Русская линия
Радонеж Алексей Пищулин17.03.2009 

Первый Второму — отбой…

Промозглым и чёрным мартом 19-го года Россия умирала. Ослабевшая от нескончаемого голода и страха, обескровленная войной и оголтелым насилием, отданная средневековым болезням, она рассыпалась на части, разорванная на тысячи своих заснеженных вёрст, потерявшая смысл и силы исторического существования.

В эти же дни отмеченной смертью весны за самым высоким в мире забором, в казённой кремлёвской квартире, умирал один из виновников этой космической катастрофы, её непреклонный и не ведавший сожалений распорядитель.

Он лежал на неудобном кожаном диване, до подбородка укрытый щедро накрахмаленной простынёй, похожей наощупь на лист кровельного железа. Комната была почти пуста: несколько стульев, шаткая вешалка на трёх лапах, шкаф со стеклянными, изнутри занавешенными дверцами. У изголовья дивана, на придвинутой тумбе, тускло светилась маленьким изящным абажуром бессильная будуарная лампа, отражаясь в гранях накрытого марлей стаканчика с кипячёной водой и в стёклах бесполезного пенсне. Умирающий мог видеть этот стакан и пузырьки с лекарствами, если поворачивал пылающую голову, но был не в силах до них дотянуться. И непрошенная аллегория ускользающей власти над миром жгла деспотичный мозг сильнее температуры, доедавшей его сухую плоть. От жара обильная чёрная растительность на нагом теле стояла дыбом, как шерсть на испуганной собаке, и зудела кожа, болели суставы, трескались губы, утратившие свою презрительную твёрдость.

Его уже несколько часов не навещали врачи, уставшие считать неровный пульс и лгать больному, и родных к нему не пускали, чтобы не беспокоить; он плавал в душном забытьи, пока за белым переплётом окон тускнел день, и горластые ворoны, устав метаться над куполами осквернённых храмов, уселись на деревьях и крестах, на красных зубцах и трофейных орудиях, и стали, нахохлившись, дожидаться ночи.

В гулкой тишине пустой высокой комнаты было слышно, как шлёпают капли по жестяному откосу окна. В неприятно-сбивчивом ритме умирающему чудились какие-то слова, вновь и вновь повторяемая фраза… Он напрягал зыбкое сознание, пытаясь разобрать навязчивую фразу, когда новый звук пришёл к нему совсем с другой стороны, и он с неприятным хрустом поворотил на бок чугунную голову с прилипшими к затылку волосами. Поморщившись, он вгляделся в голубой сумрак комнаты и с хрипом выдохнул, когда наконец рассмотрел посетителя.

Тот кивнул — то ли удовлетворённо, то ли подтверждая, что это действительно он.

— Что, Яша, несладко? — раздался знакомый насмешливый голос, и пришедший сделал ещё шаг-другой, ухватил за спинку стул, одетый в серый чехол, подтянул его к кровати и сел, разглядывая заросшее чёрной щетиной лицо на подушке.

Некоторое время две пары глаз смотрели друг на друга, и не было в этом странном разглядывании ни особой любви, ни дружелюбия.

Наконец пришедший наклонился и накрыл своей ладонью руку больного. Несмотря на высокую температуру, тот почувствовал, что ладонь посетителя ещё горячее, просто жжёт, как огонь, и увесиста, как бронзовое пресс-папье.

— Умирать легко, товарищ, когда совесть чиста — картаво, но отчётливо произнёс пришедший и слегка сжал руку с выступившими синими венами.

— Моя… совесть… чиста… — в три приёма проговорил тот, кого назвали Яшей, и с трудом отвернулся.

— Верю, верю! — прокаркал гость и даже обе руки поднял вверх, как будто сдавался на милость победителя. — Знаю, ты хотел как лучше. Для дела. Но это не тебе решать. Я ещё нужен… товарищам.

— Не… понимаю, — прохрипел Яша, но не повернулся, не посмотрел на посетителя.

— Брось, — коротко каркнул тот, и ни следа веселья не осталось на его азиатском лице, в раскосых глазах, где всё было черно и мертво, как в трещинах высохшего осиного гнезда. Помолчали.

— Тогда, на заводе Михельсона… Догадаться не составило труда, — проговорил он наконец беззлобно, почти примирительно. — Представляю, как ты был зол на своих, что не довели дело до конца.

Он уже несколько минут возил стаканчиком с водой по мраморной поверхности тумбочки, производя неприятный звук и рассеянно прислушиваясь к нему.

— В Екатеринбурге так чисто и дружно сработали, а тут — осечка, — продолжил он и закинул короткую ногу на колено, от чего над ботинком стала видна бледная полоска голой щиколотки. Свет из-за матовых стёкол двери освещал сзади рыжий пух вокруг его лысого темени, и казалось, что великоватая для короткого туловища голова окружена нимбом.

— Только… знаешь ли, — проговорил он вдруг с тихим торжеством, наклоняясь вперёд, к самому уху отвернувшегося соратника, — меня-то, в отличие от… Тех, на Урале… берегут, — и тут говоривший оглянулся через плечо. — Не латыши. Не матросы. Кое-кто почище. Ты в меня, батенька, хоть из пушки стреляй! Так-то.

