Русская линия
Вода живаяПротоиерей Георгий Митрофанов11.01.2008 

Православная семья: агиография и реальность

К сожалению, наша агиография, на которой воспитывались поколения русских православных христиан, не дает нам идеала семьи. Понятно, что большая часть наших святых — это святители, преподобные, мученики, канонизация которых связана отнюдь не с их семейной жизнью.

Протоиерей Георгий Митрофанов магистр богословия, профессор СПбПДА, настоятель храма свв. апп. Петра и Павла при АППО

Ищите женщину

Если обратиться к нашим святым женам, то здесь мы обнаруживаем очень выразительные особенности. Прежде всего, можно констатировать, что святых христианок в наших святцах ничтожно мало, и это не случайно. В определенные эпохи канонизовали очень много, в другие — мало (как в синодальный период, когда почти за два века произошло всего лишь пять канонизаций до царствования Императора Николая II), и, тем не менее, святым женам места практически не находилось. А когда их все-таки канонизовали, то мы обнаруживаем тенденции, свидетельствующие, что даже среди прославленных святых христианок, женщин, которые посвятили себя семейной жизни, у нас в святцах нет. И это притом, что тема семьи для женщины более значима, чем для мужчины, поскольку в традиционной патриархальной семье вплоть до XX века женщина играла определяющую роль. Для нее жизнь сводилась, прежде всего, к семейной жизни, если она не была монахиней.

Услышав имена Евфросинии Полоцкой, Евфросинии Суздальской, мы сразу вспомним святых монахинь. В их житиях подчеркивается их нежелание вступать в брак, их отторжение от семьи. Что касается блаженной Ксении Петербургской, то ее святость, вроде бы отчасти связанная с браком, начинается только со смертью мужа. Кончина супруга стимулирует ее духовное служение. Складывается впечатление, что в семье она не могла проявить себя должным образом.

Исключения, подтверждающие правило

Пожалуй, единственным исключением из этого списка является Иулиания Лазаревская. Большая часть жизни ее прошла в семье. Но что мы видим в ее житии? Внутреннее тяготение семьей, несмотря на наличие детей; радость, что ее муж, часто неся дворянскую службу на окраинах России, годами отсутствует дома. А мечтает она только об одном — о служении людям (не столько детям, сколько людям). Вся ее семейная жизнь проходит в своеобразном игнорировании мужа, пусть не в пренебрежении детьми, но в обращенности не столько на детей, сколько на страждущих, болящих, скорбящих, которым она всячески помогает. И когда, наконец, она овдовела, перед ней как будто только и открылась подлинная возможность реализовать свои духовные таланты — не поступая в монастырь, но живя в миру как подлинная монахиня. Именно ее житие подчеркивает, что у поколения наших агиографов, а значит, в целом и у нашей Церкви (потому что агиографы, как правило, чутко реагировали на умонастроения церковного народа), идеал святой женщины не связывался с семьей. То же, впрочем, можно сказать и о святых христианах-мужах. Вполне конкретное ощущение профанности семьи и сакральности монашества переживалось на Руси всеми, в том числе даже семейными людьми. И так продолжалось веками.

Впрочем, есть еще одно исключение, касающееся уже не столько истории русских святых, сколько истории русской литературы (поскольку, несмотря на все усилия историков, до сих пор трудно говорить о реальных исторических прототипах главных героев) — замечательная повесть о Петре и Февронии. Это, пожалуй, единственное произведение, в котором идеал семейной, супружеской жизни формулируется и утверждается достаточно четко и последовательно. Данное литературное произведение как будто призвано показать народную жажду заполнения тех зияющих пустот в этом отношении, существующих в нашей агиографии.

Суровые реалии

Мы можем сделать предположение о том, что в жизни все-таки присутствовало то, на что не обращала внимания агиография. Оценить эту ситуацию мы можем на основании одного очень выразительного факта: до XV века Таинство Брака, венчание, как правило, не совершалось в семьях русских крестьян. Оно считалось «требой» для знатных и богатых. Семья, конечно, существовала. Но то, что венчание столь поздно входит в народную жизнь как обязательный элемент супружеской жизни, свидетельствует о не такой уж прочной связи брака с церковной жизнью.

На Руси существовала патриархальная, сохранявшая во многих своих проявлениях языческие рудименты семья, семья многодетная, семья, в которой женщина занимала в достаточной степени приниженное положение. На протяжении почти всей нашей истории вплоть до XIX века единственная форма реализации себя женщиной рассматривалась как реализация ее именно в семье, именно в воспитании детей, в служении мужу, причем служение мужу, как правило, воспринималось только в житейском, обыденно-бытовом контексте. Ничего подобного тому, что имело место в средневековой Европе (культ прекрасной дамы), у нас не только не существовало, но даже было бы непредставимо. Есть, конечно, книга, которая изображает нам картину русской семьи (важно подчеркнуть — семьи горожанина), характерной для малой, очень малой части русского народа, — это «Домострой». И хотя у нас «Домострой» по-прежнему остается популярным во многих, в том числе и православных, кругах, с евангельской точки зрения он не являет нам образ жизни христианской семьи.

