Русская линия
Православие и современностьПротоиерей Андрей Папков16.05.2009 

«Мы воспитывались в любви к России»

Протоиерей Андрей Папков родился в Мюнхене, получил образование и несет свое служение в Америке. Корни его семьи — здесь, в России, в Саратовской области.

Наш разговор, прежде всего, о роли традиций в церковной жизни и о тех людях, благодаря которым они были сохранены. Удивительно: эти традиции не только были переданы следующим поколениям русских людей, живущих за рубежом, но и вернулись в Россию, помогая тем, кто обрел веру и начинает свою церковную жизнь.
— Отец Андрей, в России сейчас большинство прихожан храмов — это люди, которые пришли в Церковь, уже будучи взрослыми. Они не росли в церковных семьях, не росли в традиции. Их церковная жизнь зачастую складывается непросто, потому что традиции во многом определяют направление духовной жизни. А какова ситуация в Зарубежной Церкви?

— В том, о чем Вы говорите, — что люди сейчас приходят в Церковь, не имеющими традиций, — есть свои положительные и отрицательные стороны. Потому что, конечно, мы стараемся сохранить, елико возможно, предания отцов и дедов. Но надо сказать, что не все было вполне хорошо и в прежние времена, до революции. Были свои отрицательные стороны в том жизненном укладе, из-за которых, может быть, и произошли потом такие потрясения. Церковная жизнь для многих была просто бытовой повинностью. Я бы не сказал «основная масса», но очень значительная часть русского народа не была воцерковлена так, как этого хотелось бы.

Поэтому мне кажется, что людям, которые приходят в Церковь в наше время, без отрицательного багажа, — может быть, им легче душу спасать и они легче адаптируются в настоящую церковность. Они серьезнее относятся к делу спасения души и хотят этому научиться. А те, кто родился в православных семьях, — им уже не привыкать. В этом есть, конечно, свои преимущества, но есть и опасности некоторые. Они легко ощущают себя «у Господа своими»: «Я пришел в Церковь, это моя Церковь, все в порядке. Батюшка у нас, знаете, такой человек — ничего… Ну, он человек простой, что с него взять… батюшка и батюшка…». Понимаете, может быть, у людей, которые родились в Православии, меньше уважения к священнику, чем у тех, которые сейчас приходят. Для этого, возможно, есть какие-то свои причины. Мне даже с таким приходилось сталкиваться — люди, которым не нравилось, что священник делает, говорили: «У моей бабушки в поместье за такие вещи священника отводили на конюшню и секли розгами». Это звучит совершенно дико, но мне случалось такие высказывания слышать… Принадлежность к традиции не всегда стопроцентно гарантирует, что все хорошо.

Что касается того, как дело обстоит у нас, за границей… Покровский соборный приход в городе Чикаго сегодня на 90% с лишним состоит из людей, выехавших из России, Украины, Белоруссии за последние 15−20 лет. И многие из них приходят, действительно, очень искренно и серьезно в Церковь, по-настоящему хотят научиться, просят советов, просят направить их. Это очень радует.

С другой стороны, в этом же контингенте недавно прибывших людей ощущается колоссальное невежество в церковной жизни. Например, детей многие почему-то не хотят крестить вскоре после рождения: «Мы подождем». Ребенка крестят, когда ему уже 2−3 года, и он, не понимая, что с ним происходит, начинает сопротивляться, потому что мы крестим погружением. И сплошь и рядом наблюдается безобразнейшая сцена борьбы священника с ребенком, которого окунают в купель… По многим причинам лучше бы раньше крестить детей.

Или венчание. Люди живут семейной жизнью, растят детей, а когда я им говорю: «Вам же повенчаться нужно», — отвечают: «Нет, батюшка, это уж как-то серьезно слишком. Мы уж как-то так…». И очень трудно их переубедить. Чувствуется своего рода духовная одичалость, какое-то потребительское и суеверное отношение к святыне.

— Вы окончили Свято-Троицкую Духовную семинарию и служили долгое время в Свято-Троицком монастыре в Джорданвилле[1]. Какое значение для православных людей в Америке имеет этот монастырь?

