Русская линия
Одна Родина Николай Головкин01.04.2009 

Гоголь в Москве

Москва в гоголевской судьбе — город весьма значимый. Он заявил о себе как о писателе в Петербурге, любил Рим, рвался для общения с молодёжью в Киев. Но Москва, куда, по словам Гоголя, «едешь прямо домой, а не в гости», притягивала его к себе узами дружбы и товарищества. Николай Васильевич здесь многократно бывал и жил. В Москве завершился земной путь Гоголя, началась жизнь вечной классики мировой литературы. Мировой, а не только русской или украинской! И не случайно ЮНЕСКО объявила нынешний юбилейный год 200-летия со дня рождения писателя Годом Гоголя.

***

В июне 1832 года Гоголь пробыл в Москве недолго — около двух недель: он торопился в Малороссию, в родную Васильевку.

В этот его приезд, когда все уже прочли «Вечера на хуторе близ Диканьки» и многие хотели видеть автора, он познакомился с писателем Сергеем Тимофеевичем Аксаковым и его семьёй, с поэтом Иваном Ивановичем Дмитриевым, с историком Михаилом Петровичем Погодиным…

Тогда же состоялось знакомство и с великим русским актёром Михаилом Семёновичем Щепкиным. Гоголь решил сам, без всяких приглашений, просто пойти к нему — поговорить о русском театре и, может быть, рассказать о комедии, которую он задумал написать. С этого дня началась дружба двух великих людей, верная, крепкая — на всю жизнь.

Дружба — с частыми встречами и в высшей степени интересной перепиской. Гоголь и Щепкин были восторженными почитателями друг друга. Пьесы Гоголя помогли с наибольшей силой проявиться сценическому таланту великого актёра. В то же время именно Щепкин, создавший, по выражению Герцена, правду на русской сцене, впервые раскрыл на ней силу и глубину драматургического гения Гоголя.

25 мая 1836 года в Малом театре состоялось первое московское представление «Ревизора» Гоголя. Щепкин играл роль Городничего. Михаил Семёнович был душой постановки. О его изящной, естественной и простой игре В.Г. Белинский написал: «Актёр понял поэта». А вот ещё отзыв критики той поры: «Кажется, что Гоголь с него (М.С. Щепкина. — Н.Г.) списывал своего городничего, а не он выполнял роль, написанную Гоголем».

Гоголь присутствовать на спектакле отказался. Он собирался за границу. И вот в Москве появилась сама книга. «Наконец показалось и в нашем добром городе Москве двадцать пять экземпляров желанного „Ревизора“, — сообщал один из московских журналов, — и они расхватаны, перекуплены, перечитаны, зачитаны, выучены, превратились в пословицы, и пошли гулять по людям, обернулись эпиграммами и начали клеймить тех, к кому придутся».

***

Осенью 1839 года Гоголь вернулся из-за границы в Россию, приехал в Москву вместе с историком Михаилом Петровичем Погодиным, с которым встретился в Вене. Он остановился в его доме на Девичьем поле (ныне Погодинская улица).

Гоголь трижды по приезде из-за границы в Москву останавливался и жил у Погодина (в 1839—1840, 1841−1842 и 1848 гг.), пользовался богатым архивом древних грамот, рукописей, книг, которые наряду с коллекцией народных лубков, старинного оружия и монет собирал в своём доме Погодин. Здесь Гоголь нашел рукописные материалы об истории запорожских казаков. Они помогли ему в работе над новой редакцией «Тараса Бульбы».

Известие о возвращении Гоголя быстро разнеслось по Москве. Несколько раз в этот свой приезд Гоголь читал друзьям отдельные главы «Мёртвых душ», от которых все были в восторге.

