Русская линия
Общественный Комитет «За нравственное возрождение Отечества»Протоиерей Александр Шаргунов23.02.2009 

Семья в XXI веке и обещание верности
Выступление на Рождественских чтениях 2009 года

Утверждение, что христианское видение любви и семьи переживает сегодня кризис, настолько очевидно, что нет необходимости говорить об этом. Речь должна идти прежде всего о верности любви и о неразрушимости таинства брака. Нерасторжимость брака еще в XIX веке поддерживалась гражданским законом — это значит, брак соответствовал правилу, установленному религией, евангельским благовестием. Все были послушны этой норме, и супружеская неверность рассматривалась судами. Узаконивание развода открыло брешь в этой системе, заменив христианскую идею брака договором. Брак как непоколебимое таинство, видимый знак духовной реальности, уступил место контракту, заключаемому по вольному согласию двух людей и потому имеющему возможность быть расторгнутым. После Первой мировой войны (1914−1918) был заключен «консенсус» относительно отмены запрещения абортов и контрацептивов. Это было объявлением войны Церкви, защищающей жизнь, дарованную Промыслом Божиим. Надо ли говорить о том, какая разница между супругами, имеющими детей и не имеющими детей. Присутствие ребенка сообщает супругам новую верность. А развод — как бы рассекает пополам и ребенка.

В конце XX века либерализация нравов, кажется, достигла предела, становясь полной анархией. Но вслед за либерализмом XX века наступает ультралиберализм, отвергающий всякое ограничение. Если в конце XX века половина браков, согласно официальной статистике, заканчивались разводом, что может ждать нас в XXI? Хотя 70 или 80 процентов населения у нас являются крещеными, не Церковь определяет для большинства из них, что есть добро и что есть зло. Христианское учение о человеке-грешнике, с идеей первородного греха и спасения Божия, в современной, даже якобы христианской культуре давно отвергнуто. Нет, человек способен творить добро и созидать свою личность, не подчиняясь ни на мгновение высшей духовности. Он сам определяет свою судьбу. Мы не будем здесь подробно останавливаться на том, что означает эта судьба. Но очевидно, что человек, убивающий еще нерожденных детей и растлевающий их с самого рождения, утверждающий супружескую неверность не просто как норму, а как добродетель, находится на пути исчезновения.

Для чего быть верным? Просто потому что обещал быть верным. Просто потому что человек — нравственное существо. И верность, может быть, — самое главное его качество. Оно связано с верой — уверенностью в невидимом и доверием Богу и друг другу. Речь идет о верности в самом главном. Верность в глупости — всегда только глупость. Но обещание непредательства в любви, связующей две жизни в одну, — и есть начало человеческой личности. Современная массовая культура возносит хвалу неверности в любви. В таком случае, точно так же можно возносить хвалу неверности во всех сферах жизни, в том числе в политике. Почему предосудительно предать свой лагерь в политике, если неверность в любви — невинна, радостна, желанна? Во все времена было предательство, но никогда не было такого, чтобы предательством хвалились. Мы говорим, что над всем XX веком горят как приговор слова святого мученика царя Николая II: «Кругом измена, трусость и обман». Что скажем мы о XXI веке?

Но что бы ни происходило в мире, наше слово всегда будет о верности, о возвращении к Богу, к Церкви, к самым глубинным источникам жизни, без которых древо человеческого рода на наших глазах засыхает. Несмотря на переживаемый сегодня глубочайший кризис, человечество старается воспринимать его лишь как временные трудности, и не перестает строить грандиозные проекты относительно своего будущего. Увы, без самого главного, что есть в человеке, их можно сравнить только с надеждами на клонирование.