— Имел — огромное. Сохраняет его и сейчас, конечно, по старой памяти. Начиная с сороковых-пятидесятых годов прошедшего столетия, Свято-Троицкий монастырь был духовным центром русского Православия за пределами России. Там располагалось единственное церковное издательство в свободном мире, имевшее собственную типографию и посылавшее свои издания и богослужебные книги в Россию и вообще всем, кому нужно, в зарубежье. Тут же — семинария, готовившая священников, тут же — монастырь, где люди находили духовное утешение во всех жизненных трудностях и скорбях. Туда совершались паломничества, приезжали издалека, да и приезжают до сих пор. Это действительно духовный центр, или, как его владыка Анастасий[2] называл, «наша зарубежная Лавра».

Расположен монастырь почти на 800 акрах (на гектары это примерно от 400 до 500 га). Там сельское хозяйство свое было, коровник свой был, огороды, посевы, и монастырь фактически себя полностью содержал, жил своим трудом.

Повторяю, он имел большое духовное значение, особенно когда там были старые русские монахи, которых сейчас, в общем-то, не осталось.

Духовники были прекрасные. Владыка Аверкий (Таушев)[3] очень многих привлекал. В семинарии, когда я учился, он преподавал Новый Завет. Это был человек, глубоко преданный своему делу. Многие его считали столпом в наше время — столпом святоотеческого традиционного Православия. Он был чужд любого модернизма в церковном, каноническом отношении, строго хранил то, что было передано из России, лучшие традиции Русской Православной Церкви. Проповедником был очень даровитым.

— Пожалуй, проповеди — это самое известное, что сейчас есть в России из его трудов.

— Под конец жизни он их собрал, и получилось 4 тома. У него была удивительная память. Он выходил на амвон, жезл в левой руке — закрывал глаза и говорил… После этого проповедь, как правило, попадала в газету «Православная Русь», и, если вы записывали эту проповедь на магнитофон и потом смотрели на нее в напечатанном виде, даже запятые — и те были на месте. Он, видимо, проповедь продумывал, произносил, потом записывал, или наоборот, — во всяком случае, память у него была фотографическая. Мы просто иногда следили за этим. Но говорил он долго, не менее 20 минут, и это иногда утомляло немножко.

Ну и, конечно, было очень ценно то, что семинарская наша братия жила с братией монастырской одной семьей. Например, сейчас Московская семинария находится в Троице-Сергиевой Лавре, но монастырь и духовная школа — это два отдельных учреждения. У одних — одна жизнь, у других — другая. В Джорданвилле в ту эпоху все жили вместе: семинаристы обязаны были работать на монастырских послушаниях, отрабатывать свое учение, стол, кров. Работали везде: по сельскому хозяйству, в книжном магазине, в типографии…

— И, соответственно, участвовали в монастырских богослужениях…

— И это было очень важно, потому что все несли череду. По крайней мере, раз в неделю надо было петь и читать на клиросе, помогать в алтаре, а также, конечно, в воскресные и праздничные дни. И все семинаристы воспринимали монастырскую богослужебную традицию, «впитывали» ее.

Когда мы приезжаем в монастырь, мы все чувствуем себя как в родном доме. Или если встречаем священника, нашего выпускника, неважно, что он окончил семинарию на 20 или 30 лет раньше. Чувство такого братства сохраняется, и служба везде идет одинаково, нет никаких отклонений. В храмах за богослужением чувствуем себя, как дома друг у друга. Должен сказать, для контраста, что, к сожалению, в храмах других Поместных Церквей наблюдается несколько иная картина.

Я говорю не в плане критики, я просто отмечаю, что, например, во Владимирской семинарии, которая находится в юрисдикции Американской Православной Церкви, студенты посещают лекции среди недели, а на выходные едут в свои храмы. Греки — в греческие, антиохийцы — в антиохийские, болгары — в болгарские, в общем, каждый — кто куда. А богослужебные традиции у них очень разные. И я думаю, что если собрать выпускников той семинарии, у них не будет единообразия в богослужении, — а людей очень роднит, сближает, когда они молятся единообразно. Поэтому Джорданвилль давал очень ценное воспитание для будущих священников.

