Русская линия
Православие.Ru Артемий Ермаков02.02.2007 

Разбойники на Голгофе. Судьбы русских террористов: от отчаяния до покаяния
Убийство ради любви

Борис Викторович Савинков
Борис Викторович Савинков
…моя сила сломалась.
Я шел, шатался.
Огненный шар раскалялся…
И уже тяжкая подымалась
Радость. Радость от века —
Радость, что я убил человека.

Эти стихи были опубликованы в 1931 году в Париже уже после смерти их автора, прожившего недолгую и страшную жизнь.

Будущий проповедник и «аристократ» русского террора Борис Викторович Савинков появился на свет 19 января (по ст. ст.) 1879 года в городе Харькове в семье провинциального судьи.

В 24 года он стал одним из основателей Боевой организации партии эсеров, развязавшей в начале ХХ века чудовищную охоту на представителей государственной власти Российской империи. Под непосредственным руководством Савинкова были убиты министр внутренних дел Плеве и генерал-губернатор Москвы великий князь Сергей Александрович. Но это лишь вершина кровавого айсберга. Общее число жертв эсеровского террора к 1907 году достигло более 6000 человек. И это не считая самих убийц, их родителей, жен и детей, которые тоже стали своеобразными жертвами террора. Как понять, во имя чего они исковеркали свою жизнь?

В те годы Савинков писал об этом так: «Воля народа — закон. Это завещали Радищев и Пестель, Перовская и Егор Сазонов. Прав или не прав мой народ, я — только покорный его слуга. Ему служу и ему подчиняюсь. И каждый, кто любит Россию, не может иначе рассуждать».

Сегодня, как и 100 лет назад, некоторым выгодно представить Савинкова и его соратников бандой бездушных космополитов, с радостью разрушавших Россию на еврейские деньги. Как видим, это не совсем так. Многие из них искренне верили, что, убивая чиновников, помогают Родине.

«Мы выросли в парниках, в тюрьме или в „вишневом саду“. Для нас книга была откровением. Мы знали Ницше, но не умели отличить озимых от яровых; „спасали“ народ, но судили о нем по московским „Ванькам“. Мы были барами, народолюбцами из дворян», — позднее писал Савинков.

Решительные меры, предпринятые премьер-министром Столыпиным в 1907 году, в конце концов остановили волну террора и вынудили Савинкова бежать из России. В эмиграции его ждало новое разочарование. Его учитель, шеф и создатель боевой организации Евно Азеф оказался провокатором, двойным агентом той самой царской охранки, ради борьбы с которой Савинков изначально и ушел когда-то в террор.

Жизнь ни во что

Савинков решил уйти из революции в литературу. Написал «Воспоминания террориста» и еще несколько книг. Но его совесть была навеки обагрена кровью. Он не жил, а мучился: «В детстве я видел солнце. Оно слепило меня, жгло лучистым сиянием. В детстве я знал любовь — материнскую ласку. Я невинно любил людей, радостно любил жизнь. Я не люблю теперь никого. Я не хочу и не умею любить. Проклят мир и опустел для меня в один час: все ложь и суета». Всю оставшуюся жизнь Савинков ощущал на себе это проклятие. Он страдал от богооставленности. Но не мог, не хотел искать защиты у своего Творца.

«Какому богу мне молиться, чтобы он не оставил меня? Где моя защита и кто мой покровитель? Я один. И если нет у меня бога, я сам себе бог. Я не хочу молитвы рабов… Пусть Христос зажег словом свет. Мне не нужно тихого света. Пусть любовь спасет мир. Мне не нужно любви. Я один. Я уйду из скучного балагана». Написав эти страшные слова, он прожил еще 15 лет. Пытался примириться со своей страной в Первую мировую войну, помогать ее новым, скороспелым вождям после Февральской революции и даже защищать ее от коммунизма после Октябрьского переворота. Он устраивал новые заговоры и писал о них новые книги. Но все эти годы его душу разъедало отчаяние: «У меня нет дома и нет семьи. У меня нет утрат, потому что нет достояния. И я ко многому равнодушен. Мне все равно, кто именно ездит к Яру, — пьяный великий князь или пьяный матрос с серьгой: ведь дело не в Яре. Мне все равно, кто именно „обогащается“, то есть ворует, — царский чиновник или „сознательный коммунист“: ведь не единым хлебом жив человек. Мне все равно, чья именно власть владеет страной — Лубянки или Охранного отделения: ведь кто сеет плохо, плохо и жнет… Что изменилось? Изменились только слова».

