Русская линия
Правая.Ru Алексей Пименов10.08.2006 

«Святой отец» советской сатиры

22 июля исполнилось 48 лет со дня смерти Михаила Зощенко, которого называют «отцом советской сатиры». Геннадий Пименов продолжает серию расследований, доказывая, что свое почетное звание сатирик заслужил глумлением над Церковью и стремлением угодить властям…

«Серьезное разрушается смехом, а смех — серьезным»
Цицерон

С одними мы разбираемся обстоятельно, судим их строго и долго, а с другими даже не стоит время терять: человек уже сам себя осудил, приговорил и пострадал.

Масса сатириков-юмористов сделала своей излюбленной мишенью национальную жизнь. А уж попов не лягал только ленивый, здесь места не хватит на перечет.

Не удержался от соблазна и такой по всем приметам незаурядный и образованный человек, как сын художника, Георгиевский кавалер, красноармеец, сотрудник уголовного розыска, а также заслуженный борец с мещанством, пошлостью и прочими «пережитками капитализма» Михаил Михайлович Зощенко. Понимал ли популярный сатирик-прозаик, что он творит, куда ведет свое стадо, как отразится на гонимом духовенстве его остракизм? По всему выходит, что замечательно сознавал, однако лихоимствовал, поставив на конвейер властям свой фельетон.

Вот, в подтверждение, одно из его ранних произведений под названием «Рыбная самка» начинается так: «Неправильный это стыд — стесняться поповского одеяния, а на улице все же будто и неловкость какая и в груди стеснение.

Конечно, за три года очень ошельмовали попов. За три-то года, можно сказать, до того довели, что иные, и сан сняли и от Бога всенародно отреклись. Вот до чего довели.

А сколь великие притеснения поп Триодин претерпел, так и перечесть трудно. И не только от власти государственной, но и от матушки претерпел. Но сана не сложил и от Бога не отрекся, напротив, душой даже гордился — гонение, дескать, на пастырей"…

Таким образом, в «Рассказе отца дьякона Василия» автор с самого начала на идеологической высоте: знает проблему, и с подобающим случаю мягким юмористическим пиететом берется за образ попа, который не сломился под атеистической властью. Однако, дальнейшее повествование, по сути, — подлейшее глумление над православным священником, который «при малом росте — до плечика матушке — совершенно рыжая наружность» терпит дома развратную попадью. Ну, кто возьмется оспорить талант сатирика Зощенко, вставшего в добровольный дозор с чекистами двадцатых годов, если вникнет в следующий хитрый пассаж?..

«А попу какое утешение в жизни, если поколеблены семейные устои?

Попу утешение — в преферансик, помалу, по нецерковным праздникам, а перед преферансиком — словесная беседа о государственных и даже европейских вопросах и о невозможности погибели христианской эпохи.

Чувствовал поп большую сладость в словах. И как это всегда выходит замечательно. Сначала о незначительном, скажем, хлеб в цене приподнялся — житьишко неважное, значит. А житьишко неважное, какая тому причина. Слово за слово — играет попова мысль: государственная политика, советская власть, поколеблены жизненные устои.

А как сказано такое слово: советская… так и пошло, и пошло. Старые счеты у попа с советскими. Очень уж много обид и притеснений. Было такое дело, что пришли раз к нему ночью, за бороденку схватили и шпалером угрожали.

— Рассказывай, — говорят, — есть ли мощи какие в церкви, народу, дескать, нужно удостовериться в обмане.

И какие святые мощи могут быть в церкви, если наибеднейшая церковка во всем Бугрянском уезде?"…

Стоит ли говорить, что такой изобретательный литературный сюжет действовал на публику убедительней постановления Совнаркома, а для ребят в кожаных тужурках с наганами на боку такой растиражированный фельетон — что ордер на арест контрреволюционного элемента, которого даже не надо вести до тюрьмы, а можно шлепнуть возле ближайшей канавы… Но, быть может, товарищ писатель все же ошибся, просто его, в горячем желании оказаться советской власти полезным, чуть занесло? Может, он даже представить возможных последствий не мог?! Однако окончание забавного рассказа о священнике-рогоносце, заставшем при плотских забавах жену, избавляет от всяких иллюзий и нелепых надежд:

«Эх! И каково грустно плачут колокола, и какова грустная человеческая жизнь. Вот так бы попу лежать на земле неживым предметом, либо такое сделать геройское, что казнь примешь и спасешь человечество.

Встал поп и тяжкими стопами пошел в церковь. К полудню, отслужив обедню, поп, по обычаю, слово держал.

