Русская линия
Фома Павел Лунгин05.11.2009 

Наивные мечты о сильной руке

Когда я начинал работу над фильмом «Царь» (его премьера запланирована на начало ноября), то испытывал некоторые внутренние терзания. Мне было важно показать противостояние Ивана Грозного и святителя Филиппа, митрополита Московского. А делать одним из главных героев святого — это огромная ответственность. Никто не знает, как быть святым, а значит, и как снимать святых. Оставалось довериться интуиции, вдохновению и чувству внутренней правды. И мне казалось, что актерская пара — Олег Янковский (святитель Филипп) и Петр Мамонов (Иван Грозный) — смогут выразить это противостояние. Что получилось, решать зрителям.

Фильм был показан в Каннах, затем открывал 31-й Московский международный кинофестиваль, и уже появились зрительские отзывы. Некоторые из них были весьма странными. Например, такое мнение: главная идея картины в том, что Церковь должна противостоять государственной власти, а иначе она становится ее придатком. По-моему, это глупость. Как в моем фильме можно было найти подстрекательство к конфликту Церкви и государства? Я рассказал конкретную историю, основанную на разных редакциях жития святого. Если мы будем относиться к этой истории как к какому-то подстрекательству, то уйдет настоящий, самоценный духовный смысл фильма. Это все-таки рассказ о пути человека к святости, о том, как он выбирает для себя тяжелую ношу и вместе с тем — спасение. Речь в фильме идет о нашем наследии, о корнях. О некотором рабстве, которое есть в русской душе, о том, почему и Грозный, и Сталин у нас до сих пор остаются на первых местах в рейтинговых опросах. Хочется понять: почему так происходит? Что такого особенного в нас, что мы хотим обожествлять тех, кто губил невинных?

Мне хотелось поговорить и о русской власти, которая пытается заместить собой Бога, о ее сложной и противоречивой природе. Ведь именно Иван Грозный считал себя наместником Господа на земле. Каясь перед Господом в своих грехах, он одновременно творил злодеяния и при этом был уверен, что вершит суд Божий. И потому утверждал: «Как человек — я грешен, как царь — праведен». То есть для него было совершенно очевидно: то, что плохо для человека, — хорошо для царя. И из-за этого произошло раздвоение: власть стала восприниматься, с одной стороны, — чем-то высоким, имеющим право принимать единственно верные решения, а с другой — необъяснимой, карающей силой.

Поэтому мне и хотелось сказать о подвиге святого Филиппа, которой нашел в себе мужество противостоять этому насилию, выполнять Христовы заповеди. Он возвысил свой голос не за себя, а за невинных, против бессмысленно, ради какой-то мистерии власти, льющейся крови. Подвиг мученичества святого Филиппа, не убоявшегося возражать тирану, отозвался и в других людях подобно тому, как круги расходятся по воде, когда туда бросают камень. Вслед за митрополитом Филиппом пошли и монахи — казалось бы, простые, маленькие люди. Мы видим в фильме, что и народ не отозвался на приказ Ивана Грозного, не пришел на его чудовищный пыточный праздник. Каждый сам для себя должен был решать: кто я — маленький боящийся человечек или человек настоящий? Конечно, не все способны на подвиг, который совершил святитель Филипп, но нужно всегда верить, что в мире существуют такие люди. И пока они есть, пока есть их подвиги — мир не вымазан целиком одной краской, он не весь несправедлив, труслив, грязен и жалок.

В картине показаны чудеса, которые творит святитель Филипп незадолго до своей мученической кончины. Они описаны в его житиях. Мне вообще кажется, что средневековый мир был гораздо ближе к чудесам, ведь о них столько рассказано в разных источниках, и я верю, что чудеса эти в основе своей не вымысел! Потому мне и хотелось создать немножко средневековое мироощущение, когда люди восхищались чудесами, молитвенно благодарили за них — и, тем не менее, не воспринимали как что-то невероятное (в отличие от нашего нынешнего отношения, которое происходит от маловерия).

