Русская линия
Русь ДержавнаяСвященник Николай Булгаков02.04.2009 

«Будьте живые души!»
Гоголь сегодня

Как много у нас того, что нужно глубоко оценить
И на что взглянуть озаренными глазами…
Н.В.Гоголь

Николай Васильевич Гоголь — один из русских пророков. Его слова, сказанные в середине Х1Х века, сбылись в ХХ-м, воспринимаются сказанными сегодня в ХХ1-м, направлены в завтрашний день России.

«Время безпутное и сумасшедшее… Делаются такие вещи, что кружится голова, особенно когда видишь, как законные власти сами стараются себя подорвать и подкапываются под собственный свой фундамент. Разномыслие и несогласие во всей силе. Соединяются только проповедники разрушения. Где только дело касается созданья и устройства, там раздор, нерешительность, опрометчивость. И до сих пор еще не догадались, что следует призвать Того, Кто один строитель порядка!..»

Разве можно написать что-нибудь более сегодняшнее?
Такое впечатление, что Николай Васильевич лучше понимал нашу жизнь, чем мы, сегодня живущие.

«Он был, — говорил детям о Гоголе священномученик Иоанн Восторгов, — учеником другого знаменитого писателя — А.С.Пушкина, который задачу и деятельность поэта и писателя на земле сравнивал со служением пророка. Глубоко воспринял эту мысль Николай Васильевич Гоголь. Он, действительно, смотрел на свое призвание как на служение Богу и людям. Подобно пророку, он призывал людей следовать добру и воле Божией».

Демократы ХIХ века и их последователи, идеологические преемники, вплоть до сегодняшних, отвергли Гоголя-мыслителя, весь поздний, самый зрелый, христианский, православный, воцерковленный этап его жизни. Продолжают отвергать и искажать его главные мысли, смысл всей его судьбы.
И это понятно: слишком ясно он обозначил главную опасность для России: уклониться от ее традиционного пути, пути православно-самодержавного.

Это искажение делалось и делается, впрочем, довольно искренне, ненамеренно. Оно идет от неверия. Неверие не давало и не даст возможности увидеть ни главного смысла жизни России, ни Гоголя.

Николай Васильевич писал:
«Я убеждаюсь ежедневным опытом всякого часа и всякой минуты, что здесь, в этой жизни, должны мы работать не для себя, но для Бога. Опасно и на миг упустить это из виду. Человечество нынешнего века свихнуло с пути только оттого, что вообразило, будто нужно работать для себя, а не для Бога».

«Блажен тот, кто живет в здешней жизни счастием нездешней жизни… Идите же… к Тому, Кто один путь и дорога к нездешнему мiру, без Которого в мiре идей еще больше можно запутаться, чем в прозаическом мiре повседневных дел. Чем далее, тем яснее вижу, что в нынешнее время шатаний ни на час, ни на минуту не должно отлучаться от Того, Кто один ясен, как свет.»

«К стыду, — писал Гоголь, — у нас, может быть, едва отыщется человек, который бы прочел Библию, тогда как эта книга затем, чтобы читаться вечно… Как же нам требовать еще, чтобы из нас выходили мужи, способные действовать и поступать обдуманно. Как удивляются, что безпрестанно выходят скороспелки, выскочки, непостоянные, легкие люди, неугомонные коверкатели, опрометчивые нововводители, безсильные владетели страстей.»

В своих взглядах Гоголь отнюдь не стоял особняком в русской жизни, в русской культуре. Напротив, он определяет главную, магистральную линию великой русской литературы — линию Пушкина-Гоголя-Достоевского. И Пушкин, и Гоголь, и Достоевский, прийдя к годам зрелости, обогащенные падениями, страданиями, раздумьями, покаянием, трудами молитвы, пришли к единому — иногда слово в слово совпадающему выводу: только по закону Христову построенная жизнь может быть жизнью истинной. И не потому на Руси больше было страданий и невзгод, что она хуже других стран, а потому, что она хуже всего для дьявола, потому что она ближе других приняла в душу Христа, Его Крест и Его Воскресение.
Без Христа России не понять — нечего и браться.