— Граждане, — сказал, — и прихожане, и любимая паства. Поколебались и рухнули семейные устои. Потух в семейном очаге. Свершилось. И, глядя на это, не могу примириться и признать государственную власть…

Вечером пришли к попу молодчики, развернули его утварь и имущество и увели попа».

Вот такой, получается, инструктаж вышел из-под пера талантливого сатирика Зощенко в начале приснопамятных двадцатых годов, когда другой «журналист», вождь мирового пролетариата Ленин-Ульянов призывал «усилить быстроту и силу… репрессий» и к «новой жестокости кар» против сомнительных элементов… И результат таких объединенных литературных усилий теперь всем известен: на плаху пошли сотни тысяч попов. Ну, кто, в самом деле, после этого факта оспорит убийственную силу сатиры и лепту, внесенную заслуженными мастерами этого ремесла?..

А поп, конечно, для Зощенко не проходной персонаж: в другом произведении тех же двадцатых годов — «Рассказе про попа» — сатирик снова бьет в прежнюю цель. Он описывает священника, который с величайшим умиротворением и даже восторгом думал о рыбной ловле, физиологии, об органической химии, но не мог думать… о Боге. И остатки былой веры неожиданно сокрушает приезжая учительница — выпадом вздорным, но верным: «Пойдем, — говорит, — поп, в церковь, я плюну в царские врата"… От возросших сомнений поп в ожидании карающего ответного чуда затосковал, а как увидел ночью «знамение» — воров в своем храме — так и остриг свою бороду. «И стал с тех пор жить по-мужицки». Значит, без Бога… Вот такая бесхитростная, как ленинская «Правда», мораль!

Какую-то органическую неприязнь высказывает знаменитый «серапионец» ко всем отжившим сословиям. Фраза сатирика «Подпоручик ничего себе, но — сволочь», ставшая скоро крылатой, — лишь одно характерное подтвержденье тому. В его скороспешных сюжетах мелькает опозоренный циркачкой отставной боевой генерал («Веселая жизнь») и шибко гордый представитель из «бывших», игравший раньше в шашки с самим императором, а теперь ползающий перед народом в грязи и питающийся подаянием («Последний барин»). А также бывший сенатор — теперь смешной и жалкий старик, прячущийся от властей в занюханной деревеньке, в грязной избенке, у незаконнорожденного сына («Сенатор»). В этом ряду и скромный трусоватый учитель с характерной фамилией («Бедный Трупиков»), плачущий от унижений и обид возле школьной доски. Вот примечательная концовка: «Нынче таких учителей, как мой бедный Трупиков, конечно, нету. Но были. Они были в 18 году, в переходное время"…По всему выходит, весь этот мерзостный человеческий материал родом из царского времени и самой революцией по справедливости был списан в расход…

После этого остается лишь удивляться, отчего же «молодчики» не наведались позже к самому пролетарскому сатирику Зощенко, как это случилось с его товарищем по литературному цеху весельчаком Николаем Эрдманом? Или дело, может быть в том, что товарищей комиссаров сатирик не задевает и при случае даже выделяет особым почтеньем. Вот ничтожный персонаж конторщик Винивитькин, перегоняет комиссара, который увел из-под носа дворяночку Надю: «До свиданья, товарищ комиссар, — сказал. И пошел, руками размахивая"…(«Метафизика»).

И получается, что «воспитанный в интеллигентной дворянской семье» Михал Михалыч сумел при жизни всем угодить — комиссарам, капризным издателям, критикам, читательской массе и даже неблагодарным потомкам. Причем «власть имущим» — тем, кто поощрял его тиражи, кто посылал «молодцов», видимо, приглянулась идея о том, что не революция причина невзгод всякого пропащего люда, но их гнилое человеческое нутро… Эту оригинальную мысль Зощенко лелеял особо охотно, и силой таланта на второй план отходили досадные свидетельства результатов революционных побед — миллионов убитых, искалеченных, умерших от голода, болезней и ран…

Любопытно, что уже в устоявшееся мирное время наш сатирик взялся за главное дело всей его жизни — «Голубую книгу», которую «сердечно любящий» автор посвятил «Дорогому Алексею Максимовичу» Горькому — своему, так сказать, ангелу-хранителю, наставнику и литературному опекуну. При обстоятельном рассмотрении книга — выполненный с необычайным усердием типичный социальный заказ. Местами рвение автора угодить советским властям, выгодно оттенить преимущества новой жизни — просто бьет через край. Правда, даже подцензурные критики писали, что Зощенко проявил невежество в обращении с материалом, но кто теперь помнит о том? В конце концов, в суммарном итоге на другой чаше весов более тысячи рассказов и фельетонов, около полутора сотни прижизненных книг. А сколько еще было потом и выходит сейчас!..