— Долгое время Вы были знакомы с Владыкой Лавром[4]…

— Я помню его с 1956 года. Я его в первый раз увидел, когда мне было 5 лет. Он тогда был иеромонахом. Затем он часто приезжал к нам на приход, где я рос и воспитывался. Настоятелем у нас был отец Серафим Слободской. Владыка, тогда игумен, потом архимандрит Лавр, часто приезжал, служил у нас. Затем, когда я в семинарии учился, он преподавал у нас патрологию. А уже потом, с 1982 года, я 20 лет служил в монастыре: до 2001 года я при Владыке Лавре служил протодиаконом, а в 2001 году он меня рукоположил во священника. Уехал я из Джорданвилля в 2005 году.

Вместе с ним пришлось много работать и в Синодальной церковно-певческой комиссии. Он был нашим председателем, вникал во все нужды церковно-певческого дела, часто давал мне поручения. Жили-то мы рядом, практически были соседями. Каждое воскресенье, а то и на неделе пересекались, виделись. Там мы жили, можно сказать, семейственно. Владыка был отцом для всех нас, бывал на всех наших семейных празднествах, на именины приезжал. Он был очень доступным и непосредственным человеком. Мы чувствуем, что осиротели, и у меня внутри как-то до сих пор не укладывается, что его нет. Несмотря на то что ему было уже 80 лет, я никогда не мог назвать его стариком. Он был молод душевно, и казалось, что Владыка Лавр всегда был и всегда будет, такое было ощущение.

— Я так понимаю, что Владыка был очень разносторонним человеком. На конференции по духовной музыке Вы рассказали, что он сам набирал в типографии книгу И.А. Гарднера[5]…

— Да, он же в монастыре с детского возраста, еще с Червонной Руси, с Карпат. Он прошел все монастырские послушания и умел всё, все грани монастырской жизни знал досконально, в том числе типографию, канцелярию. И до своего архиерейства он в типографии много работал на линотипе. В те годы (1969, 1970) Владыка приезжал из Нью-Йорка в монастырь каждую неделю читать лекции у нас в семинарии. Ко времени издания Гарднера, Владыка, в конце монастырского рабочего дня, когда все успокаивалось, шел и ночь напролет сидел за линотипом и набирал. «Богослужебное пение Русской Православной Церкви» — этот гарднеровский шедевр, по-моему, был переиздан и здесь, в России.

— В нашем разговоре прозвучало имя протоиерея Серафима Слободского. Наверное, сейчас каждый православный человек начинает свою церковную жизнь с изучения его «Закона Божиего». Но мы практически ничего не знаем о самом отце Серафиме. Расскажите о нем, пожалуйста.

— Отец Серафим (или Серафим Алексеевич Слободской) родился в 1913 году в Пензенской епархии, где его отец был священником. Последнее место его служения было в Петушках Владимирской области. Отец Алексей пострадал во время гонений, был расстрелян. А отец Серафим, конечно, смолоду был верующим, церковным человеком, помогал отцу в храме. Кстати, он был большим знатоком колокольного звона, звонарем высокого полета. До войны получил художественное образование. Во время войны попал в плен, где в одном из лагерей для военнопленных они с моим отцом[6] и повстречались, и с тех пор были роднее братьев.

Когда они были в очень тяжелых условиях, не знали, что принесет им не то что завтрашний, а сегодняшний день, они дали зарок, что если Господь выведет их из всего этого, когда будет мирная, нормальная жизнь, они построят храм. Именно православный храм. Распишут его и сделают там все, как полагается. Сразу скажу, что позже все так и случилось: отец Серафим стал священником, настоятелем храма в Наяке, он его выстроил. Мой отец его расписал. А мой крестный, Андрей Александрович Ростовцев (они дали тот обет втроем), сделал иконостас.