Вот почему безбожники, неверы, западники, не признающие этого магистрального пути и пытающиеся объяснить нашу жизнь, но без Бога, приходят к полному отрицанию России, ее права на самобытность — ибо только так у них без Бога могут как-то сойтись концы с концами. Но это философия всякой революции — философия разрушения и уничтожения, философия дьявольская.

И здесь важно не поддаться внешнему — кажется, такому явному, сразу в глаза бросающемуся — отличию коммунистического пути от пути либерального, их мнимой противоположности. А по сути это тот же путь, что и революционный, разрушительный: в конце их результат один и тот же — гибель души человека. Если в советское время совершалось созидание, то оно совершалось прежде всего в силу неуничтожимости православно-самодержавной традиции нашего народа, воспитанных в нем Православием жертвенности и совестливости, трудолюбия и взаимопомощи.

Гоголь писал:
«Дело мое есть то, о котором прежде всего должен подумать всяк человек, не только один я. Дело мое — душа и прочное дело жизни».
Душа — вот настоящее дело, прочнее которого ничего нет. Вот от чего по-настоящему зависит качество жизни. Вот ее главная цель.
Итог зрелых раздумий Гоголя о России — книга «Выбранные места из переписки с друзьями» — это русская национальная идея. Это программа, как нам созидать, говоря словами Гоголя, «нашу русскую Россию.

Все последние десятилетия наши школьники должны были изучать письмо В.Г.Белинского Гоголю с резкой критикой этой его книги. Но тогда же Гоголь написал Белинскому свой ответ, который нам куда важнее знать, ибо именно потому, что Россия пошла путем Белинского, а не Гоголя, она пришла к катастрофам ХХ века.
Книга вышла в свет в 1847 году — за год до того, как появился «Манифест коммунистической партии» Маркса и Энгельса со словами о том, что «призрак коммунизма бродит по Европе».

Гоголь, к тому времени десять лет проживший в Европе, писал Белинскому:
«Вы говорите, будто я спел похвальную песнь нашему правительству. Я нигде не пел. Я сказал только, что правительство состоит из нас же. Мы выслуживаемся и составляем правительство. Если же правительство огромная шайка воров, или, вы думаете, этого не знает никто из русских? Рассмотрим пристально, отчего это? Не оттого ли эта сложность и чудовищное накопление прав, не оттого ли, что мы все кто в лес, кто по дрова? Один смотрит в Англию, другой в Пруссию, третий во Францию. Тот выезжает на одних началах, другой на других. Один сует Государю тот проект, другой иной, третий опять иной. Что ни человек, то разные проекты и разные мысли… Как же не образоваться посреди такой разладицы ворам и всевозможным плутням и несправедливостям, когда всякий видит, что везде завелись препятствия, всякий думает только о себе и о том, как бы себе запасти потеплей квартирку?.. Вы говорите, что спасенье России в европейской цивилизации. Но какое это безпредельное и безграничное слово. Хоть бы вы определили, что такое нужно разуметь под именем европейской цивилизации, которое безсмысленно повторяют все. Тут и фаланстерьен, и красный, и всякий, и все друг друга готовы съесть, и все носят такие разрушающие, такие уничтожающие начала, что уже даже трепещет в Европе всякая мыслящая голова и спрашивает невольно, где наша цивилизация? И стала европейская цивилизация призрак, который точно никто покуда не видел, и ежели пытались ее хватать руками, она рассыпается. И прогресс, он тоже был, пока о нем не думали, когда же стали ловить его, он и рассыпался.

