.[114] Однако это принесло некоторое улучшение в кадровый состав лишь на два года. Грянула война, и ряды военного духовенства пополнились епархиальными священниками, качественный состав которых, несмотря на мобилизационное расписание, практически не контролировался. Как отмечал Г. И. Шавельский, уже русско-японская война показала, что «…епархиальные начальства почти все без исключения, посылали на войну слабых, либо никуда не годных, от которых хотели избавиться».[115] Назначение проходило следующим образом. Протопресвитер подавал заявку в Синод на необходимое количество священников. Синод давал указания о выделении пастырей преосвященным в епархии и уведомлял протопресвитера о том, что из этих епархий он может в любое время вызвать священников.[116] Отец Георгий пытался бороться с этой порочной практикой. Обращаясь в Синод за пополнением, он просил, чтобы епархиальные преосвященные сообщали ему о возрасте, образовании и моральных качествах направляемых в армию и на флот священников, чтобы можно было заранее судить об их качестве. Однако контролировать непрерывный поток священников, направлявшийся из епархий на смену погибшим или заболевшим пастырям, было практически невозможно.[117] Как отмечал протопресвитер Г. Шавельский, «руководство военным духовенством в то время затруднялось тем обстоятельством, что армия переполнялась мобилизованными, взятыми из епархий, не знавшими духа, условий военно-духовной службы священниками».[118] Об этом мы читаем и в протоколах братского собрания духовенства Первой армии, проходившего 18 января 1917 г.: «В новые формируемые полки назначаются священники, мало знакомые с военной средой и не знающие запросов и настроения воинов».[119] Такие пастыри несли с собой все болезни, все проблемы и недостатки своих приходов и монастырей.

Такая же обстановка наблюдалась и во флоте. Наиболее опытных и способных пастырей протопресвитер армии и флота Г. И. Шавельский старался отправлять в сухопутные войска на передовую. Флот почти не участвовал в боевых действиях. Поэтому на корабли, а также в резервные и тыловые части отправлялись наименее подготовленные для служения в Вооруженных Силах иеромонахи и священники. Такие священнослужители совершенно не занимались духовно-нравственным воспитанием личного состава. Бездеятельности военного духовенства способствовала активизации революционных агитаторов. Именно на флоте и в тыловых частях во время войны наиболее сильно расцвели революционные настроения.

Отсутствовала система подготовки полковых и корабельных священников. При протопресвитере военного и морского духовенства была домовая церковь, существовавшая с 1819 г., о которой упоминалось в первой главе. Эта церковь, кроме прямого своего назначения, служила протопресвитеру учреждением для испытания кандидатов на священство проверке в практике священнослужения, в чтении и пении, а также для проверки кандидатов в псаломщики. В этой же церкви хранились святыни запасных даров походных церквей, также святыни церквей морских броненосцев, батарей, фрегатов и других кораблей, окончивших летнюю кампанию.

Протопресвитер Георгий Шавельский описывает свои впечатления от этих проверок: «Каждый испытуемый служил на свой манер: то с совсем не гармоничными модуляциями в голосе, то с неуклюжими или чрезвычайными быстрыми движениями; … то норовя как можно больше сократить службу, то без нужды растягивая ее. … Чувствовалось, что все это самоучки, которых еще не коснулась шлифующая рука руководителя опытного, воспитанного, понимающего, что необходимо пастырю, чтобы он мог привлекать, а не отталкивать от себя пасомых».[120] Шавельский указывает и причины низкой подготовки пастырей: «Они предоставлялись сами себе, и не было отеческого глаза, который зорко следил бы за ними, не было мощной и благодеющей руки, которая благовременно останавливала бы неразумно увлекающихся, поддерживала падающих, направляла неопытных и укрепляла слабых».[121]