После войны отец Серафим женился на Елене Алексеевне, урожденной Лопухиной, и в 1951 году 22 апреля, на Вход Господень в Иерусалим, принял сан священника. Почему, кстати, я это знаю — это день моего рождения. Я родился в день его священнического рукоположения, и по моему возрасту он считал годы своего священства. Спрашивал: «Тебе сколько лет уже?».- «Восемнадцать».- «Ага, значит, я 18 лет служу». Он же меня и крестил, это был первый его опыт крещальный.

Где-то в 1952 году отец Серафим эмигрировал в Америку, сначала служил в Нью-Йорке. А примерно в 1953 году был направлен на Покровский приход в городе Наяк. Храма своего не было, служили в наемном помещении. В 1956—1957 годах был построен свой храм.

Отец Серафим был пастырь-подвижник. Полнейший бессребреник, жил очень скромно. Всего себя отдавал пастве. Он был болезненный: когда уезжали в Америку, он заболел стрептококковой ангиной, и поскольку пора было ехать, ее не залечили как следует. Впоследствии сердце у него стало сдавать, вообще, у него масса была немощей телесных, но он никогда не унывал. А сам он был богатырской комплекции, занимался спортом: футболом, волейболом, городками. И молодежь его боготворила. Церковно-приходская школа, которую он создал при храме, была образцовой — одно время там у нас занималось до полутораста учеников, приезжали, причем, издалека. Летом он был духовником в детских лагерях, где тоже проводил уроки Закона Божиего. Он руководил духовным воспитанием молодежи. И конечно, помимо того, что он выстроил храм, создал образцовый приход, очень сильный, который, кстати, сейчас уже совсем не тот, что был при нем, — очень важен его труд по написанию «Закона Божиего».

Он чувствовал неимоверный духовный голод среди людей, попавших за границу во время войны. В Германии, еще до своего священства, он устраивал религиозные кружки молодежи, всякие дискуссии. И он видел эту жажду духовную… Когда он взялся за написание «Закона Божиего», он его озаглавил: «Учебник Закона Божиего для семьи и школы». Действительно, этим учебником очень удобно пользоваться и в церковно-приходских школах, и в семье, но это, скорее, самоучитель. Отец Серафим в одной книге сумел рассказать очень о многом: там и о молитве, и о Священном Писании — и Ветхого, и Нового Заветов, и разъяснение богослужения, и немножко об истории Церкви. Для того, кто ничего не знает — хоть какие-то сведения. Он много написал именно о православной вере: разбор Символа веры по членам очень пространный — это делалось неслучайно.

Отец Серафим этот «Закон Божий» писал по ночам, когда его не мучили телефонными звонками. Я думаю, что самое страшное орудие пытки для него был телефон: он звонил постоянно. И вот когда оставалось время для отдыха, отец Серафим не отдыхал, а писал «Закон Божий».

Что я могу еще сказать об отце Серафиме? Мне он был роднее родного. Жили мы рядом, я рос в его доме, очень дружил с его сыном Алексеем — мы с ним сверстники, вместе в школу ходили, вместе прислуживали в храме, вместе на колокольне звонили. Храм был центром нашего существования. Отец Серафим был очень жизнерадостный, с хорошим юмором и большой-большой правдолюбец. Никакой не было в нем фальши никогда, она была органически с ним несовместима, никакого лукавства не было. Правду Божию, правду церковную и правду жизни он ставил выше всего. Никогда не могло быть каких-то недосказанностей; если были какие-то недоразумения, он брал быка за рога и решительно все ставил на место. Приведу пример.