Отчего вам показалось, что я спел тоже песнь нашему гнусному, как вы выражаетесь, духовенству? Неужели слово мое, что проповедник Восточной Церкви должен жизнью и делами проповедовать. И отчего у вас такой дух ненависти? Я очень много знал дурных попов и могу вам рассказать множество смешных про них анекдотов, может быть больше, нежели вы. Но встречал зато и таких, которых святости жизни и подвигам я дивился, и видел, что они — созданье нашей Восточной Церкви, а не Западной. Итак, я вовсе не думал воздавать песнь духовенству, опозорившему нашу Церковь, но духовенству, возвысившему нашу Церковь…
Вы отделяете Церковь и Ее пастырей от Христианства, ту самую Церковь, тех самых пастырей, которые мученическою своею смертью запечатлели истину всякого слова Христова, которые тысячами гибли под ножами и мечами убийц, молясь о них, и наконец утомили самих палачей, так что победители упали к ногами побежденных, и весь мiр исповедал Христа. И этих самых Пастырей, этих мучеников Епископов, вынесших на плечах святыню Церкви, вы хотите отделить от Христа, называя их несправедливыми истолкователями Христа. Кто же, по-вашему, ближе и лучше может истолковать теперь Христа? Неужели нынешние коммунисты и социалисты, объясняющие, что Христос повелел отнимать имущества и грабить тех, которые нажили себе состояние? Опомнитесь!..
Христос нигде никому не говорит отнимать, а еще напротив и настоятельно нам велит Он уступать: снимающему с тебя одежду отдай последнюю рубашку, с просящим тебя пройти одно поприще пройди два…
Что мне сказать вам на резкое замечание, будто русский мужик не склонен к Религии и что, говоря о Боге, он чешет у себя другой рукой пониже спины, замечание, которое вы с такою самоуверенностью произносите, как будто век обращались с русским мужиком? Что тут говорить, когда так красноречиво говорят тысячи церквей и монастырей, покрывающих Русскую землю. Они строятся не дарами богатых, но бедными лептами неимущих, тем самым народом, о котором вы говорите, что он с неуваженьем отзывается о Боге, и который делится последней копейкой с бедным и Богом…
Много есть таких предметов, о которых следует… подумать заблаговременно, прежде нежели с пылкостью невоздержного рыцаря и юноши толковать об освобождении, чтобы это освобожденье не было хуже рабства. Вообще у нас как-то больше заботятся о перемене названий и имен…
Благосостояние общества не приведут в лучшее состояние ни безпорядки, ни пылкие головы. Брожение внутри не исправить никаким конституциям… Общество образуется само собою, общество слагается из единиц. Надобно, чтобы каждая единица исполняла должность свою… Нужно вспомнить человеку, что он вовсе не материальная скотина, но высокий гражданин высокого небесного гражданства.
Вы говорите, что Россия долго и напрасно молилась. Нет, Россия молилась не напрасно. Когда она молилась, то она спасалась. Она помолилась в 1612 и спаслась от поляков; она помолилась в 1812, и спаслась от французов. Или это вы называете молитвою, что одна из сотни молится, а все прочие кутят, сломя голову, с утра до вечера на всяких зрелищах, закладывая последнее свое имущество, чтобы насладиться всеми комфортами, которыми наделила нас эта безтолковая европейская цивилизация?..»

Эти наброски не вошли в то письмо, которое Гоголь отправил Белинскому — он поступил по своей христианской мудрости, по смирению. Но он не сжег их тогда, оставил нам — надеясь, может быть, на то, что мы хотя бы сегодня услышим его, опомнимся, и Россия не пойдет по тому пути, который не мог ей принести ничего, кроме горя, и не принесет никогда.

Все эти годы нам говорили и продолжают повторять сегодня, что не отход от незыблемых принципов России: Православие, Самодержавие, Народность, — явились причиной ее бедствий и страданий в прошлом веке, а то, что мы недостаточно далеко от них отошли. Что слишком мы остались собой. Что не всю душу из нас еще вытрясли, не всю память из нас выбили, не всю кровь нашу перелили. Вот, мол, в чем причина исторических наших неурядиц! Давайте, мол, совсем заменим Россию на другую страну на этой территории — и будем тщательно вымывать из нас все наше, еще оставшееся. Зачем комиссары, лубянки — это нехорошо. Нет, на сей раз без шума и треска, очень привлекательно и развлекательно, по-европейски.

Нет, уже шли этим путем. Да, этим самым. Уже прельщались болотными огнями, от которых тогда предостерегал нас Гоголь. Уже отрекались от себя. От своего предназначения, от своей истории. В пользу чего отрекаться, в кого перестраиваться, каким именем называться — по отношению к родному имени безразлично.