Были случаи, когда священники просились на фронт, чтобы решить свои личные проблемы. Например, священник Семен Беляев в своем прошении писал, он хочет служить в армии, так как не может прокормить семью.[122] Очень часто священники из приходов, расположенных в районе боевых действий, вынуждены были покинуть свои родные места и, оставаясь без средств к существованию, вступали в ряды военных пастырей. А.А. Кострюков приводит в своей статье прошение священника Иосифа Равлика на имя Главного священника армий Северного фронта от 5 мая 1916 года: «31 июля минувшего года я эвакуирован с места службы Белы Холмской губернии в город Золотоношу Полтавской губернии. Вследствие быстрого и неожиданного наступления неприятеля к городу Беле, я не имел возможности спасти ровно ничего, кроме разве того, что было на мне и моем семействе. Потеряв все имущество, не имея личных средств к существованию, получая… одно крайне ограниченное содержание 19 рублей в месяц, при настоящей возрастающей дороговизне, живу полунагий, полуголодный девятый месяц. 9-месячное томление приводит меня иногда в отчаяние… Ввиду моего тяжелого и безвыходного положения я еще осмеливаюсь всепочтительнейше просить Вас, Ваше Высокопреподобие, не обратите ли Вы внимания на томительное положение и не найдете ли возможным предоставить мне место священника в тылу армий в сводном или запасном госпитале».[123] И прошениям с подобными мотивациями давали ход. В итоге положение по подбору военного и флотского духовенства не смотря на значительное улучшение его материального положения в ХХ веке не претерпело коренного изменения.

Таким образом, духовный кризис, охвативший Россию в конце XIX — начале XX века, неизбежно сказался и на главной идеологической структуре государства, в которую была превращена Русская Православная церковь по воле императора Петра I. Естественно, что Военное духовное ведомство являясь составной частью и силовых структур государства и церкви, наиболее болезненно переживало этот кризис. Отсутствие четкой кадровой работы по подбору военного духовенства привела к тому, что в войска и на флот попадали совершенно случайные люди, незнакомые со спецификой военной службы и не имеющие представления о задачах стоящих перед ними. В результате полковые и корабельные священники нередко выполняли свои обязанности формально, не заботясь об уровне благочестии на кораблях и в частях. Во время Первой мировой войны из-за непродуманности в организации назначения военных и флотских священников система духовно-нравственного воспитание не только качественно не улучшилась, но даже ослабла, что привело к необратимым последствиям.

И.А. Ильин, анализируя причины революции 1917 года, писал: «Политические и экономические причины, приведшие к этой катастрофе, бесспорны. Но сущность ее гораздо глубже политики и экономики; она духовна. Это есть кризис русской религиозности… Великий и глубокий кризис всей русской культуры».[124]



[1] Тальберг Н. История Русской Церкви. — М.: Изд. Сретенского монастыря, 1997. — С. 724 — 924. — (Часть шестая: «Расцвет церковной жизни»).

[2] О необходимости Собора по нынешнему состоянию Российской Православной Церкви: Записки епископа Игнатия 1862 — 1866 г. г. // Полное собрание творений святителя Игнатия Брянчанинова. — Т. 3. — М.: Паломник, 2002. — С. 518 — 530.

[3] Там же. — С. 518.

[4] Там же.- С. 522.

[5] Иннокентий, еп. Переславский. «Если они умолкнут, — камни возопиют» // Владимирские Епархиальные ведомости. — 1904. — № 16. — С. 466.

[6] Там же. — С. 467.

[7]Цит. по: Отвергнутая победа: Порт-Артурская икона «Торжество Пресвятой Богородицы» в Русско-Японской войне / Составители: И.В. Пикуль, Н.С. Смирнова. — СПб., М.:Диоптра, 2003. — С. 73.

[8] Евлогий (Георгиевский), митрополит. Путь моей Жизни. — М.: Моск. рабочий; ВПМД, 1994. — С. 50.

[9] Митрофанов Г., протоиерей. История Русской Православной Церкви 1900−1927. — СПб: Сатис, 2002. — С. 376.