«Вы привезли с собою в подарок русской литературе, — писал один из знакомых Погодина из Петербурга, — беглеца Пасичника… Теперь только и разговоров, что о Гоголе… Только и слышим, что цитаты из „Вечеров на хуторе“, из „Миргорода“, из „Арабесков“. Даже вздумали разыгрывать „Ревизора“. Любители петербургской жизни и петербургского общества завидуют теперь москвичам… Вот что значит побыть несколько временя за границею, возбудив перед тем всеобщее внимание. Петербург жалеет, что потерял одного из достойнейших литераторов, и возвышает цену произведений Гоголя. Ревизора едва можно достать, и то не меньше, как за пятнадцать рублей. Потрудитесь предостеречь Гоголя, чтоб он не медлил изданием своих творений, если не хочет возбудить против себя ярости почитателей его таланта …»

***

9 мая 1840 года, на Николин день, в день своих именин (по старому стилю), Гоголь решил устроить обед — собрать своих друзей и знакомых, чтобы проститься с ними перед отъездом. Это был первый именинный обед Гоголя в Москве. Позднее эти обеды вошли у него в традицию. Каждый раз, когда Гоголь в этот день бывал в Москве, он устраивал такой праздник.

Столы вынесли в широкую липовую аллею Погодинского сада. Гостей съехалось человек пятьдесят. Среди них — Михаил Семёнович Щепкин, московские и петербургские литераторы…

Гоголь ждал и Лермонтова, который за дуэль был переведен в Тенгинский пехотный полк на Кавказ и по дороге в ссылку оказался в Москве. О Лермонтове Гоголю говорил Белинский. Только что вышел «Герой нашего времени», в журналах было много стихотворений Лермонтова. Николай Васильевич уже всё это прочел.

Лермонтов приехал на именины к Гоголю. Он попросил поэта после застолья прочесть что-нибудь, и Михаил Юрьевич прочел отрывок из только что написанной поэмы «Мцыри».

«Никто ещё не писал у нас такой правильной, прекрасной и благоуханной прозой, — заметил Гоголь о лермонтовском „Герое нашего времени“ позднее, уже после гибели поэта. — Тут видно больше углубленья в действительность жизни; готовился будущий великий живописец русского быта…»

В конце 1841 года Гоголь снова в Москве — он сдержал свое обещание, привёз готовую рукопись поэмы «Мёртвые души». Но не так-то просто было её напечатать. Начались хлопоты, разговоры с цензорами, уговоры, доказательства, унизительные и тяжёлые дни для Гоголя. И только с помощью друзей удалось, наконец, получить разрешение для печати. В конце мая 1842 года «Мёртвые души» вышли в свет: первый том был напечатан в типографии Московского университета.

***

Когда Гоголь избрал Москву местом своего проживания, образ его мысли сильно изменился. Счастье принимать Гоголя, радость живого общения с ним доставалось теперь исключительно Первопрестольной. Куда бы он не отправлялся — в Малороссию, Рим или в паломничество на Святую Землю — возвращался всегда сюда. В Петербург Гоголь наведывался с той поры редко.

Чувства, которые питал Гоголь к древней русской столице, ярко раскрывает гоголевский отрывок «Москва и Петербург (из записок подорожного)». Сколько тут искрометных сравнений! «Москва — старая домоседка, печёт блины, глядит издали и слушает рассказ, не подымаясь с кресел; Петербург — разбитной малый, никогда не сидит дома, всегда одет и похаживает на кордоне, охорашиваясь перед Европою…» «В Москве все невесты, в Петербурге все женихи». «В Москву тащится Русь с деньгами в кармане и возвращается налегке; в Петербург едут люди безденежные и разъезжаются во все стороны света с изрядным капиталом». По этим запискам нетрудно уловить, что симпатии автора на стороне Москвы.

О любви писателя к Москве говорят и письма, которые он отправлял своей предполагаемой невесте Анне Михайловне Виельгорской. Когда та собиралась приехать в Первопрестольную, Николай Васильевич писал ей: «От всей души желаю, чтобы Москва оставила в душе вашей навсегда самое благодатное впечатление». В другой раз он приглашает её для осмотра московских святынь.

Сам Гоголь регулярно посещал храмы Москвы. К примеру, за домом Пашкова и поныне сохранился храм Святителя и Чудотворца Николая в Старом Ваганькове, построенный в XVI столетии. В 40-х годах XIX века в доме Пашкова располагался Дворянский институт. Его воспитанники свидетельствовали, что не один раз храм посещал Николай Васильевич. Вместе с ними он слушал Пасхальную заутреню, стоял у клироса рядом с Погодиным.

Осенью 1848 года Гоголь окончательно перебирается в Москву. Друзья и знакомые встречали его восторженно.