Гоголь писал:
«У нас многие, даже чиновники и должностные, попадают в большие ошибки по случаю незнания коренных свойств русского человека и народного духа нашей земли».
«Как на беду, первое наше воспитание отдаляет нас вдруг от того, что вокруг нас. С первых же дней набивают нас предметами, переносящими нас в другие земли, а не в свою. Оттого мы и не годимся для земли своей».
(Мы не годимся! А не земля наша не годится нам).

В одном из писем Гоголь дал замечательное толкование Евангельской притчи о Сеятеле. Вот его бы изучать в наших школах на уроках литературы и истории! На трех страничках здесь выражена самая суть нашей духовно-исторической неповторимости.

Николай Васильевич писал юной графине Виельгорской:
«Я получил милое письмецо ваше, добрейшая Анна Михайловна. Оно меня порадовало тем, что вы не оставляете желанья вашего сделаться русскою. Бог в помощь! Нигде так не нужна Его помощь, как в этом деле… Легче сделаться русскою языком и познаньем России, чем русскою душой… Что такое значит сделаться русским на самом деле? В чем состоит привлекательность нашей русской породы, которую мы теперь стремимся развивать наперерыв, сбрасывая всё ей чуждое, неприличное и несвойственное? В чем она состоит? Это нужно рассмотреть внимательно. Высокое достоинство русской породы состоит в том, что она способна глубже, чем другие, принять в себя высокое слово Евангельское, возводящее к совершенству человека. Семена Небесного Сеятеля с равной щедростью были разбросаны повсюду. Но одни попали на проезжую дорогу при пути и были расхищены налетавшими птицами; другие попали на камень, взошли, но усохли; третьи — в терние, взошли, но скоро были заглушены дурными травами; четвертые только, попавшие на добрую почву, принесли плод. Эта добрая почва — русская восприимчивая природа. Хорошо возлелеянные в сердце семена Христовы дали всё лучшее, что ни есть в русском характере. Итак, для того, чтобы сделаться русским, нужно обратиться к источнику, прибегнуть к средству, без которого русский не станет русским в значенье высшем этого слова. Может быть, одному русскому суждено почувствовать ближе значение жизни. Правду слов этих может засвидетельствовать только тот, кто проникнет глубоко в нашу историю и ее уразумеет вполне, отбросивши наперед всякие мудрования, предположенья, идеи, самоуверенность, гордость и убежденье, будто бы уже постигнул, в чем дело, тогда как едва только приступил к нему. Да. В истории нашего народа примечается чудное явленье. Разврат, безпорядки, смуты, темные порожденья невежества, равно как раздоры и всякие несогласия, были у нас еще, быть может, в большем размере, чем где-либо. Они ярко выказываются на всех страницах наших летописей. Но зато в то же самое время светится свет в избранных сильней, чем где-либо. Слышатся также повсюду в летописях следы сокровенной внутренней жизни, о которой подробной повести они нам не передали. Слышна возможность основанья гражданского на чистейших законах христианских. В последнее время стали отыскиваться безпрестанно из пыли и хлама старины документы и рукописи вроде Сильвестрова «Домостроя», где, как по развалинам Помпеи древний мiр, обнаруживается с подробнейшей подробностью вся древняя жизнь России. Является уже не политическое устройство России, но частный семейный быт и в нем жизнь, освещенная тем светом, которым она должна освещаться. В наставлениях и начертаниях, как вести дом свой, как быть с людьми, как соблюсти хозяйство земное и небесное, кроме живости подробных обычаев старины, поражают глубокая опытность жизни и полнота обнимания всех обязанностей, как сохранить домоправителю образ благости Божией в обращении со всеми. Как быть его жене и хозяйке дома с мужем, с детьми, со слугами и с хозяйством, как воспитать детей, как воспитать слуг, как устроить всё в доме, обшить, одеть, убрать, наполнить запасами кладовые, уметь смотреть за всем, и всё с подробностью необыкновенной, с названьем вещей, которые тогда были в употреблении, с именами блюд, которые тогда готовились и елись. Так и видишь перед глазами радушную старину, ее довольство, гостеприимство, радостное, умное обращенье с гостьми с изумительным отсутствием скучного этикета, признанного необходимым нынешним веком. Словом, видим соединенье Марфы и Марии вместе или, лучше, видим Марфу, не ропщущую на Марию, но согласившуюся в том, что она избрала благую часть, и ничего не придумавшую лучше, как остаться в повеленьях Марии, то есть заботиться только о самом немногом из хозяйства земного, чтобы чрез это прийти в возможность вместе с Марией заниматься хозяйством небесным.

