Русская линия
Русская линия Алла Новикова-Строганова04.05.2009 

«Деятели на все руки»
В романе Н.С.Лескова «На ножах» и в имении И.С.Тургенева Спасское-Лутовиново

Тургенев и его творчество постоянно занимали писательское сознание Лескова, были у него на слуху на устах. А.Н. Лесков — сын писателя — вспоминал: «Тургенева отец считал выше Гончарова как поэта. Каждое новое произведение Ивана Сергеевича было событием в жизни нашего дома». Не удивительно, что эту «привязанность» Лесков перенёс на страницы своих книг. Одно из наиболее весомых тому подтверждений — роман «На ножах» (1870 — 1871). Его определяли как «роман-памфлет», расценивали как «полемический», «антибуржуазный» роман. Но прежде всего это религиозно-философское произведение, в основе которого — христианское мировидение.

Созданный десятилетие спустя после «Отцов и детей» лесковский роман проецируется на творчество Тургенева. Ориентируясь на образ «сильного и честного Базарова», Лесков искал «способа отделить настоящих нигилистов от шальных шавок, окричавших себя нигилистами». Писатель рисует образы не просто «новых», но уже «новейших» нигилистов-перерожденцев. Они выродились в буржуазных хищников, капиталистов, ростовщиков, мошенников, продажных газетчиков, брачных аферистов, подлецов, предателей, убийц — преступников всякого рода, попирающих человеческие и Божеские установления: «Вот один уже заметное лицо на государственной службе; другой — капиталист; третий — известный благотворитель, живущий припеваючи за счёт филантропических обществ; четвёртый — спирит <…>; пятый — концессионер, наживающийся на казённый счёт; шестой — адвокат <…>; седьмой литераторствует и одною рукою пишет панегирики власти, а другою — порицает её». Идейный «вдохновитель» экс-нигилистов Павел Горданов формулирует откровенно циничные установки: «в жизни каждый ворует для себя. Борьба за существование!»; «всяк сам для себя, и тогда вы одолеете мир». Теория «дарвинизма», применённая к человеческим отношениям, разрушает человека как «храм Божий» и формирует «человека-зверя»: «Живучи с волками, войте по-волчьи и не пропускайте то, что плывёт в руки»; «Глотай других, чтобы тебя не проглотили». Как неизбежное следствие — морально-нравственная порча и деградация людей, не верующих «ни в Бога, ни в духовное начало человека».

В романе «На ножах» есть знаменательный эпизод, отсылающий читателя к тургеневскому творчеству. Попав в контору к своему бывшему соратнику по «нигилистической партии» Тихону Кишенскому, Горданов не без удивления и некоторой доли зависти обнаруживает, насколько ловко тот сумел «подковаться» — материально обезопасить себя от превратностей жизни. Мысленно оценивая нынешнее обеспеченное положение «газетчика-ростовщика», Горданов прибегает к неточному цитированию тургеневского романа «Дворянское гнездо»: «Ему уже нечего будет сокрушаться и говорить: „здравствуй, беспомощная старость, догорай, бесполезная жизнь“». (В эпилоге романа Тургенева: «Здравствуй, одинокая старость! Догорай, бесполезная жизнь!»). Неточность цитаты объясняется скорее всего не пробелами в памяти Горданова, а тем, что жизнь Кишенского нельзя назвать «одинокой». Он уже успел обзавестись многочисленным потомством, в том числе и от сожительства со своей фавориткой и «деловым партнёром» по кассе ссуд Алинкой Фигуриной, обокравшей собственного отца.

Вопрос вызывает другое: почему элегический эпилог одного из самых одухотворённых романов Тургенева используется в ситуации, связанной с тёмным, преступным образом Кишенского? Тишка Кишенский не только скаредный ростовщик, держатель ссудной кассы, но и продажный газетчик, умудрившийся сотрудничать одновременно в трёх разных изданиях противоположных общественно-политических направлений. Одну из своих пасквильных статеек он озаглавил «Деятели на все руки». Название как нельзя лучше подходит к нему самому и его разнообразной «деятельности». Этот «ростовщик, революционер и полициант», «подлый жид», как не раз его именуют в романе, нажил свой капитал аферами и предательством, в том числе, сотрудничая с полицией в качестве провокатора и шпиона. Зловещая фигура Кишенского никоим образом не соотносится с благородным образом русского патриота, дворянина Лаврецкого, чьи слова, мысленно произнесённые, как писал Тургенев, «хотя с печалью, но без зависти, безо всяких тёмных чувств, в виду конца, в виду ожидающего Бога», процитировал Горданов в романе «На ножах».