[10] Новиков В. Россия: Армия и Церковь // Национальные интересы. — 2000. — № 2 (7). — С. 50.

[11] Козлова Н. Б. Под военной грозой // Вестник военного и морского духовенства. — 1914. — № 1. — С. 30.

[12] Антоний (Храповицкий), митр. О русско-японской войне // Христолюбивое воинство: Православная традиция Русской Армии / Составители: А. Е. Савинкин и др. — М.: Военный университет: Независимый военно-научный центр «Отечество и Воин»: Русский путь, 1997. — С. 138 — 139.

[13] Григорьев А.Б. Из истории военного духовенства // Христолюбивое воинство: Православная традиция Русской Армии / Составители: А. Е. Савинкин и др. — М.: Военный университет: Независимый военно-научный центр «Отечество и Воин»: Русский путь, 1997. — С. 42.

[14] Кострюков. А.А. Военное духовенство и развал армии в 1917 году // Церковь и время. — 2005. — № 2(31) — С. 155.

[15] Деникин А.И. Очерки Русской смуты. — Т. 1. — М., 1991. — С. 78 — 80.

[16] Там же. — С. 45.

[17] Игнатьев А.А. 50 лет в строю. — М.: Художественная литература, 1948. — С. 584.

[18] Там же. — С. 656.

[19] Филатович Борис. Луч света (Из писем духовного сына) // Вестник военного и морского духовенства. — 1914. — № 13−14. — С. 483.

[20] Игнатьев А.А. 50 лет в строю. — М.: Художественная литература, 1948. — С. 701.

[21] Филатович Борис. Луч света (Из писем духовного сына) // Вестник военного и морского духовенства. — 1914. — № 13−14. — С. 485.

[22] В. Священники в армии. // Разведчик. — 1914. — № 1224. — С. 243.

[23] Игнатьев А.А. 50 лет в строю. — М.: Художественная литература, 1948. — С. 702.

[24] Деникин А.И. Очерки Русской смуты. — Т. 1. — М., 1991. — С. 79.

[25] Шелль Е.А. Государственно-политическое воспитание армии // Душа армии: Русская военная эмиграция о морально-психологических основах российских вооруженных сил / Составители: И.В. Домнин. — М.: Военный университет, Независимый военно-научный центр «Отечество и Воин», Русский путь, 1997. — С.428.

[26] Касаткин А.С. Пастырь на корабле // Вестник военного духовенства. — 1898. — № 17. — С. 529.

[27] Гиганов В., свящ. К вопросу о необходимости улучшения положения священников на военных кораблях // Вестник военного духовенства. — 1897. — № 2. — С. 61.

[28] Кострюков А. А Военное духовенство и развал армии в 1917 году / Церковь и время -2005. — № 2(31). — С. 146.

[29] Гиганов В., свящ. Положение священника на военном корабле // Вестник военного духовенства. — 1894. — № 18. — С. 56.

[30] Лебедев Д., священник. Один из пережитков старины. // ВВиМД — 1913 — № 19. — С. 675.

[31] Кострюков А. А Военное духовенство и развал армии в 1917 году / Церковь и время -2005. — № 2(31). — С 155 — 156.

[32] Шавельский Г. И., протопресв. Воспоминания протопресвитера русской армии и флота. — Т. 1. — М.: Крутицкое патриаршее подворье, 1996. — С. 352.

[33] Медведь Р., свящ. Братское собрание военного духовенства 16 ноября 1904 года // Вестник военного духовенства. — 1904. — № 2. — С. 58

[34] О-в А., свящ. Посещение о. Протопресвитером Военного и Морского духовенства броненосного крейсера «Громобой» и беседа его с духовенством стоящих на Кронштадтских рейдах судов // Вестник военного и морского духовенства. — 1911. — № 20. — С. 621.