В последнее время стали безпрестанно открываться рукописи в этом роде. Эти книги больше всего знакомят с тем, что есть лучшего в русском человеке. Они гораздо полезнее всех тех, которые пишутся теперь о славянах и славянстве людьми, находящимися в броженьях, в переходных состояниях духа, возрастах, подвластных воображенью, обольщеньям самолюбивого ума и всяким пристрастьям. Но для вас эти книги покуда недоступны: во-первых, из них напечатано немногое; во-вторых, оно не переведено на нынешний русский язык. Вы древнего языка нашего не знаете. Вот почему я медлил вам советовать, какие книги прежде читать. Все, что больше всего может вас познакомить с Россией, остается на древнем языке. Остается одно средство: вам нужно непременно выучиться по-славянски. Легчайший путь к этому следующий: читайте Евангелие не на французском и не на русском языке, но на славянском. К французскому прибегайте только тогда, когда не поймете. Слова, которые позагадочнее, выпишите на особую бумажку и покажите священнику. Он вам их объяснит. Если вы прочтете Евангелие, Послания и прибавите к этому пять книг Моисеевых, вы будете знать по-славянски, при этом деле и душа выиграет немало. Когда же увидимся, тогда я вам объясню в двух-трех лекциях все отмены, какие есть в нашем древнем языке от славянского. Вы его полюбите. Этот язык прост, выразителен и прекрасен… Итак, Бог в помощь! Будьте русской; вам следует быть ею. Но помните, что если Богу не будет угодно, вы никогда не сделаетесь русскою. К источнику всего русского, к Нему Самому, следует за этим обратиться. Бог в помощь!..»

Когда Николая Васильевича спрашивали, какая у него душа больше: хохлацкая или русская, — он говорил, что сам не знает. И добавлял, что это — два великих народа, дополняющих друг друга. Он сам — живой символ неразрывности единства русского и украинского народов — единства в вере, в истории, в культуре, у которых есть единый общий язык — язык молитвы — церковнославянский.

Когда-то в разговоре с Пушкиным Гоголь высказался насчет того, что у Мольера де в пьесах пружина действия слабовата. Пушкин дал ему урок — как надо ценить великих. Он сказал:
— Бери, а не ломайся.
Потом, когда нападали на Пушкина, Гоголь горячо вступился за своего великого учителя и друга. В книге «Выбранные места из переписки с друзьями» он написал:

«Некоторые стали печатно объявлять, что Пушкин был деист, а не христианин; точно как будто бы они побывали в душе Пушкина, точно как будто бы Пушкин непременно обязан был в стихах своих говорить о высших догмах христианских, за которые и сам святитель Церкви принимается не иначе, как с великим страхом, приготовя себя к тому глубочайшей святостью своей жизни… Публично выставлять нехристианином человека и даже противником Христа, основываясь на некоторых несовершенствах его души и на том, что он увлекался светом так же, как и всяк из нас им увлекался, — разве это христианское дело? Да и кто же из нас тогда христианин? Этак я могу обвинить самого критика в его нехристианстве. Я могу сказать, что христианин не возымеет такой уверенности в уме своем, чтобы решать такое темное дело, которое известно одному Богу, зная, что ум наш вполне проясняется и может обнимать со всех сторон предмет только от святости нашей жизни, а жизнь его еще не так, может быть, свята… Словом, христианин покажет прежде всего смирение, свое первое знамя, по которому можно узнать, что он христианин. Христианин, наместо того, чтобы говорить о тех местах в Пушкине, которых смысл еще темен и может быть истолкован на две стороны, станет говорить о том, что ясно, что было им произнесено в лета разумного мужества, а не увлекающейся юности. Он приведет его величественные стихи пастырю Церкви, где Пушкин сам говорит о себе, что даже и в те годы, когда он увлекался суетой и прелестию света, его поражал даже один вид служителя Христова… Безделица — выставить наиумнейшего человека своего времени не признающим христианства! Человека, на которого умственное поколение смотрит, как на вождя и на передового, сравнительно перед другими людьми!..»