Очевидно, «Дворянское гнездо», как и другие произведения Тургенева, после прочтения которых, по словам Салтыкова-Щедрина, «легко дышится, легко верится, тепло чувствуется», «ощущаешь явственно, как нравственный уровень в тебе поднимается, что мысленно благословляешь и любишь автора», подспудно выступают в романе Лескова как морально-нравственный противовес злодейскому миру безнравственных и бездуховных людей, преступно уничтоживших в себе Божеское начало.

О «многослойности» лесковского романа свидетельствует ещё один историко-литературный факт. К нему обращает фамилия «Кишенский», вокруг которой возникает целое ассоциативное поле. Известно, что в творчестве Лескова, любившего, чтобы «кличка была по шерсти», сложилась своеобразная концепция заглавий и обоснования имён. Писатель признавал способность имени выразить внутреннюю суть человека. Фамилия персонажа, извивающегося в мошеннических махинациях и тёмных интригах, не может не вызвать зрительную ассоциацию с отвратительным клубком кишащих змей. Это впечатление дополняют аллитерации шипящих и свистящих звуков имени и фамилии «Тихон Кишенский». Звуковые ассоциации, вызываемые именем, также значимы в поэтике писателя. Это подтверждает лесковская публицистика, поднимающая проблему исследования имён. Так, в статье «О русских именах» Лесков называет славянские имена «приятными для слуха». Писатель призывает способствовать «отрадному возвращению народного вкуса к именам приятного, родного звука и понятного значения».

Инородными именами, как правило, наделяются у Лескова отрицательные персонажи, далёкие от Бога, народа и Родины. Так, например, «аляповатые и малоприглядные» нигилисты в романе «Обойдённые» (1865) награждены «отменно неблагозвучными нарицаниями — Вырвич и Шпандорчук». В чужеродной фамилии «Кишенский» также нет ни «родного звука», ни сразу «понятного значения»; приятной для слуха её также не назовёшь.

Семантика слухового и зрительного образа «кишащих змей» уводит далее к библейской и метафизической образности — змея-искусителя, врага рода человеческого, сатаны. Действительно, в романе «На ножах» Тишку Кишенского сопровождают признаки инфернальности. Он представлен не просто как «вёрткий фельетонист, шпион, социалист и закладчик», ведущий «дело по двойной бухгалтерии», со своими «жидовскими слабостишками». Его тёмные деяния показаны Лесковым как действие адской силы — «незримая подземная работа», «затемняющая» и «перетемняющая» людей. Дворянин Висленёв, запутанный в бесовские сети Кишенского, чувствует, что «вокруг него всё нечисто: всё дышит пороком, тленью, ложью и предательством».

Лесков избегал «плакатных», говорящих именований для своих героев. В то же время его внимание привлекали особенные имена и фамилии. Морфологически и фонетически необычная фамилия «Кишенский» позволяет высказать гипотезу о том, что она не «выдумана» писателем, а могла быть ему знакома, была у него «на слуху». В те же годы, когда Лесков работал над романом «На ножах», имениями Тургенева с конца 1866 года до середины 1870-х годов управлял Никита Алексеевич Кишинский, о нечестности которого широко в округе слыла молва. Можно предположить, что Лескову («В литературе меня считают орловцем», — не без гордости подчёркивал он), не прерывавшему связей со своей «малой родиной», были известны эти факты. Нечистый на руку управляющий Тургенева, который распоряжался таким образом, что буквально разорил писателя, мог послужить одним из реальных прототипов Кишенского в романе «На ножах».

Из обширной переписки Тургенева с Кишинским явствует, что писатель безраздельно доверял своему управляющему, в котором желал видеть «честного и деятельного человека» («деятеля на все руки» — в хорошем смысле). Письмо Тургенева к Кишинскому от 3 (15) апреля 1867 года заканчивается следующим обращением: «прошу Вас знать одно: я никогда не доверяю вполовину, а Вам я доверяю, а потому не смущайтесь ничем и делайте спокойно своё дело».