[35] О-в А., свящ. Посещение о. Протопресвитером Военного и Морского духовенства броненосного крейсера «Громобой» и беседа его с духовенством стоящих на Кронштадтских рейдах судов // Вестник военного и морского духовенства. — 1911. — № 19. — С. 600.

[36] Посещение Его Высокопреосвященством, Протопресвитером военного и морского духовенства Георгием Ивановичем Шавельским города Севастополя 23−27 сентября 1911 года // военного и морского духовенства. — 1911. — № 23. — С.734.

[37] О-в А., свящ. Посещение о. Протопресвитером Военного и Морского духовенства броненосного крейсера «Громобой» и беседа его с духовенством стоящих на Кронштадтских рейдах судов // Вестник военного и морского духовенства. — 1911. — № 19. — С. 601.

[38] Фирсов С. Л. Военное духовенство накануне и в годы Первой мировой войны // Новый часовой. — 1995. — № 3. — С. 24.

[39] Цит. по: Поспеловский Д. В. Русская Православная Церковь в ХХ веке. — М.: Республика, 1995. — С. 34.

[40] Разведчик — 1914. — № 1230. — С. 334.

[41] Там же.

[42] Бразевич С.С. Военная социология в России: идеи, проблемы, опыт (середина XIX — начало XX вв). — СПб., 1997. — 212 с. — (Монография).

[43] С.П.С-ов. Самоубийства в армии // Разведчик. — 1914. — № 1218. — С. 153.

[44] Трифон (Туркестанов), митрополит. Проповеди и молитвы. Материалы к жизнеописанию. — М.: Сретенский монастырь; «Новая книга»; «Ковчег», 1999. — С. 146.

[45] В.А. По поводу распущенности // Разведчик. — 1914. — № 1209. — С. 11.

[46] Григорьев А. Б. Из истории военного духовенства. // Религиозно-этические аспекты воспитания военнослужащих: Материалы международного семинара, состоявшегося в Международном независимом Эколого-политологическом университете (МНЭПУ) в июне 1997 года. — М.: Изд-во МНЭПУ, 1998. — С.42.

[47] Что сделано в пользу религиозно-нравственного состояния воинов в минувшем 1896 году? и что особенно желательно на этом пути в будущем // Вестник военного духовенства. — 1897. — № 1. — С.17.

[48] Шавельский Г. И., протопресв. Воспоминания протопресвитера русской армии и флота. — Т. 1. — М.: Крутицкое патриаршее подворье, 1996. — С. 105.

[49] Кострюков А. А Военное духовенство и развал армии в 1917 году / Церковь и время -2005. — № 2(31). — С. 155.

[50] Там же. — С. 147.

[51] Епанчин Н.А. На службе трех императоров: Воспоминания. — М.: Наше наследие, 1996. — С. 362.

[52] Житие священноисповедника Романа (Медведя). — Тверь, 2000. — С. 15.

[53] Новиков-Прибой А. С. Собр. соч. в 5 т. — Т. 3. Цусима — М.: Правда, 1963. — С. 128 — 131.

[54] Потапов Ю. П. Степан Осипович Макаров. — Л.: Наука, 1982. — С. 24.

[55] Осипов А. Армия и религия // Христолюбивое воинство: Православная традиция Русской Армии / Составители: А. Е. Савинкин и др. — М.: Военный университет: Независимый военно-научный центр «Отечество и Воин»: Русский путь, 1997. — С. 221.

[56] Иванов П. Тайна святых: Введение в апокалипсис. — Т. 1,2 — М.: Паломник 1993 — С. 567 — 568.

[57] Евлогий (Георгиевский), митрополит. Путь моей Жизни. — М.: Моск. рабочий; ВПМД, 1994. — С. 18.

[58] Воззвание митрополита Макария Московского // Вестник военного и морского духовенства. — 1913. — № 7−8. — С. 285.

[59] Вениамин (Федченков), митрополит. На рубеже двух эпох. — М.: Отчий дом, 1994. — С. 112, 122.