В 1924 году Борис Савинков попал в руки чекистов при нелегальном переходе границы. На суде он неожиданно для многих признал советскую власть. Большевики приговорили его к 10 годам тюрьмы. Но 7 мая 1925 года он сам вынес себе и привел его в исполнение, выбросившись в лестничный пролет лубянской тюрьмы.

Задолго до смерти он написал: «Я не верую в рай на земле, не верую в рай на небе. Я не хочу быть рабом, даже рабом свободным. Вся моя жизнь — борьба. Я не могу не бороться. Но во имя чего я борюсь, не знаю».

Карьера подпольщика

Лев Александрович Тихомиров
Лев Александрович Тихомиров
А ведь у Савинкова был иной выход. Ему стоило только переступить через себя, через свое отчаяние, гордость, страх…

Мог ли он это сделать? Мог. Ему было дано довольно сил и времени. А главное, у него перед глазами находился живой образец человека, тоже посвятившего террору всю свою молодость, но нашедшего в себе мужество для покаяния. Ровно за 27 лет до рождения Савинкова, 19 января 1852 года, в военном укреплении Геленджик на Кавказе в семье военного врача родился великий русский мыслитель Лев Александрович Тихомиров.

«Русское правительство не имеет никакого нравственного влияния, никакой опоры в народе, вот почему Россия порождает столько революционеров, вот почему даже такой факт, как цареубийство, вызывает у огромной части населения радость и сочувствие! Из такого положения может быть два выхода: или революция, совершенно неизбежная, которую нельзя отвратить никакими казнями, или добровольное обращение верховной власти к народу. Исполнительный комитет обращается к Вашему Величеству с советом избрать второй». Когда Тихомиров написал эти строки, ему было 29 лет. Член Исполнительного комитета террористической партии «Народная воля» и редактор партийной газеты, он к этому времени пользовался непререкаемым авторитетом среди русских радикалов. Его друзья-заговорщики совершили наконец седьмое, «удачное» покушение на царя-освободителя Александра II. Россия застыла в ужасе. И вот он вместе с товарищами, желая «воспользоваться моментом», грозит и дерзко ставит условия сыну только что убитого императора Александру III. Насколько же бесчувственным нужно было быть, чтобы осмелиться на такое?

«С ранней юности, — вспоминал впоследствии Тихомиров, — я усвоил себе миросозерцание, которое тогда господствовало в „прогрессивных“ слоях русского общества. Как и все, я воспринял эти взгляды еще тогда, когда не имел никаких самостоятельных наблюдений жизни, никакой самостоятельности критики, да не имел еще и достаточно созревшего для работы ума… Как и все зараженные „прогрессивным“ мировоззрением, я узнал жизнь сначала по книгам».

Меньше чем через год грозившая престолу революцией «Народная воля» была полностью разгромлена. Тихомиров тайно уехал за границу. Он собирался наладить там выпуск подрывной антиправительственной литературы, с помощью которой можно было бы соблазнить террором новое молодое поколение российских граждан. Однако жизнь в свободной Европе и настроения в кругу русской революционной эмиграции разочаровали его так же сильно, как позднее Савинкова. «Моя личная практика заговорщика, мое мало-помалу увеличивающееся наглядное знакомство с действительностью французской политики, мое, наконец, теоретическое, тоже все накопляющееся знание социальных явлений — все меня убеждало, что наши идеалы, либеральные, радикальные, социалистические, есть величайшее умопомрачение, страшная ложь, и притом ложь глупая», — писал он.

Ренегат или реалист?

Тихомиров не враз переменил свои убеждения. Ему недостаточно было убедиться в нелепости революционных теорий, его деятельная душа жаждала новой реальной веры.

Христиане знают, что человеку, находящемуся в духовном поиске, часто посылаются очищающие душу скорби. Они должны не только смирить грешника, но и помочь ему вновь обрести связь с Богом через молитву. Таким событием для Льва Тихомирова стала тяжелая болезнь сына (впоследствии епископ Тихон; † 1955. — Ред.).