Над страницами классики

Как это ни покажется парадоксальным, серьезное осмысление проблемы семейных отношений, серьезное отношение к женщине у нас начинает формироваться именно в синодальный период нашей истории. Действительно, русская художественная литература XIX века сказала не только о женщине, но и о семье гораздо больше возвышенных слов, чем на протяжении веков нам говорила русская агиография, вообще русская литература как таковая. Но этот возвышенный разговор и о женщине, и о семье, как правило, ставил женщину вне контекста духовной жизни. Идеалом женщины-христианки для нас почему-то стала Татьяна Ларина, выросшая в семье, где два раза в году говели. Она была воспитана на английских романах, пропитанных весьма сомнительным английским мистицизмом, она гадала, верила в вещие сны, вела себя совершенно неадекватно по отношению к неженатому мужчине и только в самом конце романа произнесла единственную, так сказать, безусловно христианскую, тираду. Получается, что на этом сомнительном основании, но с легкой руки Ф. М. Достоевского мы начинаем говорить о том, что Татьяна являет собой идеал женщины-христианки. На фоне русской литературы — наверное; но с точки зрения христианского мировоззрения весь ее жизненный путь требует очень серьезной «катехизаторской работы».

Постепенно именно в русской литературе, действительно уделяющей внимание женщине, — чем дальше тем больше возникает искусительное и опасное противопоставление подлинности любви вне брака, вне семьи профанности любви в браке, в том самом христианском браке, который был обязателен для всех лиц христианского вероисповедания в России. Действительно, создавая подчас яркие образы женщин, русская художественная литература по сути дела не предлагает нам идеала христианской семьи. В этом отношении даже Достоевский весьма показателен: как в его собственной жизни (при всем самоотвержении Анны Григорьевны), так и в его художественных произведениях мы видим удивительную скудость.

Неудавшееся воцерковление

Семья постепенно начинает развиваться в России именно как семья христианская (я имею в виду прежде всего наши народные массы) именно в XIX веке. С одной стороны, начинается, хотя и запоздалое, воспитание народа Церковью в плане выработки у него наряду с бытовым благочестием религиозного мировоззрения. А с другой — христианский брак приобретает вполне определенный правовой статус, который стимулирует людей к осознанию этого брака как единственного, на веки данного Богом. И должен сказать, что, несмотря на разного рода негативные тенденции, например «отходничество» (временный уход крестьян из мест жительства на заработки в города. — Прим. ред.) в XIX — начале XX в. семья все-таки существует в русском народе как безусловная реальность. Семья, может быть, не очень воцерковленная, но все-таки семья.

Именно эта проблема недостаточной воцерковленности русской семьи, как и в целом недостаточной воцерковленности русского народа, заставляет нас задуматься об очень многих проблемах, которые, видимо, на протяжении веков так и не были решены нашим духовенством.

Одной из причин слабости семьи в России является общинное сознание. У хуторян семьи были прочнее. Сельская община — это великое искушение русской истории. Именно сельская община, вопреки многим мифам, способствовала недоразвитию народа до такой степени, что он не только достаточно легко примирился с потерей Государя и Церкви, но и даже после коллективизации не нашел в себе сил свергнуть режим, превративший его в раба. К сожалению, на фоне этого факта у нас продолжают создавать и культивировать мифы не только о домостроевской патриархальной семье как об идеале, который у нас был, а потом куда-то неожиданно выветрился, но и об общине. Пора признать, что община во многом действительно способствовала недоразвитию у нас семьи, так же как способствовала недоразвитию у нас понятий государственности и церковности.

«Светлое» прошлое

Сейчас мы наблюдаем, как в православном сознании культивируются представления, что в советской стране с семейной жизнью все было хорошо. Более того, иногда звучат утверждения о том, советская семья была чуть ли не православной.

С чего начинают большевики после захвата власти? Уже в декабре 1917 года в ряду законов, касающихся Церкви и определяющих религиозную политику, принимаются законы, устанавливающие в качестве обязательного лишь гражданский брак — при этом до предела упрощая процедуру его заключения и расторжения. Большевики руководствовались при этом, очевидно, коммунистическими постулатами: мы помним, что в «Манифесте коммунистической партии» предполагалось уничтожение частной собственности, семьи и религии.