Какой замечательный пример дал нам Гоголь христианского отношения к людям — ценить их по вершинам! По главному и лучшему, что они сделали, быть благодарными им за то, что они нам оставили.

Неужели и наш великий писатель, Николай Васильевич Гоголь, нуждается ныне в такой же горячей защите от неумеренной критики и чересчур смелых суждений о нем, о его православии?!

Надо нам всё поднимать! (Наопускались уже — ниже некуда, до одичания). Поднимать нашу историю. Наш язык. «Нужно любить Россию». Ценить, любить ее великих людей. Ее великую культуру, ее великих писателей. Не спешить с оценками. Изучать, вслушиваться в них, доверять им. Им были даны безценные дары с Небес. И, конечно, Н.В.Гоголю — одному из величайших гениев мiровой литературы, который при этом «в нравственной области был гениально одарен» (К.Мочульский).

Он был великий подвижник благочестия. Молитвенник, постник, неустанный труженик. Еще в юности он поклялся не терять ни минуты для служения добру («Я люблю добро, я сгораю им, но я не люблю своих мерзостей и не держу их руку, как мои герои из «Мертвых душ»). И он исполнил этот юношеский обет. Вся его жизнь — это христианский подвиг стремления «к Тому, Кто один ясен, как свет» («Видит Бог, ничего бы не хотелось сказать, кроме того, что служит к прославленью Его святого имени»). Это стремление творить Его святую волю («Покуда не примиримся мы с мыслью, что жизнь — горечь, а не наслажденье, что все мы здесь поденщики и плату получаем только там за ревностное исполнение своего дела, — до тех пор не обратится нам жизнь в наслажденье, и не почувствуем значенья слов: Иго Мое благо и бремя Мое легко есть»). Ясное исповедание своей веры. Добрые дела, в том числе тайные. Нестяжание (когда он умер, у него не было ни одной вещи дороже пяти рублей). Постоянная борьба со своими человеческими немощами. Величайшая требовательность к себе. Благодарение за скорби и болезни, которые он принимал, как из руки Самого Господа («Я своих скорбных минут ни за какие счастливые не отдам» «Я получил много от Бога, — писал он родным, — и должен бы быть лучше вас всех, но ежеминутно убеждаюсь, что я хуже вас всех. А потому нужно терпеливо нести болезни, как должное и праведное наказание»). Горячее желание обрести хотя бы последнюю небесную обитель — лишь бы быть вечно со Творцом.

«Блестит вдали какой-то луч спасенья: святое слово любовь». «О, пошли нам Бог, и вам и мне, силу любить всех!»
Подвигом веры было его путешествие ко Гробу Господню — в то время трудное и опасное. Он писал:

«Путешествие мое не есть простое поклонение. Много, много мне нужно будет там обдумать у Гроба Самого Господа, от Него испросить благословения на всё, в самой той земле, где ходили Его небесные стопы».
«Будьте не мертвые, а живые души, — призвал он всех нас в своем духовном завещании. — Нет другой двери, кроме указанной Иисусом Христом, и всяк, прелазай иначе, есть тать и разбойник».

Он, величайший сатирик, видел все громкие и тихие немощи нашей русской жизни.
И он же, как никто, верил в Россию.
Великий знаток души народа, так изумительно передававший то самое, тонкое, едва называемое, что составляет самую ее суть, самое драгоценное, что имеем, чем дышим, что «внукам дадим и от плена спасем навеки», видел, чуял своим чутким сердцем великую силу, живущую в ней, идущую с небес. Его, как никого другого, приковывала ее тайна. И он, как никто другой, чувствовал, знал эту тайну.