Был там у нас один известный пастырь, отец Адриан (Рымаренко) (потом владыка Андрей[7]). У него был соседний храм — ну, несколько минут на автомобиле, соседи, так сказать. И отец Серафим заметил, что отец Адриан к нему относится… как-то не так, как раньше, какая-то кошка пробежала, а раньше были очень добрые отношения. Отец Серафим ничего не может понять… И он поступил по слову апостола Павла: говорите истину каждый ближнему своему… солнце да не зайдет во гневе вашем (Еф. 4, 25−26) — и пришел к отцу Адриану. «Отец Адриан, в чем дело? Что случилось? В чем я перед Вами провинился? Какова причина Вашего отношения?».- «Да нет, батюшка, ничего, нет-нет». Отец Серафим по столу кулаком, кулак у него был здоровый: «Ну, вот что, отец Адриан, я не встану с этого кресла до тех пор, пока Вы мне не скажете, в чем дело. Я жду». Тот: «Батюшка, дорогой!» — кинулся ему на шею: «Да нет же, батюшка, все в порядке, что Вы!». И все прошло… Так что вот таким был отец Серафим. Таким было его пастырство, таким он был и вообще в жизни: неутомимый, честный, предельно искренний человек.

— Когда он скончался?

— В 1971 году, 5 ноября, в пятницу вечером после службы. Он служил уже из последних сил. Умер он в возрасте 58 лет. Надо сказать, что последние годы он очень болел, сердце у него было в очень плохом состоянии. Тогда как раз начинали делать сердечные операции. Он поехал в Кливленд, в клинику, которая этим занималась первой в Америке. Его обследовали и сказали: «Мы Вам ничем помочь не можем. Вы не выдержите операцию». Он вернулся домой и стал готовиться к смерти. Но никакого уныния у него не было, и даже голос у него был жизнерадостный, бодрый такой.

Отец Серафим, я думаю, оставил большой след в жизни всех, кто с ним соприкасался.

— Отец Андрей, у Вас очень большая семья. Скажите, пожалуйста, как человек ощущает себя, когда знает свои корни, что это ему дает? И как за рубежом удается воспитывать детей в русских традициях, и удается ли?

— Ну, семья-то, может быть, и не столь многочисленная, но она разбросана по земному шару. Я уж не говорю, что у меня и здесь, в России, есть родственники, которые никогда из России не выезжали, — в Саратове и в Петербурге. Мать у меня еще жива, есть двоюродный брат и двоюродная сестра. У нас с супругой четверо детей. Трое живут сейчас в Чикаго с нами, а старшая дочь работает в Будапеште, преподает в университете.

Как за рубежом удается воспитывать детей? С большим трудом, потому что окружающая среда не очень-то благоприятствует положительному нравственному воспитанию. Воспитать — значит вложить душу в ребенка, постараться передать ему то лучшее, чем сам обладаешь. Это очень нелегко. Мне кажется, что в России более успешно можно воспитать ребенка. Большая скорбь, когда ребенок вырастает, и ты понимаешь: эх, а вот этого нет, вот этого в нем не хватает, вот это я ему не дал, и это… Но дети у нас хорошие, слава Богу.

А что касается корней… Тут, с одной стороны, праздное любопытство: а кто мои предки? Но, с другой стороны, это приносит какое-то внутреннее удовлетворение. Я знал со слов отца, кто были мои предки, но кое-что узнал и от других родственников в России. Вот, например, когда я приехал в Саратов, у двоюродного брата впервые увидел семейные фотографии и узнал, какими были мои дед, прадед. Ведь отец мой, когда попал за границу, был гол как сокол, там у него ни одной фотографии не было абсолютно. Фронт, плен — что и говорить… Так что, конечно, заполнился какой-то вакуум в душе, я так бы сказал.

— Вы как-то обмолвились, что Православная Церковь в Америке всегда ощущала себя изгнаннической.

— Надо уточнить. Американская Православная Церковь никакого изгнанничества не ощущает и весьма гармонично сливается с окружающей средой. Зарубежная же Церковь действительно ощущает последствия изгнанничества, и не только в Америке, но и вообще во всех странах рассеяния.

— А в чем это проявляется?

— Не в своей стране, не в своей тарелке. Вот, здесь, в России, посмотришь в окно — храм стоит. Это мое, это моих дедов, это в моей генетике, в моей крови. А там рядом стоит какой-то католический храм, или англиканский, или еще какой-то — не то, не твой. У нас шизофреническое, если хотите, существование. Как-то мы уже с этим свыклись, но все равно это ненормально. Получается так: есть моя личность общественная, в американском смысле, и моя личность частная. Я сколько лет служил в сане, и при этом 5 дней в неделю работал на гражданской службе преподавателем в американской средней школе. С понедельника по пятницу я — «мистер Папков». В субботу и в воскресенье я — отец Андрей. Слава Богу, что сейчас я перешел в полной мере на церковную работу, и такого нет.