Гоголь поселился на Никитском бульваре в двух скромных комнатах первого этажа усадьбы Талызиных-Толстых. Он готовил к изданию собрание своих сочинений. Часто прогуливался по Никитскому бульвару, а молодёжь ходила смотреть, как гуляет Гоголь.

Николай Васильевич недоволен был своей работой над вторым томом «Мёртвых душ», который здесь, в усадьбе, перед смертью сжег. «Творчество мое лениво. Стараясь не пропустить и минуты времени, не отхожу от стола, не отодвигаю бумаги, не выпускаю пера — но строки лепятся вяло, а время летит невозвратно…»

***

Однажды Щепкин сообщил Гоголю о приезде в Москву Ивана Сергеевича Тургенева и о его желании познакомиться с ним (мемуары Тургенева, где он вспоминает и о встрече с Гоголем, были написаны им летом 1869 года, опубликованы в том же году в первом томе «Сочинений И. С. Тургенева»).

«Меня свёл к Гоголю покойный Михаил Семенович Щепкин, — вспоминал Тургенев. — Помню день нашего посещения: 20-го октября 1851 года /…/. Мы приехали в час пополудни: он немедленно нас принял. Комната его находилась возле сеней, направо. Мы вошли в неё — и я увидел Гоголя, стоявшего перед конторкой с пером в руке. /…/ Увидев нас со Щепкиным, он с весёлым видом пошел к нам навстречу и, пожав мне руку, промолвил: «Нам давно следовало быть знакомыми» /…/

Михаил Семёнович предупредил меня, что с ним не следует говорить о продолжении «Мёртвых душ», об этой второй части, над которою он так долго и так упорно трудился и которую он, как известно, сжёг перед смертию, — что он этого разговора не любит. /…/ Впрочем, я и не готовился ни к какой беседе — а просто жаждал видеться с человеком, творения которого я чуть не знал наизусть /…/.

Щепкин заранее объявил мне, что Гоголь не словоохотлив: на деле вышло иначе. Гоголь говорил много, с оживлением, размеренно отталкивая и отчеканивая каждое слово — что не только не казалось неестественным, но, напротив, придавало его речи какую-то приятную вескость и впечатлительность… Всё выходило ладно, складно, вкусно и метко. Впечатление усталости, болезненного, нервического беспокойства, которое он сперва произвёл на меня, — исчезло. Он говорил о значении литературы, о призвании писателя, о том, как следует относиться к собственным произведениям; высказал несколько тонких и верных замечаний о самом процессе работы, о самой, если можно так выразиться, физиологии сочинительства, и всё это — языком образным, оригинальным и, сколько я мог заметить, нимало не подготовленным заранее, как это сплошь да рядом бывает у «знаменитостей» /…/".

5 ноября (по старому стилю) 1851 года Гоголь читал в усадьбе А. П. Толстого на Никитском бульваре, где проживал, собравшимся друзьям и актерам Малого театра «Ревизора».

«Он принялся читать — и понемногу оживился, — вспоминал И.С.Тургенев. — Щеки покрылись легкой краской; глаза расширились и посветлели. Читал Гоголь превосходно… Я слушал его тогда в первый — и в последний раз /…/ Казалось, Гоголь только и заботился о том, как бы вникнуть в предмет, для него самого новый, и как бы вернее передать собственное впечатление. Эффект выходил необычайный — особенно в комических, юмористических местах; не было возможности не смеяться — хорошим, здоровым смехом; а виновник всей этой потехи продолжал, не смущаясь общей весёлостью и как бы внутренне дивясь ей, все более и более погружаться в самое дело — и лишь изредка, на губах и около глаз, чуть заметно трепетала лукавая усмешка мастера. С каким недоумением, с каким изумлением Гоголь произнес знаменитую фразу Городничего о двух крысах (в самом начале пиесы): «Пришли, понюхали и пошли прочь!» — Он даже медленно оглянул нас, как бы спрашивая объяснения такого удивительного происшествия. Я только тут понял, как вообще неверно, поверхностно, с каким желанием только поскорей насмешить — обыкновенно разыгрывается на сцене «Ревизор». Я сидел, погружённый в радостное умиление: это был для меня настоящий пир и праздник. /…/

***

Григорий Петрович Данилевский, известный в свое время беллетрист, не принадлежал к числу близких к Гоголю людей. И хотя воспоминания Данилевского охватывают очень ограниченный отрезок времени, они подробно освещают ряд существенных эпизодов биографии Гоголя в последний год его жизни, некоторые живые черты его характера («Знакомство с Гоголем», журнал «Исторический вестник», 1886, N 12).