Напав с киркой на литературную жилу, сатирик начал энергично разрабатывать породу вокруг: его дарования стали простираться на прочие жанры. И «хлебную» Ленинскую тематику Зощенко также благоразумно не пропустил: несколько поколений советских людей постигали заповеди морали по новой «библии» для детишек, выписанной его набитой рукой. Вот концовка милой истории о правдивом мальчике Вове, разбившем у тетки графин, скрывшем содеянное и измучившимся этим страшным проступком:

«Целуя и закрывая одеялом своего маленького сына, мать подумала:

— Какой он удивительный ребенок: он два месяца помнил об этой истории и два месяца огорчался, что он случайно сказал неправду. Но теперь, когда он признался, ему стало легко, и вот он даже с улыбкой заснул. На другой день мама написала тете Ане письмо. И вскоре тетя Аня ответила, что она вовсе не сердится на милого племянника и снова ждет его к себе в гости». Проникновение в суть этой педагогической были рождает вопрос: то ли позже заматеревший Володя начисто лишился совести и прочих воспетых литератором свойств, то ли история появилась на свет исключительно благодаря фантазии генерального сатирика советской поры. И получается, что немолодой, умудренный жизненным опытом человек, иронично взирающий на окружающий мир, с каким-то детским упрямством сказывает советской пастве сказочки о белом бычке…

И вот в подтверждение еще один примечательный сюжет ленинианы, созданной пером товарища Зощенко — о смелости мальчика Вовы. «СЕРЕНЬКИЙ КОЗЛИК Когда Ленин был маленький, он почти ничего не боялся. Он смело входил в темную комнату. Не плакал, когда рассказывалистрашные сказки. И вообще он почти никогда не плакал. А его младший брат Митя тоже был очень хороший и добрый мальчик. Но только он был очень уж жалостливый Кто-нибудь запоет грустную песню, и Митя в три ручья плачет. Особенно он горько плакал, когда дети пели <Козлика>. Многие дети знают эту песенку: Жил-был у бабушки серенький козлик, Вот как, вот как, серенький козлик. Бабушка козлика очень любила, очень любила. Вздумалось козлику в лес погуляти, в лес погуляти. Напали на козлика серые волки, серые волки. Оставили бабушке рожки да ножки, рожки да ножки…» Сказочка и песенка, казалось бы, знакомы всем с детства, и сюжет мало кого может увлечь. Но талант настоящего мастера слова, как известно, проявляется и в пустяках. И Михал Михалыч, поведав о настойчивости Вовы, самым замечательным образом устыдившего своего слезливого младшего брата, гениально сворачивает избитый фольклорный сюжет в нужную педагогическую колею: «…Дети снова запели эту песенку. И Митя храбро спел ее до конца. И только одна слезинка потекла у него по щеке, когда дети заканчивали песенку: — Оставили бабушке рожки да ножки. Маленький Володя поцеловал своего младшего братишку и сказал ему: — Вот теперь молодец!» Сейчас, по прошествии лет, когда наши соотечественники знают о Ленине не меньше, чем просвещенные очевидцы славных ленинских дел, рассказы о том, как «…Ленин перехитрил жандармов», «…купил одному мальчику игрушку», а также «Ленин и часовой», «Покушение на Ленина», «О том, как Ленину подарили рыбу», «Ленин и печник», «Охота» — просто невозможно без смеха читать: столько возникает занимательных ассоциаций. Вот что значит настоящий сатирик — Зощенко словно писал на века…

Выходит, совершенно справедливо и закономерно, что Зощенко перечитывают и издают: он, словно хитрая щука, прятался от своих современников в глубине. В предисловии одного из изданий некий восторженный критик пишет, что «максималист по своей природе, Зощенко беззаветно верил в воспитующее слово литературы». В своей «Голубой книге» перевоплотившийся в моралиста сатирик, выписал даже своего рода моральный кодекс: надо жить так, чтобы «всяких жуликов и подлецов, которые своими коварными действиями тормозят плавный ход нашей жизни», «вывести на чистую воду» и т. д. и т. п.