Вот, может быть, главные его слова, обращенные к нам — в последней главе книги «Выбранные места из переписки с друзьями», озаглавленной «Светлое Воскресение:
«…Непонятной тоской уже загорелася земля; черствей и черствей становится жизнь; всё мельчает и мелеет, и возрастает только в виду всех один исполинский образ скуки, достигая с каждым днем неизмеримейшего роста. Все глухо, могила повсюду. Боже! Пусто и страшно становится в Твоем мiре!
Отчего же одному русскому еще кажется, что праздник этот празднуется, как следует, и празднуется так в одной его земле? Мечта ли это? Но зачем же эта мечта не приходит ни к кому другому, кроме русского? Что значит в самом деле, что самый праздник исчез, а видимые признаки его так ясно носятся по лицу земли нашей: раздаются слова: «Христос Воскрес!» — и поцелуй, и всякий раз так же торжественно выступает святая полночь, и гулы всезвонных колоколов гулят и гудут по всей земле, точно как бы будят нас? Где носятся так очевидно призраки, там недаром носятся; где будят, там разбудят. Не умирают те обычаи, которым определено быть вечными. Умирают в букве, но оживают в духе. Померкают временно, умирают в пустых и выветрившихся толпах, но воскресают с новой силой в избранных, затем, чтобы в сильнейшем свете от них разлиться по всему мiру. Не умрет из нашей старины ни зерно из того, что есть в ней истинно русского и что освящено Самим Христом. Разнесется звонкими струнами поэтов, развозвестится благоухающими устами святителей, вспыхнет померкнувшее — и праздник Светлого Воскресенья воспразднуется, как следует, прежде у нас, чем у других народов! На чем же основываясь, на каких данных, заключенных в сердцах наших, опираясь, можем сказать это? Лучше ли мы других народов? Ближе ли жизнью ко Христу, чем они? Никого мы не лучше, а жизнь еще неустроенней и безпорядочней всех их. «Хуже мы всех прочих» — вот что мы должны всегда говорить о себе. Но есть в нашей природе то, что нам пророчит это. Уже самое неустройство наше нам это пророчит. Мы еще растопленный металл, не отлившийся в свою национальную форму; еще нам возможно выбросить, оттолкнуть от себя нам неприличное и внести в себя все, что уже невозможно другим народам, получившим форму и закалившимся в ней. Что есть много в коренной природе нашей, нами позабытой, близкого закону Христа, — доказательство тому уже то, что без меча пришел к нам Христос, и приготовленная земля сердец наших призывала сама собой Его слово, что есть уже начала братства Христова в самой нашей славянской природе, и побратанье людей было у нас родней даже и кровного братства, что еще нет у нас непримиримой ненависти сословья противу сословья и тех озлобленных партий, какие водятся в Европе и которые поставляют препятствие непреоборимое к соединению людей и братской любви между ними, что есть, наконец, у нас отвага, никому не сродная, и если предстанет нам всем какое-нибудь дело, решительно невозможное ни для какого другого народа, хотя бы даже, например, сбросить с себя вдруг и разом все недостатки наши, всё позорящее высокую природу человека, то с болью собственного тела, не пожалев самих себя, как в двенадцатом году, не пожалев имуществ, жгли домы свои и земные достатки, так рванется у нас всё сбрасывать с себя позорящее и пятнающее нас, ни одна душа не отстанет от другой, и в такие минуты всякие ссоры, ненависти, вражды — всё бывает позабыто, брат повиснет на груди у брата, и вся Россия — один человек. Вот на чем основываясь, можно сказать, что праздник Воскресенья Христова воспразднуется прежде у нас, чем у других. И твердо говорит мне это душа моя; и это не мысль, выдуманная в голове. Такие мысли не выдумываются. Внушеньем Божьим порождаются они разом в сердцах многих людей, друг друга не видавших, живущих на разных концах земли, и в одно время, как бы из одних уст, изглашаются. Знаю я твердо, что не один человек в России, хотя я его и не знаю, твердо верит тому и говорит: «У нас прежде, чем во всякой другой земле, воспразднуется Светлое Воскресенье Христово!»

Вечная память тому, кто укреплял в нас эту веру, кто стремил нас к Высшему Свету. Кто делает это сегодня и будет делать, пока стоит Русская земля, пока звучит на ней великое русское слово. Нет дела выше перед Богом и людьми.

См. также: cвящ. Николай Булгаков. «Душа слышит свет». Н.В.Гоголь — про нас. Храм Державной иконы Божией Матери, 2003. 80 с. Электронная версия: www.derzhavnaya.infо.


Rambler's Top100 Каталог Православное Христианство.Ру Рейтинг@Mail.ru