«Когда болезнь Саши подвергла меня настоящим пыткам, я, с одной стороны, почувствовал в себе прилив бороться до крайности, с другой — у меня появилось нечто вроде молитвы, — вспоминал позднее революционер. — Я не молился общепринятыми знаками, но я обращался к кому-то в душе, в сердце. К кому? Я не знал, и даже знал, что ни к кому, а все-таки обращался… Я молил кого-то о пощаде, я кому-то давал обеты. Я иногда говорил в себе: Господи, если Ты есть, помоги… И вера вливалась в меня с каждым днем, вера беспорядочная, неясная, вера неизвестно во что. Веру ясную, догматическую мне неоткуда было взять, и я еще о ней мало думал… Мои таинственные беседы с Евангелием большей частью касались чисто высших вопросов миросозерцания. Что правда? В чем обязанность моя? Но случалось, искал я утешения и совета своим безвыходным материальным положением. И вот в одну такую минуту попадается мне ответ: „…и избавил его от всех скорбей его, и даровал мудрость ему и благоволение царя египетского фараона“. Этот ответ мне упорно попадался много раз, в разные дни. Он меня поразил этой настойчивостью».

В 1888 году революционные круги всколыхнуло небывалое известие. Бывший член исполкома «Народной воли» публично обратился к русскому царю… с покаянной просьбой о помиловании: «В середине года я напечатал в Париже на французском языке отдельным изданием „Исповедь террориста“. На русском языке та же брошюра была выпущена под заглавием „Почему я перестал быть революционером?“. Это была бомба, разворотившая до основания революционный муравейник. Никого не называя, я разоблачил подполье, его навыки, приемы, бесчестную игру, вредную тактику, своекорыстие, карьеризм; покаялся в своих ошибках и поставил крест на прошлом, призывая моих бывших товарищей работать не против государства, а вместе с государством, для народа».

Об этом поступке Тихомирова долго говорили в России и за границей. Одни возмущались, другие подозревали обман. Но Александр III поверил честному слову того, кто еще семь лет назад угрожал убить его. Тихомиров получил полное прощение.

Возвратившись в Россию, он мог навсегда уйти из политики. Но обретенная вера внушила ему сознание необходимости искупления своих прежних революционных грехов. Бывший безбожник сделался одним из самых горячих и глубоких заступников Православия и самодержавия. Он написал сотни статей с критикой атеизма, социалистических и либеральных учений, а его фундаментальная работа «Монархическая государственность» стала настольной книгой каждого просвещенного защитника престола.

Лев Тихомиров тихо скончался в Сергиевом Посаде в 1923 году. Победа социалистической революции, делу которой он отдал когда-то многие годы, не обрадовала, но и не ужаснула его. Свой второй капитальный труд — «Религиозно-философские основы истории» — он закончил такими словами: «Человечество решает своей свободной волей, идти ли к Богу или отказаться от Него. Пока среди людей находятся желающие быть с Богом, а Богу это всегда известно, конца мира не наступит.

В истории бывали времена с таким сильным напряжением зла, что казалось, незачем уже существовать миру дальше. Такие эпохи, к которым принадлежит и наша, по своему характеру действительно составляют „последние времена“. Но Господь не открывает людям сроки жизни мира, чтобы наша свободная воля не связывалась соображениями — „еще не скоро“ или „все равно уже поздно“, ибо наша работа на Царствие Божие должна обусловливаться не такими прикладными соображениями, а свободным исканием добра или зла, свободным желанием работать на Господа или отвергнуть Его».

* * *

Тихомиров и Савинков родились в один день. Начало их жизни также оказалось весьма схожим. Но завершили свои дни они совсем по-разному. Возможно, для многих из нас эта разница послужит поводом для того, чтобы лишний раз задуматься о своей жизни и постараться понять, куда же приведут нас выбранные с детства пути.

Артемий Ермаков, кандидат исторических наук

http://www.pravoslavie.ru/jurnal/70 131 182 899


Rambler's Top100 Каталог Православное Христианство.Ру Рейтинг@Mail.ru