«Впервые в жизни я увидел Гоголя за четыре месяца до его кончины, — вспоминал Г. П.Данилевский. — Это случилось осенью в 1851 году /…/ я получил от старого своего знакомого, покойного московского профессора О. М. Бодянского, записку, в которой он извещал меня, что один из наших земляков-украинцев, г. А-й, которого перед тем я у него видел, предполагал петь малорусские песни у Гоголя и что Гоголь, узнав, что и у меня собрана коллекция украинских народных песен, с нотами, просил Бодянского пригласить к себе и меня /…/

В назначенный час я отправился к О. М. Бодянскому, чтобы ехать с ним к Гоголю. Бодянский тогда жил у Старого Вознесения на Арбате, на углу Мерзляковского переулка, в доме ныне Е. С. Мещерской, N 243. Он встретил меня словами: «Ну, земляче, едем; вкусим от благоуханных, сладких сотов родной украинской музыки». Мы сели на извозчичьи дрожки и поехали по соседству на Никитский бульвар, к дому Талызина, где, в квартире гр. А. П. Толстого, в то время жил Гоголь. /…/

Въехав в каменные ворота высокой ограды, направо, к балконной галерее дома Талызина, мы вошли в переднюю нижнего этажа. Старик-слуга графа Толстого приветливо указал нам дверь из передней направо.

— Не опоздали? — спросил Бодянский, обычною своею, ковыляющею походкой проходя в эту дверь.

— Пожалуйте, ждут-с! — ответил слуга.

Бодянский прошёл приёмную и остановился перед следующею, затворённою дверью в угольную комнату, два окна которой выходили во двор и два на бульвар. Я догадывался, что это был рабочий кабинет Гоголя. Бодянский постучался в дверь этой комнаты.

— Чи дома, брате Миколо? — спросил он по-малорусски.

— А дома ж, дома! — негромко ответил кто-то оттуда.

Сердце у меня сильно забилось. Дверь растворилась. У её порога стоял Гоголь.

Мы вошли в кабинет/…/.

— А где же наш певец? — спросил, оглядываясь, Бодянский.

— Надул, к Щепкину поехал на вареники! — ответил с видимым неудовольствием Гоголь. — Только что прислал извинительную записку, будто забыл, что раньше нас дал слово туда /…/.

Передо мной был не только не душевнобольной или вообще свихнувшийся человек, а тот же самый Гоголь, тот же могучий и привлекательный художник, каким я привык себе воображать его с юности /…/.

— А что это у вас за рукописи? — спросил Бодянский, указывая на рабочую, красного дерева, конторку, стоявшую налево от входных дверей, за которою Гоголь, перед нашим приходом, очевидно, работал стоя.

— Так себе, мараю по временам! — небрежно ответил Гоголь.

На верхней части конторки были положены книги и тетради; на её покатой доске, обитой зелёным сукном, лежали раскрытые, мелко исписанные и перемаранные листы.

— Не второй ли том «Мёртвых душ»? — спросил, подмигивая, Бодянский.

— Да… иногда берусь, — нехотя проговорил Гоголь, — но работа не подвигается; иное слово вытягиваешь клещами. /…/".

В своих воспоминаниях Г. П.Данилевский пишет и о чтении «Ревизора»:

«Стол, вокруг которого на креслах и стульях уселись слушатели, стоял направо от двери, у дивана, против окон во двор. Гоголь читал, сидя на диване. В числе слушателей были: С. Т. и И. С. Аксаковы, С. П. Шевырев, И. С. Тургенев, Н. В. Берг и другие писатели, а также актеры М. С. Щепкин, П. М. Садовский и Шуйский. Никогда не забуду чтения Гоголя. Особенно он неподражаемо прочел монологи Хлестакова и Ляпкина-Тяпкина и сцену между Бобчинским и Добчинским. „У вас зуб со свистом“, — произнёс серьезно и внушительно Гоголь, грозя кому-то глазами и даже пришептывая при этом, будто и у него свистел зуб. Неудержимый смех слушателей изредка невольно прерывал его. Высокохудожественное и оживлённое чтение под конец очень утомило Гоголя. Его сил как-то вообще хватало не надолго. Когда он дочитал заключительную сцену комедии, с письмом, и поднялся с дивана, очарованные слушатели долго стояли группами, вполголоса передавая друг другу свои впечатления. Щепкин, отирая слезы, обнял чтеца…»

