Русская линия
Православие и современность Елена Сапаева18.07.2007 

Мир настоящих

Подчас, слушая или читая простые, бесхитростные истории о том, как человек нашел нечто такое, что давно искал, удивляешься силе людского стремления к истине, к настоящему. Рассказ Елены Сапаевой — как раз из ряда подобных «нечудесных» историй.

То, что мы живем в мире искусственных преград между людьми и «пластиковой», «офисной» дружелюбности, наверняка ощущают многие люди, в том числе молодые. В недавние студенческие годы среди нас — сокурсников литфакультета — нередки были разговоры о выхолощенности современного общения. Постоянно читая о внутренних потрясениях и «перерождениях» литературных героев, невольно начинаешь искать подобные «глубокие и настоящие моменты» в своих взаимоотношениях с людьми.

Только вот поймать это ускользающее ощущение «глубокого и настоящего» очень непросто. Порою казалось, что его заключает в себе «богемная» жизнь. Литературные споры в обшарпанном университетском коридоре, осенняя ночь с песнями «ДДТ», разговоры с хрипотцой на подоконнике хрущевской кухни…

Главным отдохновением, целым миром в этом отношении был для меня Грушинский фестиваль. Скинув тяжеленный рюкзак на его поляне, человек отрясал с себя пыль социального статуса и стереотипов «городского» поведения. За несколько суток здесь можно было понять человека лучше, чем за все предыдущие годы общения с ним. И только подивиться незаметной прежде тонкости его отношения к миру. В какие-то минуты «Каменная чаша» Жигулей казалась единым поющим целым. Хотелось служить этому песенному братству, проникнуться им до глубины души.

Там же, на «Груше», произошла моя первая встреча с православными миссионерами. Точнее, столкновение, ибо неожиданно встретив в этой обстановке священнослужителя, да еще облаченного в рясу, я испытала удивление и ужас. Но разговор, который вел священник, отец Артемий, с сидящими кружком молодыми людьми, был чрезвычайно интересен. Речь шла о том, что ищут молодые люди в огромном фестивальном «вавилоне».

Многие из них (за исключением тех, кто приезжает выпить и отдохнуть) ждут от этого действа не только хороших песен, но и какой-то правды, если не сказать любви. В советское время слеты КСП были действительно особой средой, в которой говорили правду. Интеллигенция, не желающая «мыслить по режиму», должна была взяться за руки, «чтоб не пропасть поодиночке». Но в новых условиях жизни от этого объединяющего начала осталась скорее «эклектичная смесь либерально-демократических идей и коммунистической романтики юности» (как выразился в своей статье побывавший на Грушинке саратовский священник Александр Ионов). Каждый стал приезжать на поляну за чем-то своим. И новичок, пришедший сюда в поисках спасения от «одиночества среди людей», побродив среди чужих костров, нередко отходил неутешен. «Всеобщую любовь» на фестивале провозглашали разве что кришнаиты, из года в год зазывавшие его посетителей в сентиментально-розовый шатер.

Конечно, фразы миссионеров о том, что и правда, и любовь обретаются в Боге, я в тот момент не восприняла. Казалось, что «в Боге» или «во Христе» — это такие приставки, которые добавляют православные к любому своему предложению. Церковь не представлялась мне в виде общности людей, и желания продолжать знакомство с «православной молодежью» не было. Но и ощущение того, что обожаемое мной «фестивальное братство» есть лишь искусственный, внешний антураж без чего-то главного, уже не проходило. «Обкуренный десант», высаживавшийся на поляну, с каждым годом становился многочисленнее и агрессивней, и ездить на Грушинку я перестала.

А безотчетная тоска по «настоящему» осталась. На работе все было подчинено «сбору, обработке и передаче информации», а отношения с друзьями все более приобретали характер обсуждения бытовых или, в лучшем случае, творческих проблем. Я ходила в церковь, но посещение богослужений никак не связывалось в сознании с какой-либо человеческой теплотой. Куда обильнее, казалось мне, она изливалась в протестантских собраниях, и возможно, их ряды пополнились бы еще одной рабой Божией, но сердце уже стремилось к мистическому и вечному Православию.

Так сложилось, что вскоре после осознанного прихода в Церковь мне пришлось оставить родной город, прежнюю работу, друзей. Кругом общения на новом месте для нас с мужем стали люди, приходящие по воскресеньям в храм. Возможно, беседы с любопытными «бабушками в платочках», «чересчур строгие», отстраненно-занятые батюшки и многое другое не вызывало особого восторга. Но людей, близких по какому-либо другому «признаку», рядом просто не было. И тогда Господь нежданно-негаданно подарил мне то, что я давно искала. Пространство Церкви и оказалось тем самым миром, где настоящими становимся мы все.

Храм и все, что с ним связано, порождает самые искренние проявления человеческих отношений. Вот церковный сторож — седовласый старик — утешает, прижав к груди, рыдающую молодую женщину, потерявшую кого-то из близких. Вот бабушка-свечница в зимние холода кладет батюшке в пакет свежесвязанные носочки. Вот сам батюшка, дающий мне такое необходимое интервью, несмотря на то, что от усталости в глазах полопались капилляры. А вот милый малыш-дауненок, которого, высвобождая маму, по очереди нянчат в притворе две девочки из соседской многодетной семьи. Все это и есть, наверное, та «любовь во Христе», которой мир со всей его похотью и подозрительностью не может отобрать у нас.

http://www.eparhia-saratov.ru/index.php?option=com_content&task=view&id=4134&Itemid=5


Rambler's Top100 Каталог Православное Христианство.Ру Рейтинг@Mail.ru