[60] Собрание писем святителя Игнатия Брянчанинова, епископа Кавказского и Черноморского / Составитель игумен Марк (Лозинский). — М., СПб., 1995. — С. 133−134.

[61] О необходимости Собора по нынешнему состоянию Российской Православной Церкви: Записки епископа Игнатия 1862 — 1866 г. г. // Полное собрание творений святителя Игнатия Брянчанинова. — Т. 3. — М.: Паломник, 2002. — С. 524.

[62] Евлогий (Георгиевский), митрополит. Путь моей Жизни. — М.: Моск. рабочий; ВПМД, 1994. — С. 19.

[63] Там же. — С. 27.

[64] Там же. — С. 29.

[65] Там же. — С. 31.

[66] Фирсов С.Л. Протопресвитеры русской армии и флота (1880 — февраль 1914 гг.) // Новый часовой: Русский военно-исторический журнал. — 1994. — № 1. — С.11.

[67] Митрофанов Георгий, протоиерей. История Русской Православной Церкви 1900 — 1927. — СПб.: Сатис, 2002. — С. 30−31.

[68] Шавельский Г., протопресв. Русская церковь перед революцией. — М.: Артос-Медиа, 2005. -С. 368 — 369.

[69] Там же. — С. 369.

[70] Новое положение о служебных правах и окладах содержания военного и морского духовенства / Сост. А. Ставровский. — СПб.: Типогр. А. Катанского и К°, 1892. — С. 7.

[71] Там же. — С. 8.

[72] Фирсов С. Военное духовенство России (К вопросу о материальном положении священно- и церковнослужителей русской армии и флота в последней четверти XIX — начала XX столетий) // Новый часовой. — 1994 — № 2 — С. 44.

[73] Ивашко М.И. Русская Православная Церковь и Вооруженные Силы (XVIII — начало XX вв.). Историографическое исследование. — М.:РАП, 2004. — С. 52.

[74] Шавельский Г. И., протопресв. Воспоминания протопресвитера русской армии и флота. — Т. 1. — М.: Крутицкое патриаршее подворье, 1996. — С. 7.

[75] Шавельский Г. И., протопресв. Воспоминания протопресвитера русской армии и флота. — Т. 2. — М.: Крутицкое патриаршее подворье, 1996. — С. 171.

[76] Горбацевич Александр. Записки о походе // Вестник военного и морского духовенства. — 1914. — № 18. — С.652.

[77] Шавельский Г. И., протопресв. Воспоминания протопресвитера русской армии и флота. — Т. 1. — М.: Крутицкое патриаршее подворье, 1996. — С. 93