Мы — люди, и более того, современные люди, то есть переутомленные до безумия тем, что не имеет смысла. Деятельность! Всегда деятельность! — утверждает мир. Куда ведет деятельность, лишенная духовного содержания? Она ведет к могиле. По крайней мере, это несомненно. И оттого что это несомненно, значимость нашей деятельности сомнительна, как бы мы ни старались оценивать то, что сомнительно, исходя из того что несомненно! И если смерть — последнее слово, почему бы смерти не запечатлеть все в нашей жизни, даже как будто среди полного благополучия, печатью абсурда. Между рождением и смертью есть различные исполненные значения фрагменты, как островки смысла, но все окружает океан сомнения. К несчастью, абсурд — не маргинален в нашей жизни, он проникает в самую главную ее глубину. Я люблю этого человека, я люблю его искренне, бескорыстно, он (она) может быть всем для меня, я хочу ему (ей) все отдать, но что это значит, если я знаю, что завтра его (ее) отнимут у меня и отнимут навсегда? Стоит ли зажигать новый огонь любви по-другому — не окажется ли он искусственным огнем? Так часто говорят друг другу: «я люблю тебя навеки», но смерть смеется над этим «навеки». Если говорить честно, мы слишком хорошо знаем, как часто наша любовь хрупка, как часто мы должны остерегаться наших чувств, ибо быстротекущее время убеждает нас в эфемерности этой любви и, может быть, в лицемерии. Мы были бы готовы принести в жертву большей и более подлинной правде многое из того, что мы считаем определенным, и даже «вечное». Мы были бы готовы отказаться от привязанности, от любви, если бы знали, что так лучше для одного, по крайней мере для того, кого я люблю, потому что я не хочу ни приковать его к себе, ни удержать. Но столь глубокое и скорбное отвержение делает невозможным произнести последнее слово о человеческой любви. Подлинная верность не может быть ничем упразднена. И подлинная любовь, проходящая через все смешение моих чувств и все иллюзии моего собственного сердца, не может означать ничего другого как вечное.

Вот почему многие религии перед лицом этого абсурда и этого противоречия признают (так или иначе) бессмертие. И мы ясно чувствуем, что этим они выражают только одно — только то, что человеческое сердце не может выдержать этого противоречия. Невозможно, чтобы все заканчивалось со смертью. Но за этой мыслью, которая на самом деле чисто отрицательная: «невозможно, чтобы» — лишь вопль творения, умоляющего о защите.

Древние народы обладали непонятной внутренней силой в выражении надежды на продолжение жизни после смерти — в своих великих фресках и мифах. Неизвестно, насколько эти образы могли успокоить человеческое сердце или, может быть, это сердце, если оно не обманывается в знании истинных законов бытия, — творило эти образы, почти бессознательно, как исходящие из него самого. Достаточно вспомнить о вавилонских, египетских, греческих, римских, а также африканских, ацтекских, дальневосточных изображениях. Большая часть их исчезла, и мир стал столь двусмыслен, законы бытия столь неясными, человеческие сердца столь смятенными — в самих сокровенных своих глубинах, что люди уже не знают, для чего они живут, не видя ничего, кроме приближающейся к ним неизбежной смерти.

Есть только один образ, сохраняющий доныне всю свою силу, который для христианина больше чем образ — ощутимая реальность воскресения из мертвых. Некто Единственный приходит к нам не просто как духовное явление, но с телом из плоти и крови. «Прикоснитесь ко Мне и убедитесь, что Я не дух». Он приходит не в ответ на живую веру учеников, потому что никто из них в этот момент ни в малейшей степени не верит в такую возможность, и Он даже строго обличает их за полное отсутствие веры. Некто Единственный приходит и приносит с Собой — из царства мертвых — надежду для всех, абсолютную достоверность вечной жизни. Он приносит именно то, в чем мы нуждаемся, хотя мы не знаем, как мы можем этого достигнуть: жизнь продолжается, но уже не как простое продолжение прежней жизни, хотя в ней по-прежнему — вот уж в чем невозможно сомневаться! — нет благодати. Нам достаточно дается вкусить ее сейчас. Мы продолжаем жить, но не жизнью совершенно новой и другой, как бы на другой планете, это не было бы решением проблемы, потому что мы уже были бы не мы. Но Бог непостижимым образом дает нам одновременно переход в Божественную вечность и через это совершенное преображение всего, что остается отчаянно несовершенным здесь на земле. Эта наша земная жизнь, чудесная и единственная, очищенная от всякого зла и несчастья, вступает в вечность. Непостижимая возможность, которую из всех религий только христианство может предложить людям, и которая столь прекрасна, что, кажется, невозможно в нее поверить, и ученики Христовы теперь уже «не верят от радости», потому что это слишком прекрасно, чтобы быть правдой.