Еще изгнанничество в чем? Я родился уже не в России, а сколько народа выехало оттуда, будучи взрослыми! Хотя бы мой отец. Он же английского языка так и не выучил. А ему и не нужно было: он работал своей кистью, жил своим внутренним миром, своим внутренним интересом — духовным, эстетическим. Он был совершенным чужаком там, в Америке. Там люди, в общем-то, живут по системе: «Сам живи и давай жить другим». Так сказать, в душу не лезут, можешь оставаться самим собой. Но опять-таки отрыв от всего — от страны своих отцов и дедов — чувствуется. Очень часто наши эмигрантские храмы располагались просто в квартире или представляли собой то, что у нас называют «барак с куполком». Или гараж просторный купят, куполок поставят — вот и храм. Я еще такие храмы помню.

— Как Вам кажется, что же остается стержнем Вашим?

— Стержень… Я очень люблю это слово, нередко сам употребляю. А стержень — это заложенное в семье родителями: «Православие, самодержавие, народность». Вот и все. Воспитывались, конечно, мы в любви к России, в любви к ее истории, культуре, к русскому народу, к богатейшей традиции, к богатейшему наследию. Я думаю, что большинство из близких мне людей по своим политическим убеждениям — монархисты, при этом православные. У всех у нас это отложилось в костном мозге. Вот это стержень.
Наталья Горенок
Журнал «Православие и современность» № 10 (26) 2009 год

Справка

Протоиерей Андрей ПАПКОВ родился в 1951 году в Мюнхене. В 1973 году закончил Свято-Троицкую Духовную семинарию. В том же году был рукоположен во диаконы. Получил филологическое и музыкальное (консерватория Новой Англии [США], магистр музыки) высшее образование.

Служил при Покровской церкви в городе Наяке близ Нью-Йорка (с 1973 по 1976 год), Радосте-Скорбященском кафедральном соборе в Сан-Франциско (с 1976 по 1982 год) и Свято-Троицком монастыре в Джорданвилле (с 1982 года). В 1980 году возведен в протодиаконы. В 2001 году рукоположен во пресвитеры Первоиерархом Русской Зарубежной Церкви Митрополитом Лавром. С 2003 года — старший священник, а с 2005 года — ключарь Покровского кафедрального собора в Чикаго (штат Иллинойс, США). В 2005 году возведен в сан протоиерея.

Основатель и директор летней Церковно-певческой школы при Свято-Троицкой Духовной семинарии в Джорданвилле, деловой председатель церковно-музыкальной комиссии при Архиерейском Синоде РПЦЗ. В сентябре 2008 года включен в состав комиссии по канонизации святых при Священном Синоде Русской Православной Церкви Московского Патриархата.


[1] Свято-Троицкий ставропигиальный мужской монастырь в Джорданвилле был основан в 1930 г. В 1946 г. обитель пополнилась братией из монастыря прп. Иова Почаевского в с. Ладомирово под руководством архиепископа Виталия (Максименко, †1960), который начинал свое монашеское служение в Почаевской Лавре на Украине.

При монастыре действуют издательство преподобного Иова Почаевского, иконописная мастерская, Свято-Троицкая духовная семинария, библиотека, русское кладбище и исторический музей. Главная святыня обители — почитаемый список Почаевской иконы Божией Матери. На монастырском кладбище похоронены многие выдающиеся деятели Русского Зарубежья — духовенство и миряне.

Монастырь был фактической резиденцией Первоиерарха РПЦЗ митрополита Лавра. Здесь 21 марта 2008 года состоялось его отпевание и погребение.

[2] Митрополит Анастасий (Грибановский; †1965).