Спустя долгую минуту, в продолжении которой стояла гробовая тишина — даже капель прекратилась — умирающий тяжело поворотился, не головой, но всем телом (диван заскрипел слоновьей кожей), и теперь, не отрываясь, смотрел в раскосые щели на лице рыжего. Тот кивнул — всего один раз, но с большой важностью.

— О чём… ты? Что за бред… — неуверенно проговорил Яша, но между двумя выдохами по его жёсткому лицу скользнуло странное выражение, с которым он не смог совладать.

— А то ты не знаешь, — откидываясь на спинку стула, проворковал посетитель тоном дедушки, дочитавшего внуку сказку на ночь и готового убрать очки в нагрудный карман жилета. — Тебе ведь объясняли… Лёва, я слышал, любит похвастать в узком кругу… Или ты думал, это — метафора?

Его картавый голос буравил мозг больного, словно вибрировал в черепе, разрушая его изнутри.

— Так ведь это… риторика… рево… люци…оная романтика, — задыхаясь, высказался больной не слишком уверенно. — П… песнь о буре… вестнике, — наконец смог выговорить он и попытался улыбнуться.

— Ах, вот как. Ну и прекрасно, — с ледяной усмешкой, очень разборчиво проговорил его старший сподвижник. — Скоро сам с ним увидишься. С Буревестником. Тогда и узнаешь, какая это… риторика, — он вложил в последнее слово столько яда, что оно почти зримо повисло между ними, полыхая оранжевым огнём.

Они опять замолчали, один — в смятении, собираясь с силами, другой — с торжеством, наслаждаясь произведённым эффектом.

— В семнадцатом, — заговорил гость негромко, — ты верно смекнул, на чьей стороне сила. Ты мне помог… ты нам помог, стал одним из лучших, самых решительных… кое-что узнал, остальное — угадал. Вон, кожанку придумал, — говорящий покосился на вешалку в углу. — Но потом тo убийство… — тут ветер тревожно свистнул в переплёте окна, отлетел, ударившись об крестовину, и повис, зацепившись, как шёлковый шарф, за купол белого собора, — …оно вскружило тебе голову. Ты ведь, Яша, мистик, мечтатель, как и все вы, местечковые богоборцы, — говорящий хмыкнул. — Думал, смог Его, сможешь и меня… И — на престол!

— Я не… — попытался было возразить больной, но рыжий его перебил:

— У тебя нет времени на это дерьмо, — бранное слово он выговорил веско, с особым смаком. — Побереги силы. Испанка тебя доедает…

И вдруг, неожиданно подмигнув умирающему, спросил весело, почти по-мальчишески:

— Что, вкусны были совнаркомовские пирожные? — и хохотнул было, откинувшись, но спохватился и оглянулся на дверь. А затем, понизив голос, продолжил: — Ах, Яша, Яша… тебе бы всё стрелять… в товарищей. Не настрелялся… Отрава! — вот это по-царски! всё-таки мы во дворце…

«Яша» не проронил ни слова, только смотрел, смотрел.

— Ну, пора звать твоих, а то опоздают — сказал посетитель, энергично хлопнув себя по коленям, вставая и вглядываясь в пятно лица на подушке. — Пойду, надо работать. Зато смотри, кого я с собой привёл, — и он кивком головы указал куда-то вбок, в неосвещённый угол, где поднимала плечи тень от его стула, и ещё какие-то лохмотья тьмы качались, готовые придвинуться и окружить старый кожаный диван.

— Оставляю тебя с товарищами утешителями, — проговорил гость и, наклонившись, заботливо подоткнул сползшую с груди больного простыню. — Мужайся. Подумай пока, что будешь говорить… Впрочем, эти тебе подскажут, — и он вновь кивнул в угол, где в нетерпении переминались дымные тени. Туда же смотрел умирающий, и, наверное, что-то видел, потому что бледные клинья обозначились у него под воспалёнными глазами, и посинела кожа вокруг носа, и дышал он, как загнанная лошадь, взятая под уздцы.

— С коммунистическим приветом, — произнёс гость уже на ходу, наклонив лысую голову на бок, шаркая прочь по царскому паркету и не давая себе труда оглянуться. — О семье партия позаботится. Спи спокойно, товарищ.

На пороге он ещё помешкал, но не услышал за спиной ничего кроме хриплого дыхания, и ещё каких-то отвратительных звуков, которые, казалось, даже в агонии не могут рождаться внутри человеческого существа. Тогда он взялся за ручку, приоткрыл дверь, сощурился от яркого света и шагнул в коридор, до срока возвращаясь к подобию жизни из душной комнаты, где теперь царили лишь сумрак и смерть. Караульный-латыш в дальнем конце, завидев его, переступил в своих зашнурованных ботинках и стал смирно, стукнув об пол прикладом ружья. Будет о чём написать в мемуарах, которые в двадцатую годовщину революции вместе с другими ценными свидетельствами очевидцев сожгут в печах Лубянки!

…Врачи, как ни странно, ещё успели застать Якова Свердлова в сознании. Его панические предсмертные «галлюцинации» впоследствии отметил в опубликованном медицинском заключении педантичный доктор Гетье. А дождавшийся своего часа специалист по снятию гипсовых масок, повидавший-таки на своём веку всяких покойников, говорил всем желающим слушать, что не видел прежде лица, до такой степени искажённого отчаянным, нечеловеческим страхом.

http://www.radonezh.ru/analytic/articles/?ID=2971


Rambler's Top100 Каталог Православное Христианство.Ру Рейтинг@Mail.ru