[78] Шавельский в свое время допустил мнение о том, что белое священство стоит в духовном отношении выше монашества и протопресвитер имеет каноническую возможность руководить епархией. По его мнению, белые священники были тружениками, а высшее духовенство и монахи — церковная каста, далекая от народа и не способная руководить церковью. Это дало возможность организаторам обновленческого движения ссылаться на о. Георгия. Следует также заметить, что либерализм литургических взглядов Шавельского оказал влияние на многих его подчиненных. Многие из военных священников после революции переметнулись в обновленческий стан. Так, лидер обновленцев А. И. Введенский своей карьерой обязан Георгию Ивановичу. Перед самой войной, в июле 1914 г., Введенский по протекции Шавельского получил сан священника и был назначен в один из полков, стоящий под Гродно. После двухлетней службы в качестве полкового священника будущий обновленческий лидер был переводен при непосредственном участии военного протопресвитера в аристократическую церковь Николаевского кавалерийского училища, где и служил вплоть до ее закрытия в 1919 г. Кроме того, Шавельский покровительствовал еще одному будущему обновленцу и ренегату — С. В. Калиновскому. Калиновский во время войны был полковым священником, после революции стал одним из лидеров обновленчества. А в августе 1922 г. он добровольно снял с себя священнический сан и стал профессиональным атеистом. Еще один лидер обновленчества священник А.И. Баярский (дедушка известного актера Михаила Боярского) служил в колпинской церкви морского ведомства. Конечно же, нельзя складывать на военного и морского протопресвитера всю вину в покровительстве будущим раскольникам. Нужно отметить, что Введенский был весьма талантливым человеком. Даже избранный в мае 1917 г. митрополит Петроградский Вениамин не разглядел в нем будущего предателя, приблизил его к себе в 1919 г., а также покровительствовал другим обновленцам (Левитин-Краснов А., Шавров В. Очерки по истории русской церковной смуты, — М.: Крутицкое Патриаршее подворье, 1996. — С. 62). Своим товарищем считал Введенского и будущий митрополит Николай (Ярушевич). Калиновскому покровительствовали в свое время митрополит Владимир и протоиерей Иоанн Восторгов. Даже такой иерарх как митрополит Санкт-Петербургский Атоний (Вадковский) был учителем у архиепископа Вениамина (Муратовского), перешедшего в 1920 г. в обновленчество и ставшего там митрополитом. (Левитин-Краснов А., Шавров В. — С. 343). Но Шавельский чуть было сам не увлекся обновленчеством. После Февральской революции он становится одним из главных участников обновленческого журнала «Церковно-общественный вестник», возглавляемого идеологом обновленческого движения профессором Петербургской духовной академии Б.В. Титлиновым. «Вестник», девизом которого был лозунг: «Свободная церковь в свободном государстве», организован под покровительством «революционного» обер-прокурора В.Н. Львова.(Левитин-Краснов А., Шавров В. — С. 33). В своей книге «Церковь и Государство» Введенский утверждал, что в январе 1918 г. он якобы «имел беседу с протопресвитером Г. Шавельским, во время которой было высказано намерение уже тогда отколоться от патриарха» (Левитин-Краснов А., Шавров В. — С. 46). Хотя этот источник и не вызывает доверия.

[79] Майдель Б., барон. Сим победиши // Разведчик — 1914. — № 1238. — С. 460.

[80] Шавельский Г. И., протопресв. Воспоминания протопресвитера русской армии и флота. — Т. 2. — М.: Крутицкое патриаршее подворье, 1996. — С. 91.

[81] Епанчин Н.А. На службе трех императоров: Воспоминания. — М.: Наше наследие, 1996. — С. 362−363.

[82] В. Священники в армии. // Разведчик — 1914 — № 1224. — С. 243.

[83] Ивашко М.И. Русская Православная Церковь и Вооруженные Силы (XVIII — начало XX вв.). Историографическое исследование. — М.: РАП, 2004. — С. 52.

[84] В. Священники в армии. // Разведчик. — 1914. — № 1224. — С. 243.

[85] Цит. по: Кострюков. А.А. Военное духовенство и развал армии в 1917 году // Церковь и время. — 2005. — № 2(31). — С. 150.

[86] Там же. — С. 151 — 152.

[87] Там же. — С. 153.

[88] Деникин А.И. Очерки Русской смуты. — Т. 1. — М., 1991. — С. 7.

[89] Шавельский Г. И., протопресв. Воспоминания протопресвитера русской армии и флота. — Т. 2. — М.: Крутицкое патриаршее подворье, 1996. — С. 287

[90] Деникин А.И. Очерки Русской смуты. — Т. 1. — М., 1991. — С. 7.

[91] Попов Ю.Ю. Некоторые историко-философские аспекты взаимодействия ВС России с Русской Православной Церковью // Религиозно-этические аспекты воспитания военнослужащих: Материалы международного семинара, состоявшегося в Международном независимом Эколого-политологическом университете (МНЭПУ) в июне 1997 года. — М.: Изд-во МНЭПУ, 1998. — С. 32.

[92] Там же. — С. 524.

[93] Там же. — С. 525.

[94] Там же. — С. 527.