***

А вот один из самых близких друзей Гоголя М. С. Щепкин, к сожалению, не оставил написанных мемуаров о Николае Васильевиче. Но до нас дошел ряд его устных рассказов и воспоминаний о любимом писателе, которыми он делился в семейном кругу. Его внук М. А. Щепкин составил воспоминания о своем великом деде и его дружбе с Гоголем со слов родителей и других близких родственников.

«Гоголь был очень расположен к Щепкину, — вспоминает М.А.Щепкин. — Оба они знали и любили Малороссию и охотно толковали о ней, сидя в дальнем углу гостиной в доме Михаила Семёновича. Они перебирали и обычаи, и одежду малороссиян, и, наконец, их кухню. Прислушиваясь к их разговору, можно было слышать под конец: вареники, голубцы, паленицы — и лица их сияли улыбками. Из рассказов Щепкина Гоголь почерпал иногда новые черты для лиц в своих рассказах, а иногда целиком вставлял целый рассказ его в свою повесть. Это делалось по просьбе Михаила Семёновича, который желал, чтобы характерные выражения или происшествия не пропали бесследно и сохранились в рассказах Гоголя. Так, Михаил Семёнович передал ему рассказ о городничем, которому нашлось место в тесной толпе, и о сравнении его с лакомым куском, попадающим в полный желудок. Так, слова исправника: «полюбите нас черненькими, а беленькими нас всякий полюбит (из второй главы первоначальной редакции второго тома «Мёртвых душ» — Н.Г.) — были переданы Гоголю Щепкиным…»

М.П. Погодин отмечал, что «…Гоголь сам обязан был многим Щепкину». В частности, многими своими сюжетами. Писатель заимствовал из историй актёра персонажей и их черты для своих творений.

Щепкин на одиннадцать лет пережил Гоголя, но умер с его именем на устах. Сохранился рассказ внука Щепкина: «По словам сопровождавшего его слуги Александра, Михаил Семёнович, заболев, почти сутки лежал в забытьи, и вдруг неожиданно соскочил с постели… „Скорей, скорей одеваться“, — закричал он. — „Куда вы, Михаил Семёнович? Что вы, бог с вами, лягте“, — удерживал его Александр. — „Как куда? Скорее к Гоголю“. — „К какому Гоголю?“ — „Как к какому? К Николаю Васильевичу“. — „Да что вы, родной, господь с вами, успокойтесь, лягте, Гоголь давно умер“. — „Умер? — спросил Михаил Семенович. — Умер… да, вот что…“ Низко опустил голову, покачал ею, отвернулся лицом к стене и навеки заснул». («Исторический вестник», 1900, N8).

***

7 февраля 1852 года, незадолго до кончины, Гоголь ездил на Девичье поле в церковь Саввы Освященного: здесь он приобщается Святых Тайн, по его просьбе служат вечером благодарственный молебен.

Отпевали Гоголя в церкви святой мученицы Татианы Московского университета. Гроб писателя простоял там день и ночь. Беспрерывным потоком подходили поклонники его таланта. Всё было усыпано цветами. У изголовья — лавровый венок.

24 февраля 1852 года друг и сподвижник Николая Васильевича М. С. Щепкин закрыл крышку гроба, и на руках его несли восемь вёрст по только что выпавшему снегу до Свято-Данилова монастыря, где он и был предан земле.

В 1931 году, при закрытии монастыря новыми властями, развернувшими в стране борьбу с Церковью, останки Гоголя по распоряжению Сталина были перезахоронены на Новодевичьем кладбище.

Лишь в сентябре нынешнего, юбилейного года, на гоголевской могиле здесь, как и на прежнем захоронении, вместо помпезного памятника вновь будет установлен православный крест с голгофой, с кратким и пронзительным изречением библейского пророка Иеремии: «Горьким словом моим посмеюся…»

http://odnarodyna.ru/topics/1/177.html


Rambler's Top100 Каталог Православное Христианство.Ру Рейтинг@Mail.ru