Однако благовестники воскресения свидетельствуют, что это правда. Примем ее — это наш шанс. Это единственный исход из великой темницы времени, пространства и смерти. И это также единственная возможность сообщить смысл, передать отражение вечности нашей обыденной жизни, даже если она исполнена тяжких трудов, самых скучных, самых нелепых и самых бесполезных. Это единственное, что может сделать истинными, то есть ничем несокрушимыми наши отношения. Но, укрепляемые верой, мы можем придать всему значение вечного существования. И если у нас есть мужество жить согласно этой надежде, оно должно проявляться в конкретном.

Следует также сказать, что столь великий дар, как свет Воскресения Христова, невозможно принять на несколько дней и затем отказаться от него, если он не приносит немедленного результата. Крепость нашей надежды возрастает по мере нашего противостояния абсурду и бессмыслице жизни. Вся огромность неверия, окружающая нас, вся смертельная усталость нашей культуры, скрывающаяся за фасадом бодрых выкриков или брани, все искусство мира убеждать в абсурдности существования, которое давит своими гигантскими афишами, кружась перед нами соблазнительным вихрем немедленного успеха, немедленного благополучия, наслаждения на расстоянии протянутой руки и удовлетворения инстинктов — все это постоянно пытается отрицать нашу надежду, парализовать ее, но в итоге только помогает нам сказать обо всем: нет, это не то, это не так, это не может быть естественным, вы утаиваете, вы всегда хороните самую сокровенную и главную тайну жизни, вы бежите от нее, но жизнь на самом деле — это иное, абсолютно иное, вы зовете идти в ту сторону, где смерть и гибель.

Это наше сражение с миром изо дня в день не может ли притупить нашу надежду? Нет, она не ожесточится ничем. Потому что она должна пройти через это, она реально существует как «надежда вопреки всякой надежде». И день за днем она убеждается в том, что ее путь — в истинном направлении. Прежде всего, она все больше и больше понимает, что только ей дан ключ истинного разумения. Чем более возрастает она, тем очевиднее для нее становится абсурдность чисто смертного существования.

Но надежда не перестает также и потому, что она постоянно получает — не обязательно ослепительные, но всегда неопровержимые подтверждения истинности своего восхождения. В чем подтверждение? В том, что любви, сознающей свою ответственность, даются искры благодати Воскресения Христова. И она делается способной передать их другому, другим.

От прикосновения Христовой любви человеческие сердца узнают друг друга, исчезает атмосфера искусственного холода, разделяющая всех. В одно мгновение они озаряются пониманием: вот, как надо бы жить! Только ради этого дара стоит жить, что бы ни происходило! Это искры великого огня, который горит где-то рядом, одновременно близко и далеко, в неприступном центре. Одной искры достаточно, чтобы увериться в истинности нашей надежды. Этой искры не было бы, если бы она не исходила от великого, в центре жизни находящегося огня, если бы смысл жизни не заключался вопреки всякой видимости — в любви.

Остается вопрос: возможно ли жить жизнью верности вне истинной религии? Разумеется, да. Потому что каждая душа по природе своей христианка. Существует неосознанная духовность, которая может иметь достаточно крепкую нравственность — без религии. Разумеется, многие ценности, которых инстинктивно придерживаются атеисты, имеют своим далеким источником Евангелие. Но они давно утратили с ним связь. Верность — одна из них. Может существовать мораль в культуре, где отсутствует связь с религией. Хотя в наше время это чрезвычайно редкое явление. Потому особая ответственность лежит на тех, кому дана вера в победу Христову над смертью и чья безусловная верность хранится в самом надежном месте, какое только может быть, — в безусловной любви Бога, осуществленной в любви Христа к Церкви, и дарованной в таинстве брака людям. Супружеская верность и будущее человечества не основаны на невозможности соответствия любви Христовой, но на возможности приобщиться этой единственной любви.

http://moral.ru/09_semya.html


Rambler's Top100 Каталог Православное Христианство.Ру Рейтинг@Mail.ru