[95] Об увеличении окладов содержания военного и морского духовенства в 1899 — 1900 годах. / Сост.
А. Ставровский. — СПб.: Типогр. Морского Министерства в Главном Адмиралтействе, 1903. — 26 с. С. 18

[96] Круглов Ф., свящ. Воспоминания о «Палладе» // Вестник военного и морского духовенства. — 1916. — № 13−14. — С. 432.

[97] Гиганов В., свящ. Священнослужитель на корабле во время кругосветного плавания // Вестник военного духовенства. — 1894. — № 11. — С. 340

[98] Жевахов Н. Воспоминания. — СПб.: Царское Дело, 2007. — С. 303.

[99] Что сделано в пользу религиозно-нравственного состояния воинов в минувшем 1896 году? и что особенно желательно на этом пути в будущем // Вестник военного духовенства. — 1897. — № 1. — С. 17.

[100] Новиков-Прибой А. С. Собр. соч. в 5 т. — Т. 3. Цусима — М.: Правда, 1963. — С. 129.

[101] Купреянова А. Провинциальные очерки. // Богословский вестник. — Т.1. — Сергиев Посад: Типогр. Св.-Тр. Сергиевой Лавры, 1917. — С. 441.

[102] Гиганов В., свящ. Священнослужитель на корабле во время кругосветного плавания // Вестник военного духовенства. — 1894. — № 11. — С. 334.

[103] Там же. — С. 334.

[104] Цит. по: Кострюков А. А Военное духовенство и развал армии в 1917 году / Церковь и время -2005. — № 2(31). — С. 150.

[105] Там же. — С. 150 — 151.

[106] Гиганов В., свящ. Священнослужитель на корабле во время кругосветного плавания // Вестник военного духовенства. — 1894. — № 11. — С. 336.

[107] Там же. — С. 336.

[108] Новиков-Прибой А. С. Собр. соч. в 5 т. — Т. 3. Цусима. — М.: Правда, 1963. — С. 229.

[109] Цит. по: Кострюков А. А Военное духовенство и развал армии в 1917 году / Церковь и время -2005. — № 2(31). — С. 146.

[110] Там же. — С. 146.

[111] Кострюков А. А Военное духовенство и развал армии в 1917 году / Церковь и время -2005. — № 2(31). — С. 145.

[112] Епанчин Н.А. На службе трех императоров: Воспоминания. — М.: Наше наследие, 1996 — С. 362.

[113] Вестник военного и морского духовенства. — 1913. — № 15−16. — С. 560.

[114] Кострюков А. А Военное духовенство и развал армии в 1917 году / Церковь и время -2005. — № 2(31). — С. 147.

[115] Шавельский Г. И., протопресв. Воспоминания протопресвитера русской армии и флота. — Т. 1. — М.: Крутицкое патриаршее подворье, 1996. — С. 202.

[116] Кострюков А. А Военное духовенство и развал армии в 1917 году / Церковь и время -2005. — № 2(31). — С. 147.

[117] Цит. по: Кострюков А. А Военное духовенство и развал армии в 1917 году / Церковь и время -2005. — № 2(31). — С. 147.

[118] Там же. — С. 150.

[119] Там же. — С. 150.

[120] Шавельский Г., протопресв. Русская церковь перед революцией. — М.: Артос-Медиа, 2005. — С. 214.

[121] Там же. — С. 215.

[122] Цит. по: Кострюков А. А Военное духовенство и развал армии в 1917 году / Церковь и время -2005. — № 2(31). — С. 148.

[123] Там же. — С. 148.

[124] Цит. По: Семенову В.Е. Духовно-нравственные ценности — главный фактор возрождения России / Россия сегодня: новые горизонты сознания. (Сборник статей) — СПб., 1994. — С. 28.

http://rusk.ru/st.php?idar=40009


Rambler's Top100 Каталог Православное Христианство.Ру Рейтинг@Mail.ru