Пожалуй, более всех и откровеннее всех на эту тему писала народный комиссар призрения А. М. Коллонтай — так, что даже Ленин смущался. Она прямо говорила о том, что такая ликвидация буржуазного брака, который являлся браком именно церковным в дореволюционной России, и утверждение гражданского брака, максимально легко заключаемого и расторгаемого, является лишь первым шагом на пути к полной ликвидации семьи в коммунистическом обществе. Но со временем большевики отказались не только от идеи мировой революции и политики военного коммунизма. Они отказались и от идеи ликвидации брака. Более того, возникла прямо противоположная тенденция. В 30-е годы прошлого столетия начинает формулироваться некий «идеал» советской семьи.

К этому времени церковный брак уже практически не существовал. Многие христиане не венчались, а заключали лишь гражданский брак. Это привело после войны, в конце 40-х годов, к решению Синода о признании гражданского брака православных христиан браком, конечно нуждающимся в восполнении венчанием, но, тем не менее, браком.

Большевистский переворот был своеобразной победой культурно- исторической реакции в России. Он отбросил нашу страну на несколько веков назад. И вот в вопросах христианского брака мы оказались по сути дела в XV веке, когда, так же как для значительной части советского народа, церковный брак просто перестал существовать как реальность.

Диагноз: семейно неспособный

Большевистская политика, предполагавшая с самого начала огромные репрессии в отношении населения страны, привела к тому, что уже до войны у нас возникла колоссальная демографическая диспропорция: женщин стало значительно больше, чем мужчин. Вспомним те репрессии, которые проводили большевики. За одни 30-е годы большевики уничтожили в мирное время 9,5 миллионов человек (коллективизация, голод, большой террор). Указанная диспропорция между мужчинами и женщинами стала объективным условием, не позволяющим нормально развиваться семье как таковой. Советская жизнь, в свою очередь, привела к значительной миграции населения из деревни: стройки века, на которые направлялись люди часто молодого возраста, страшная деятельность ГУЛАГа и т. д.

С годами у нас выработался определенного рода тип женщины, которая воспитана и живет с осознанием невозможности для нее семейной жизни. Она мечтает о том, чтобы завести себе ребенка. Сама постановка такого вопроса — «завести ребенка» — предполагает огромное количество семей, в которых матери-одиночки либо вообще не имея мужей, либо расставшись с ними, либо потеряв их, воспитывают своих детей.

Итак, мужчин, мальчиков у нас и так меньше, чем женщин и девочек, но в такой неполноценной семье, в которой мальчика воспитывает мать, формируется такой тип мужчины, который крайне мало приспособлен к построению собственной семьи. Прибавим сюда еще одно «замечательное» явление советского времени — огромное количество детских домов, из которых выходят дети, также не приспособленные к созданию семьи, как и дети, выросшие в нормальных семьях.

Все указанные явления советской действительности, что бы ни говорили поборники «здоровой советской семьи», делали фактически невозможным существование обычной, и тем более, христианской, семьи. Конечно, были настоящие хорошие семьи, но на общем фоне их было очень немного. Эти семьи очень часто развивались в постоянном противостоянии с окружающим миром.

Вчера и сегодня

Сейчас мы столкнулись с таким положением вещей, которое делает проблему семьи трудноразрешимой. Пытаться строить семью по каким-то патриархальным, вычитанным из репринтных изданий представлениям — значит обрекать себя на заведомую неудачу. Невозможно возродить ту бытовую веру, которой веками жил русский народ и которая не оправдала себя уже на рубеже XIX—XX вв.еков. Необходима семья, предполагающая нечто иное, а именно: осмысленное, продуманное, христианское и евангельское мировоззрение.

Церковное возрождение у нас — и для меня как петербуржца это очень прискорбно — ассоциируется почему-то с Московской Русью. У нас пытаются возродить церковную жизнь по принципу именно Московской Руси, а я могу вслед за Федотовым сказать, что гораздо более светлыми эпохами русской церковной истории были древняя домонгольская Русь, Синодальный период и, конечно же, кратковременный и поразительный период новомученичества.

Свидетельства о семьях новомучеников — это единственная, так сказать, перспектива для преодоления перекоса в нашей агиографии. Работая в Комиссии по канонизации святых, мы часто сталкивались с тем, что мученическую смерть принимали семьи, которые в 20−30-е годы ХХ века делали свой сознательный выбор в пользу Церкви, понимая, чем этот выбор грозит для семьи. Эти люди делали свой выбор в пользу церковной жизни и построения православной семьи в условиях обезбоженного общества и шли при этом на смерть. Они воспитывали своих детей с пониманием того, что, возможно, они с ними расстанутся, и, думая о том, что, попав в эти страшные детские дома для детей-врагов народа, их дети могли бы сохранить для себя какую-то веру, старались как можно больше заложить в них в ранние годы.