Кишинский действительно «не смущался», беззастенчиво пользуясь в своекорыстных интересах оказанным ему безграничным доверием, и за время своего управления нанёс Тургеневу большой ущерб; махинациями приобрёл себе земли и имение Сидоровку. Фет и другие друзья и соседи писателя по орловскому имению предупреждали Тургенева о злоупотреблениях Кишинского. Тургенев отвечал Фету из Буживаля: «Не сомневаюсь в том, что Кишинский нагревает себе руки». Однако писатель долго не мог поверить в нечестность своего управляющего, относя известия об этом в разряд досужих сплетен: «не можете ли Вы — под рукой, но достоверно — узнать, где и какое он купил имение? — спрашивал Тургенев Фета. — Сплетников, Вы знаете, у нас хоть пруд пруди».

Даже убедившись вполне, что происки Кишинского не пустые слухи, писатель сохраняет доброжелательное отношение к своему управляющему. С добросердечием, ошеломляющей открытостью и доверчивостью Тургенев даже стремится найти житейские оправдания хищениям его имущества. В ответ на не дошедшее до нас письмо Кишинского, в котором тот, очевидно, пытался «замести следы», Тургенев писал: «Сплетни, о которых Вы упоминаете, напрасно Вас тревожат. Вы знаете довольно мой характер: я на такого роду заявления совершенно неподатлив. Я нахожу совершенно естественным и благоразумным, что Вы позаботились о приобретении себе недвижимой собственности — это Ваш долг как семейного человека. <…> Впрочем, благодарю Вас за Вашу откровенность. <…> А потому, повторяю, Вам тревожиться нечего. <…> Фет написал мне о приобретении Вами земли, но я оставил это без ответа»; «Вы можете быть совершенно спокойны насчёт сплетен <…> Я не имею привычки обращать на них внимания — и, коли доверяюсь, то вполне. Доверие моё к Вам именно такого рода».

Подобных заверений немало в письмах Тургенева к Кишинскому. Однако вряд ли справедливо судить по ним о недальновидности либо житейской непрактичности писателя. Скорее эти письма свидетельствуют о благородстве натуры Тургенева, о неизменной вере в торжество добрых начал человеческой природы.
В то же время писатель начинал догадываться о нечистоплотном ведении его дел Кишинским. Несколько раз Тургенев просил избавить его капитал от «жидовских процентов». Справедливо подозревая махинации со своим имуществом, писатель вынужден был обратиться к брату Н.С. Тургеневу с просьбой проконтролировать действия управляющего: «Побывай в Спасском или выпиши к себе в Тургенево Кишинского, и пусть он тебе растолкует хорошенько, какую операцию он намерен предпринять <…>, чтобы избегнуть жидовских (11!) процентов Тульского банка. <…> мне кажется неслыханным, чтобы под залог недвижимого имения безо всякого долгу драли такие проценты!».

Месяц спустя Тургенев, не получив вразумительного ответа, вновь обращается к управляющему: «Не могу, однако, не заметить, что факт платежа 11 процентов под залог недвижимого, чистого от долгов, отличного имения — <…> мне представляется чем-то чудовищным! <…> я брожу, как во тьме — и знаю только одно: имение моё заложено за какие-то жидовские проценты. Пожалуйста, потрудитесь всё это мне хорошенько растолковать и в исполнение моей просьбы отвечать отдельно на каждый вопрос». Однако Кишинский не торопился прояснить ситуацию, и в следующем письме к нему снова находим недоумения Тургенева: «Вы на мои запросы не давали прямого ответа». Всё это не может не вызвать ассоциацию с тёмными финансовыми спекуляциями Тишки Кишенского в романе Лескова «На ножах».

В то же время нельзя не изумиться деликатности и человеческой порядочности Тургенева. Даже в «чрезвычайной ситуации», когда обнаружились документальные свидетельства против Кишинского, писатель всё ещё боится обидеть управляющего несправедливым подозрением, продолжает быть с ним неизменно корректным и сугубо тактичным. Так, изучив приходно-расходные ведомости, красноречиво свидетельствующие об истинном положении дел, Тургенев адресуется к своему управляющему с прежней искренностью: «Я намерен сообщить Вам все соображения, которые были возбуждены во мне эти<ми> ведомостями, в полной уверенности, что Вы не усмотрите в моей откровенности ничего похожего на недоверие или сомнение; сама эта откровенность обусловливается убеждением, что я имею дело с человеком вполне честным, к которому следует относиться с обычной во мне прямотою. <…> выходит, что расход равняется почти приходу — и, можно сказать, что овчинка не стоит выделки. Обо всём этом необходимо нужно основательно потолковать во время моего приезда в Россию <…> Ещё раз повторяю Вам, что Вы не должны видеть ничего для Вас неприятного в откровенных моих объяснениях».