[3] Архиепископ Аверкий (Таушев). Родился в 1906 г. в Казани в семье правительственного чиновника. Покинул Россию в 1920 г. В 1930 г. окончил богословский факультет Софийского университета. Принял монашеский постриг и был рукоположен в 1931 г. С 1951 г. — преподаватель Свято-Троицкой семинарии в Джорданвилле. Архиерейская хиротония состоялась в 1953 г. Архиепископ Сиракузский и Троицкий. С 1960 по 1976 г. был настоятелем Джорданвилльской Свято-Троицкой обители и ректором семинарии. Скончался 31 марта (13 апреля) 1976 г. Похоронен в крипте под алтарем главного храма Свято-Троицкого монастыря.

[4] Митрополит Лавр (Шкурла). Родился в 1928 г. в с. Ладомирово (Чехословакия). С 1939 г. (с 11 лет) жил при монастыре преподобного Иова Почаевского. В 1946 г. вместе с братией монастыря прибыл в Свято-Троицкий монастырь в Джорданвилль (штат Нью-Йорк, США). В 1947 г. принял постриг в рясофор, в 1948 г. был пострижен в мантию. С 1954 по 2001 г. преподавал догматическое богословие и каноническое право в Свято-Троицкой Духовной семинарии. С 2001 г. Митрополит, Первоиерарх РПЦЗ. Активный сторонник установления канонического общения РПЦЗ с Московской Патриархией. Скончался 16 марта 2008 г. в скиту в Джорданвилле.

[5] Иван Алексеевич Гарднер (1898−1984) — регент, историк, исследователь русского церковного пения. Речь идет о его труде «Богослужебное пение Русской Православной Церкви» в двух томах.

[6] Николай Александрович Папков родился в 1906 г. в селе Зубриловка Балашовского уезда Саратовской губернии, где его отец был священником храма в честь Преображения Господня в усадьбе князей Прозоровских-Голицыных. Получил художественное образование — учился в Саратове, затем в Петербурге, куда переехал в 1923 г. В первые месяцы Великой Отечественной войны попал в плен под Ленинградом и до конца войны находился в различных лагерях для военнопленных. После войны оказался в лагере «для перемещенных лиц (DP)» в Мюнхене. В 1956 г. эмигрировал в Америку. Художник и иконописец. Широкой известностью пользуются его икона новомучеников и исповедников Российских с клеймами, написанная к их канонизации Русской Зарубежной Церковью в 1981 г. (находится в Богоявленском храме Бостона), портрет святителя Иоанна Шанхайского. Расписал три церкви под Нью-Йорком: храм во имя преподобного Серафима Саровского женского Ново-Дивеевского монастыря, храм в честь Покрова Пресвятой Богородицы в Наяке и храм во имя преподобного Сергия Радонежского при «Толстовской ферме».

Будучи глубоко верующим человеком, Николай Александрович принимал деятельное участие в жизни прихода в Наяке. Скончался 17 мая 1994 г. Похоронен на кладбище Свято-Троицкого монастыря в Джорданвилле.

[7] Архиепископ Андрей (Рымаренко). Родился в 1893 г. в городе Ромны Полтавской губернии, в купеческой семье. В 1917 г. окончил Политехнический институт в Санкт-Петербурге. Окормлялся у оптинских старцев Анатолия и Нектария. В 1921 г. принял священный сан. В 1930 г. арестован. Во время Второй мировой войны духовник киевского духовенства и Покровского женского монастыря в Киеве. В 1945 г. выехал в Южную Германию, в 1949 г. вместе с церковной общиной переехал в США. Основатель, строитель и духовник Успенского женского Ново-Дивеевского монастыря (Спринг-Валлей, штат Нью-Йорк, США). Овдовев, в феврале 1968 г. принял монашество и был хиротонисан во епископа Роклендского, викария Нью-Йоркской епархии. В 1973 г. возведен в сан архиепископа. Скончался в 1978 г. в Ново-Дивеевском монастыре.

http://www.eparhia-saratov.ru/index.php?option=com_content&task=view&id=6574&Itemid=274


Rambler's Top100 Каталог Православное Христианство.Ру Рейтинг@Mail.ru