Культивирование очередного призрачного мифа о том, что якобы советская семья каким-то непонятным образом сохраняла в себе лучшие черты русской традиционной семьи, представляется искусительным и лживым. Наоборот, советская семья — это гораздо худшая семья, чем далеко не совершенная русская семья дореволюционного времени. Если мы хотим обрести для себя какие-то идеалы семьи, нам следует обратиться к пока еще мало известным семейным историям русских православных христиан эпохи гонений 20−40-х годов. Следует за примерами обратиться и к последующим десятилетиям, к ответственным православным семьям, как правило, из православной интеллигенции (среди простонародья мы таких примеров почти не находим), в которых жизнь и воспитание детей были направлены на воспитание мыслящих, ответственных христиан, готовых созидать свои христианские семьи в условиях современного богоборческого общества.

Аскетизм недоразвитости

Мы уже значительное время можем свободно черпать информацию из разных источников. И выяснилось: тот идеал советского нравственного и даже аскетического человека, которым мы жили, оказался совершенно призрачным. Помните, мы часто рассуждали следующим образом: «Да, на Западе есть изобилие всего, но там мало читают. На Западе вроде бы такие хорошие социальные условия, но там журнал „Playboy“ продается и порнографические фильмы транслируются, а у нас этого нет. Поэтому мы нравственнее Запада. На Западе больше, чем у нас, практикующих христиан, но мы все равно в глубине души остаемся православными христианами. И даже Бога-то на самом деле и Церковь гнали оттого, что мы неравнодушны к Богу, а на Западе потому Церковь не гонят, что там равнодушны к Богу».

Долгое время мы жили в таком совершенно извращенном представлении о самих себе: что бы у нас ни происходило, мы все равно лучше всех. И вдруг с окончанием советского строя возникла ситуация, когда у нас появилась возможность получить все то, что искушало Запад. И что мы обнаружили? Мы обнаружили, в общем-то, истину, которую очень непросто озвучить: мы были более аскетичны от недоразвитости. Да, на Западе можно увидеть киоск с порнографическими журналами, мимо которого спокойно проходят люди. Появление подобного рода изданий у нас сопровождалось страшным ажиотажем. Сегодня мы оказались в очень тяжелом периоде нашей истории. Общество материального потребления, начавшее формироваться у нас, гораздо сильнее может разрушать нас, чем оно разрушает Запад.

Это серьезная проблема, потому что общество завистливых бедняков, которым являлось советское общество, дорвавшееся до материальных благ, менее всего склонно прислушиваться к какой бы то ни было одухотворенной проповеди и уж тем более отзываться на проповедь патриархальной замоскворецкой семьи, которую чаще всего православные проповедники и предлагают. Нам тяжелее всего осознать то, что мы были часто аскетичны от недоразвитости. Именно эта культурно-историческая недоразвитость, инфантильность нашего общества, которая проявляется на разных уровнях, проявляет себя и в семейной жизни. Она может, конечно, преодолеваться, но только одним путем — воспитанием христианской ответственности.

Ответственное христианство

А мы чаще всего предлагаем людям поехать то в благодатный монастырь, то к духоносному старцу, как это продемонстрировано в фильме «Остров», обнажившем самое главное: не хотим мы Христа искать в Церкви, нам в Церкви нужно найти старца, который, наконец, возьмет на себя ответственность за все наши поступки, в том числе ответственность за нашу семейную жизнь.

И вот идут православные христиане к старцу и спрашивают у него советов относительно вещей, о которых он не имеет никакого представления, а он предлагает им в лучшем случае то, что вычитывает из репринтных изданий, или то, что приходит ему в голову на основании его явно неудавшегося личного жизненного опыта. Получается так, что, культивируя в людях это духовное иждивенчество, этот дух патернализма, мы на самом деле не делаем того, что должны делать прежде всего: приучать их к ответственному христианскому выбору, который они должны делать самостоятельно, ради Христа и Церкви, в результате чего их семья должна действительно стать малой Церковью.

Поэтому проблема семьи — это, по сути дела, проблема Церкви. В современном обществе человек мало на что может повлиять. Более того, мы не можем решить каких-то глобальных задач и в нашей Церкви.

Но есть в этом мире одна сфера, в которой именно от нас зависит очень много, — это наши семьи. В семье у нас есть гораздо большая свобода, чем в обществе, в государстве и даже в Церкви как в административной структуре. Я имею в виду и мирян, и священнослужителей. В семье мы можем гораздо больше, чем где бы то ни было. И вот здесь мы должны отдавать себе отчет, что главным испытанием нас как христиан будет созидание наших семей.

По сути дела, ответственность свою мы будем нести не за возрождение «Святой Руси», не за «победу Православия» во всем мире и даже не за всех наших прихожан — это немыслимо; а прежде всего за тех, кто нам особенно близок — за наших домашних.

http://journal.aquaviva.ru/2008/01/27.html


Rambler's Top100 Каталог Православное Христианство.Ру Рейтинг@Mail.ru