Начиная работать над фильмом, я понимал, что съемки этой картины — довольно смелый поступок. По крайней мере, мне нужно было какое-то усилие, чтобы решиться. Я осознавал, что есть огромное количество людей, которые воспримут фильм как оскорбление, поношение. И уже появились первые обвинения в «неисторичности», в очернении «светлого образа доброго и праведного царя». Но сейчас это, увы, тенденция. В вестибюле станции московского метро «Курская» восстановили стихотворную строчку, восхваляющую Сталина. Она была сбита в 1956 году, а в 2009 году оказалось, что мы вновь всем обязаны Сталину. Эти мечты о сильной власти, мне кажется, идут и от чувства ужаса, которое испытывает народ от того, что сам с собой не может справиться. В призывах не забывать «заветов Сталина», канонизировать Грозного мне слышится мольба: «Вот нас надо бы построже, барин! Вы уж, барин, нас-то не щадите!»

Мечтая о «сильной руке», люди почему-то думают, что окажутся среди палачей, а не жертв. И глубоко ошибаются в этом. Так почему же так сильна тоска о «грозном правителе»? Репрессивная власть в силу своей жесткости снимает с человека ответственность. Млекопитающего позвоночник держит изнутри, а панцирь черепахи вылез наружу, так что трудно считать эту бесформенную, мягкую рептилию венцом творения. Народ, находясь внутри панциря жесткой тиранической власти, оказывается лишенным каких-то внутренних моральных опор. Власть взяла на себя все: она и совесть, и наказание, и указ, и закон. Значит, от человека ничего не зависит, а потому он может делать все что угодно: воровать, пить, нравственно разлагаться. Поймают — он ответит, а не поймают — просто отлично! И это ужасно. Сложное существо никогда не может быть организовано снаружи. Поэтому у нас до сих пор так мало прогресса в обществе. Гражданское общество — самоорганизующееся, саморегулирующееся; в таком обществе люди помогают друг другу, не делают гадости окружающим, жалеют ближних и заботятся о слабых: инвалидах, детях, стариках… Но я нигде не вижу, что эта новая свобода, о которой так много говорят, принесла нам внутреннюю душевную силу, позволяющую людям заботиться о людях. Наоборот — жесткости в мире стало больше.

Все страны прошли сложные этапы в своем развитии. Английский король Генрих VIII, старший современник Ивана Грозного, тоже убивал жен, казнил первосвященников. Более того, он разорвал отношения с Католической Церковью и создал Англиканскую… Все было, но сейчас никто в Англии не будет говорить, что это хорошо — убивать жен. В Америке еще в 60-х годах прошлого века чернокожий не мог войти в автобус, но прошло пятьдесят лет, и вот у них президент — чернокожий. То есть существуют какие-то вещи, из которых страны вырастают, которыми как бы перебаливают. Меня ужасно пугает, что у нас все будто на одном месте идет и идет, словно пластинка крутится. Сейчас, конечно, мы живем во времена, когда никого не хватают на улицах, никого не тащат на пытки, слава Богу. Но построение демократического общества происходит более сложно, чем, казалось бы, должно быть. И главная сложность — внутри нас.

Мы мало изменились. Испытываем постоянный ужас перед милиционерами, которые порой похожи на опричников, боимся нашего государства, бесконечно стремимся к подчинению, хотя власть у нас не такая грозная и даже пытается вступать с населением в диалог. И у власти тоже остались «родимые пятна» — к примеру, болезненная обидчивость. Но фильм сделан не для власти, а для людей, которые должны соотнести себя с властью, с историей России, с современностью. Я чувствую, что это важный, фундаментальный вопрос для нашей жизни.

Казалось бы, так просто выйти из этого замкнутого круга, о котором я говорю: есть заповеди, четко объясняющие нам, как нужно себя вести. И их соблюдение невероятно изменило бы всю нашу жизнь. Но, увы, мы стали слишком материалистичными, и нам больше хочется иметь — снаружи, чем быть — внутри. Тем не менее, среди молодежи сейчас появляется много чистых, светлых людей, которые отвергают мир материального диктата. И это вселяет надежду.

http://www.foma.ru/article/index.php?news=3955


Rambler's Top100 Каталог Православное Христианство.Ру Рейтинг@Mail.ru