Русская линия
Российская газета Владимир Хотиненко,
Валерий Коновалов,
Елена Яковлева
15.01.2009 

Синдром Гоголя
Как удается образ веры в художественном кино?

Сорок дней со дня ухода Патриарха — повод вспомнить о нем и образе его служения. Как и об образе верующего человека в современной культуре. Вера и Церковь, при всем разнообразии отношений к ним — от предубеждения и прохладной отчужденности до горячего пристрастия и смешных истолкований, — остаются своего рода экзотикой. Верить — часто, по-прежнему, необычное дело.

Владимир Хотиненко снимает фильм, прототипом героя которого, по многочисленным догадкам, стал отец умершего Патриарха, мы беседуем с режиссером снимающегося фильма об образе веры в современном обществе.

Российская газета: Владимир Иванович, считается, что тема веры, религии, Церкви пока не очень удачна в российском кино. Образы либо ошибочны, либо не впечатляют, либо вызывают недоумение.

Владимир Хотиненко: По большому счету у нас еще и не снимались истории на эту тему. В фильме «Остров», потрясшем многих, герой — юродивый, он не столько живет по канонам, сколько их нарушает. Ну, а поскольку наш зритель и сам мало что соблюдает, ему уже поэтому персонаж близок.

А вообще Церковь и священник — сложнейшие объекты для художественного исследования. Сколько сразу стереотипов (иногда находящих подтверждение в жизни) надо преодолеть: «поп — толоконный лоб» и прочее.

А суть священства до сих пор остается широким массам непонятной. Некоторые думают: это работа такая. Для других, наоборот, священник чуть ли не святой. Священник не обязательно святой, но он — человек с немыслимой ответственностью.

А герой фильма, который мы сейчас снимаем, еще и чистейший человек. И это тоже проблема для режиссера. Знаете, как удобно взять «тему негодяя» и показать, какое сложное и противоречивое существо человек. Но уродство не должно становиться единственным или преобладающим предметом искусства. Если человеку все время показывать, как много в нем мерзости, у него исчезают ориентиры.

РГ: И что добавляет в эту картину ваш новый фильм?

Хотиненко: Картина, которую мы сейчас снимаем — «На реках Вавилонских», посвящена неизвестной истории Церкви в Великую Отечественную войну. Тогда в оккупации оказалось огромное количество наших соотечественников, до 50−70 миллионов человек — население большой европейской страны. Это не считая пленных. Каково было всем этим людям? Как они жили? О той жизни мало что известно. Единственное, что осталось на память — графа в анкете, я сам лично заполнял ее: были ли ваши родственники в оккупации? А занималась ими тогда только Церковь. Только Церковь объединяла и укрепляла.

РГ: При этом сама не попадала в двусмысленное положение?

Хотиненко: Попадала. Немцы же не запрещали Церковь. Даже поначалу поощряли, как и открытие школ. Им нужен был порядок в тылу. И что было делать священникам? Бросать людей? В Евангелии ведь сказано, что это наемник бежит от овец в трудном положении, а «Аз есмь пастырь добрый» и не брошу паству свою. Потом началась сложная игра: и Сталин, и немцы хотели использовать возможности Церкви в своих интересах.

Идея снять об этой сложной ситуации фильм родилась, когда в редакции «Православной энциклопедии» появились первые исторические материалы об этом. Но наш фильм — не историческая хроника, не эпопея, а локальная история. И войну мы в фильме не показываем, только ее отголоски. Но глухая канонада и дальнее зарево могут быть тревожнее, чем сам бой, из-за неизвестности.

РГ: Какой, по-вашему, должна быть церковная тема в кино?

Хотиненко: Важен вопрос меры. Больших игровых фильмов о православии, я думаю, не должно быть много. Иначе будет чувствоваться некое давление. А православие, в моем понимании, — мягкая, деликатная религия. Без пресса. Но документальные и учебные фильмы об истории религии, о Святом Писании, анимация для детей — это хорошо.

Тем более что сейчас эта тема в обществе вызрела. Не потому, что на церковных службах появляются руководители государства, а потому, что люди идут в храм за укреплением себя.

Одновременно это вызывает и определенное сопротивление: зачем нам уроки основ православной культуры в школе? Не слишком ли Церковь давит на нас? Ну, цирк! Дерьмо, которое льется с экранов и рекламных плакатов, не давит, а час православной беседы в неделю сразу задавит!

РГ: Вообще, похоже, обществу нелегко выходить из атеистического состояния. Ваш собственный путь к вере был трудным?

Хотиненко: Я крестился взрослым, в 1980 году, учась на Высших режиссерских курсах. Почувствовал — если мой вольный образ жизни продолжится, я просто пропаду. Как будто на меня что-то сошло: мне это необходимо. Слава богу, нашлась у нас на курсах женщина, царствие ей небесное, она потом монахиней стала — Елизаветой, познакомила меня со священником в храме Знамения Божией Матери на Рижской.

Я при всей эмоциональности достаточно рациональный человек. Но когда собрался креститься, у меня, как говорят церковные люди, «начались искушения», доходящие до мистики. Я вообще опасаюсь такой мистики. Мне достаточно чудес судьбы, например, встречи с моей женой. Или встречи с Никитой Михалковым — в армии на мероприятии по линии общества «Знание».

РГ: А что на вас особенно подейст вовало, когда вы уже крестились?

Хотиненко: Рим. После того как я снял для «Православной энциклопедии» картину «Паломничество в Вечный город», Рим стал для меня как для верующего и творческого человека необходимым местом. Я называю это «синдромом Гоголя». Как известно, Николай Васильевич, которого трудно заподозрить в равнодушии к Родине, уезжал писать в Рим. Кто хотя бы однажды видел Италию, и в особенности Рим, тот уже никогда не будет до конца несчастным — это Гёте сказал.

РГ: А религиозность не мешает художнику? Ведь появляется тенденциозность, и может возникнуть другой «синдром Гоголя» — желание сжечь рукопись.

Хотиненко: Да, такая опасность существует. Но Рублев же написал «Троицу». А живописцы, музыканты знали религиозное вдохновение. Гоголь — отдельная история. И не настолько, может быть, и трагическая. Ведь мы почему-то думаем: или писатель, или никто. А может быть, он другие открытия совершил бы с тех высот, на которых ему писательство показалось уже не очень нужным.

РГ: Как любитель Рима, скажите, Москва, по-вашему, выдерживает свою историческую заявку на роль Третьего Рима?

Хотиненко: Внешне — не знаю. Здесь столько хулиганства! Меня, как бывшего архитектора, угнетает уродливость застроек. В Риме-то никто никогда ничего не построит в историческом центре, на Аппиевой дороге. А у нас, слава богу, что в Кремле ничего не снесли под новостройку.

Ну, а по миссии своей — да. Пусть это вызывает сколько угодно иронии, но именно Москва — Третий Рим. Я убежден, что сейчас Россия — это территория борьбы между добром и злом. Россия мешает окончательной победе чертовщины. И если уж падет этот Рим…

http://www.rg.ru/2009/01/14/hotinenko.html


Rambler's Top100 Каталог Православное Христианство.Ру Рейтинг@Mail.ru