По приезде Тургенева в Спасское-Лутовиново летом 1876 г. Кишинский произвёл на него совершенно иное впечатление, чем при первом знакомстве в Петербурге в марте 1867 г., когда П.В. Анненков порекомендовал Тургеневу нового управляющего. После первой встречи с Кишинским Тургенев писал Полине Виардо: «Он мне нравится — это человек с энергичным открытым лицом, смотрит прямо в глаза». Теперь от писателя не укрылись лицемерие и неискренность управляющего. Впечатление некой поддельности, ненатуральности создаёт сама его внешность: «Бородач Кишинский только потрясает своей бесконечно густой бородой и выставляет фальшивые зубы — от него толку мало», — пишет Тургенев из Спасского-Лутовинова И.И. Маслову.

В своём «родимом гнезде» писатель, наконец, смог убедиться в справедливости давно распространявшихся толков о злоупотреблениях и мошенничестве его управляющего. К чести Тургенева, не раздумывая, он обратился к решительным мерам: «я вынужден произвести завтра в воскресенье своего рода государственный переворот и свергнуть моего Абдул-Азиза, г-на Кишинского, оказавшегося мошенником, которого я поймал с поличным. <…> если я его ещё оставлю тут, он оберёт меня дочиста».

В письмах того же периода к П.Ф. Самарину, А.М. Щепкину Тургенев также именует Кишинского «Абдул-Азизом», сравнивая, таким образом, своего управляющего с турецким султаном, расхищавшим государственную казну. Помимо того, восточное имя, отягощённое такими неприглядными историческими ассоциациями, в контексте среднерусского духовного пространства производит впечатление чего-то чуждого, инородного. «Абдул-Азиз» по сути своей чужероден среднерусской усадьбе, расположенной в самом сердце России, и не в состоянии праведно ею управлять.

Согласно официальной версии, Абдул-Азиз покончил с собой, вскрыв себе вены ножницами. В записке к А.М. Щепкину Тургенев говорит, что ему «удалось свергнуть Абдул-Азиза, не прибегая к ножницам». Упоминание об остром, в данном случае — смертоносном — предмете в реально-историческом контексте вызывает зеркальную литературную ассоциацию опять-таки с романом Лескова, герои которого пребывают друг с другом «на ножах». В частности, о Кишенском сказано, что «долговременная жизнь на ножах отуманила его прозорливость и отучила его от всякой искренности». Лесковская характеристика литературного персонажа прямо соотносится с реально существовавшим Кишинским, который утратил осторожность и почти в открытую грабил Тургенева. «Надо Вам сказать, — писал Тургенев Ю.П. Вревской, — что я выезжаю из Спасского разорённым человеком, потерявшим более половины своего имущества по милости мерзавца-управляющего, которому я имел глупость слепо довериться; я его прогнал».

Писатель вынужден был не просто уволить «грабителя Кишинского», но и выдать официальную доверенность на его уголовное преследование. В этом документе Тургенев устанавливает список преступлений своего управляющего: «оказалось, что г. Кишинский произвёл разные растраты принадлежащих мне сумм и имуществ, совершил недобросовестные контракты и, вообще, допустил злоупотребления и беспорядки, причинившие мне существенный вред и убытки, обманул, таким образом, вполне данную ему от меня доверенность. Вследствие сего я прошу Вас принять на себя труд преследовать по законам г. Кишинского в порядке гражданского или уголовного судопроизводства». Было ли возбуждено уголовное дело в отношении Кишинского, до настоящего времени неизвестно. Кишенский в романе Лескова «На ножах» сумел остаться в тени, уголовному преследованию и суду Божьему подверглись другие. В то же время лесковский роман ярко высветил проблемы и болевые точки российской жизни.
Алла Анатольевна Новикова, доктор филологических наук, профессор

г. Орёл

http://rusk.ru/st.php?idar=114105

  Ваше мнение  
 
Автор: *
Email: *
Сообщение: *
Антиспам: *   
  * — Поля обязательны для заполнения.  Разрешенные теги: [b], [i], [u], [q], [url], [email]. (Пример)
  Сообщения публикуются только после проверки и могут быть изменены или удалены.
( Недопустима хула на Церковь, брань и грубость, а также реплики, не имеющие отношения к обсуждаемой теме )
Обсуждение публикации  


Rambler's Top100 Каталог Православное Христианство.Ру Рейтинг@Mail.ru