Вот, интересно, а попов тоже — снова в расход?.. Однако, и без них доля жуликов и подлецов в нашем Отечестве, росла, растет и, видимо, будет пропорционально книжным тиражам неумолимо расти. И это навевает невеселую мысль о том, что, быть может, налицо неумолимый взаимный процесс…

И при ближайшем рассмотрении выясняется, что наш хитроумный сатирик неукоснительно следовал наставлению другого мудреца Эпиктета: «Непобедимым можешь ты стать, если не вступишь в бой, в котором победа зависит не от тебя…» Зощенко, который до сих пор имеет репутацию отчаянного борца, никогда в настоящий бой не вступал, словно сознавая, что человеческие недостатки — на деле вовсе не враги и даже не изъяны натуры, а ее обязательные черты…

Но, попав в непогоду, трудно остаться сухим: пишут, что его безобидная по нынешним временам журнальная публикация «Перед восходом солнца» вызвала «шквал критической брани и печатание было прервано». Над талантливым пересмешником стали сгущаться темные тучи, однако Зощенко знал, как наладить должную погоду в литературной среде. За заступничеством он обращается к главному рецензенту страны — самому товарищу Сталину — для ознакомления с книгой или «распоряжения проверить ее более обстоятельно, чем это сделано критиками». Кто-то скажет на это, что «подлость против подлецов — негодное средство», но мы здесь сатирика не станем судить: двадцатые годы в нашей стране походили на славное время покорения Запада, и чтобы остаться в живых, надо было первым выхватить кольт…

Однако враги сатирика не унялись, а в 1946, после выхода знаменитого постановления ЦК ВКП (б) «О журналах «Звезда» и «Ленинград»», А. Жданов вспомнил в своем докладе о книге Зощенко, назвав ее «омерзительной вещью». Писателю также припомнили невинный детский рассказ «Приключения обезьяны» (1945), в котором был «усмотрен намек на то, что в советской стране обезьяны живут лучше, чем люди». В результате из Союза писателей он был исключен. Но «Серенький козлик» и другие сказки про доброго мальчика Вову его сберегли — без них остались бы от Зощенко рожки да ножки…

Пишут, что печальным следствием этой кампании стало обострение душевной болезни. Признаки такого расстройства здоровья ныне трудно оспорить, но, в конце концов, знаменитый сатирик, обласканный корифеем пролетарской литературы Горьким, «певцом революции» Маяковским и даже награжденный товарищем Калининым, отделался легким испугом и благополучно миновал приснопамятные времена: был восстановлен в писательском союзе и почил, хоть и не в Бозе, но вполне естественной смертью, и посмертно остался при тиражах. Зощенко с собратьями по ремеслу в результате оставили с носом самого Цицерона, который предостерегал шкодливое человечество быть умеренным в шутках… Не верите — посчитайте по тиражам, кому внимает доныне толпа…

Однако не хватит времени, чтобы только помянуть здесь всех наших сатириков и перечислить юмористические журналы, выходившие в Питере и Москве накануне Октябрьского переворота: всех этих «Ежей», «Пчел», «Комаров», «Стрекоз» и прочую летучую и ползучую гнусь. Примечательно также, что в советские времена на смену им встал «Крокодил», причем никто на протяжении почти полувека не обратил внимания, что аллигатор самым замечательным образом характеризует суть новой советской сатиры:

«Ах, Россия, гордость мира, ты читающая вся!

Отчего ж твоя сатира пресмыкающееся?"…

Эти строки о «Крокодиле» написал еще в восьмидесятых годах провинциальный русский поэт Олег Молотков, за что был пожизненно лишен слова в центральной печати, а заодно на каналах ТВ. Правда, из партийных рядов его не исключили, а книги его не сожгли, но только лишь потому, что в членах он никогда не состоял, а его книгу так и не решились издать…

Однако, что же нам делать с Зощенко и прочим шкодливым сатирическим братством? Сейчас этих весельчаков выставляют невинными жертвами партийных страстей и суровой эпохи, но их дела у всех на виду — в книжных магазинах, в подшивках библиотек, они прессуют архивы. И каждый может посмотреть эту мерзость и убедиться, что товарец с гнильцой.

Теперь ни для кого не секрет, что когда пожар революции все-таки вспыхнул, литературная братия охотно подбрасывала дровишек в костер. Это досадное обстоятельство многие пытаются затемнить, поскольку, как ни крути, оно подтверждает, что писательской братии роль духовного поводыря и просветителя не по плечу. Ахикар Премудрый в доисторические времена продемонстрировал превосходство мудрости над всесильным властителем, фараоном, а премудрые пескари от литературы в начале минувшего века, толкаясь и бранясь меж собой, кинулись в услужение властям. И пересмешники, мастера «веселого жанра», сатирики и юмористы, которые не успели уйти за кордон, бежали тогда впереди.

http://www.pravaya.ru/column/8541


Rambler's Top100 Каталог Православное Христианство.Ру Рейтинг@Mail.ru