Русская линия
Русская линия Станислав Минаков22.06.2007 

«Война ж — совсем не фейерверк…»

Сегодня — 22 июня. В связи с предстоящим 25 июня 100-летем Арсения Тарковского я стал вспоминать у него, оставившего ногу под Великими Луками, стихи, посвященные войне (а их немало, чего стоит пронзительнейшая до слез «Иванова ива»), как сразу пошли косяком любимые — из Межирова, Самойлова, «парикмахер пехотный» Шефнера… Левитанский, Окуджава, Агранович, Слуцкий… Ох, а погибшие молодыми (см. постскриптум)! Фатьянов с его «Соловьями», харьковчанин Михаил Кульчицкий («Война ж совсем не фейерверк, а просто трудная работа, когда, черна от пота, вверх скользит по пахоте пехота…»). Или знаменитое стихотворение Семена Гудзенко — про кровь врага (человеческую!), выковыриваемую из-под ногтей… Почитаешь, повспоминаешь — на перехвате горла.

А наши дети-внуки, что они помнят об этой войне? Проведен недавно в Киеве опрос среди старшеклассников; назвали они «героев войны» — Гитлер, Сталин, Штирлиц. Смеяться или плакать? Насаждают манкуртизм, безпамятство — и властвуют: «Россия Украине — враг номер один», а НАТО — отец родной. Легко и непринужденно пустыми мозгами и сердцами всё воспринимается с чистого листа.

Но кое-что мы все-таки помним. «Пока я помню — я живу…»

Арсений Тарковский

ЗЕМЛЯ

Медаль "За отвагу"За то, что на свете я жил неумело,
За то, что не кривдой служил я тебе,
За то, что имел небессмертное тело,
Я дивной твоей сопричастен судьбе.

К тебе, истомившись, потянутся руки
С такой наболевшей любовью обнять,
Я снова пойду за Великие Луки,
Чтоб снова мне крестные муки принять.

И грязь на дорогах твоих несладима,
И тощая глина твоя солона.
Слезами солдатскими будешь xранима
И вдовьей смертельною скорбью сильна.

БЛИЗОСТЬ ВОЙНЫ

Кто может умереть — умрет,
Кто выживет — бессмертен будет,
Пойдет греметь из рода в род,
Его и правнук не осудит.

На предпоследнюю войну
Бок о бок с новыми друзьями
Пойдем в чужую сторону.
Да будет память близких с нами!

Счастливец, кто переживет
Друзей и подвиг свой военный,
Залечит раны и пойдет
В последний бой со всей Вселенной.

И слава будет не слова,
А свет для всех, но только проще,
А эта жизнь — плакун-трава
Пред той широкошумной рощей.

ЗУММЕР

Я бессмертен, пока я не умер,
И для тех, кто еще не рожден,
Разрываю пространство, как зуммер
Телефона грядущих времен.

Так последний связист под обстрелом,
От большого пути в стороне,
Прикрывает расстрелянным телом
Ящик свой на солдатском ремне.

На снегу в затвердевшей шинели,
Кулаки к подбородку прижав,
Он лежит, как дитя в колыбели,
Правотой несравненною прав.

Где когда-то с боями прошли мы
От большого пути в стороне,
Разбегается неповторимый
Терпкий звук на широкой волне.

Это старая честь боевая
Говорит:
— Я земля. Я земля, —
Под землей провода расправляя
И корнями овсов шевеля.

* * *

АтакаМы шли босые, злые,
И, как под снег ракита,
Ложилась мать Россия
Под конские копыта.

Стояли мы у стенки,
Где холодом тянуло,
Выкатывая зенки,
Смотрели прямо в дуло.

Кто знает щучье слово,
Чтоб из земли солдата
Не подымали снова,
Убитого когда-то?
1958

ИВАНОВА ИВА

Иван до войны проходил у ручья,
Где выросла ива неведомо чья.

Не знали, зачем на ручей налегла,
А это Иванова ива была.

В своей плащ-палатке, убитый в бою,
Иван возвратился под иву свою.

Иванова ива,
Иванова ива,
Как белая лодка, плывет по ручью.
1958

Александр Межиров

МУЗЫКА

Д.Д.ШостаковичКакая музыка была!
Какая музыка играла,
Когда и души и тела
Война проклятая попрала.

Какая музыка во всем,
Всем и для всех — не по ранжиру.
Осилим… Выстоим… Спасем…
Ах, не до жиру — быть бы живу…

Солдатам голову кружа,
Трехрядка под накатом бревен
Была нужней для блиндажа,
Чем для Германии Бетховен.

И через всю страну струна
Натянутая трепетала,
Когда проклятая война
И души и тела топтала.

Стенали яростно, навзрыд,
Одной-единой страсти ради
На полустанке — инвалид,
И Шостакович — в Ленинграде.

Давид Самойлов

* * *
Политрук ШагинЖаль мне тех, кто умирает дома,
Счастье тем, кто умирает в поле,
Припадая к ветру молодому
Головой, закинутой от боли.

Подойдет на стон к нему сестрица,
Поднесет родимому напиться.
Даст водицы, а ему не пьется,
А вода из фляжки мимо льется.

Он глядит, не говорит ни слова,
В рот ему весенний лезет стебель,
А вокруг него ни стен, ни крова,
Только облака гуляют в небе.

И родные про него не знают,
Что он в чистом поле умирает,
Что смертельна рана пулевая.
…Долго ходит почта полевая.

Семен Гудзенко

ПЕРЕД АТАКОЙ

ПапаКогда на смерть идут — поют, а перед этим можно плакать.
Ведь самый страшный час в бою — час ожидания атаки.

Снег минами изрыт вокруг, весь почернел от пыли минной.
Разрыв — и умирает друг. И значит — смерть проходит мимо.

Сейчас настанет мой черёд, за мной одним идёт охота.
Будь проклят сорок первый год — ты, вмёрзшая в снега пехота.

Мне кажется, что я магнит, что я притягиваю мины.
Разрыв — и лейтенант хрипит, и смерть опять проходит мимо.

Но мы уже не в силах ждать, и нас ведёт через траншеи
Окоченевшая вражда, штыком дырявящая шеи.

Бой был короткий. А потом глушили водку ледяную,
И выковыривал ножом из-под ногтей я кровь чужую.

Вадим Шефнер

НА ПЕНСИИ

Парикмахер пехотный
Пристрастился к вину.
Он не очень охотно
Вспоминает войну.

А гордиться он вправе,
И заслужен покой, —
Только Боже избави
От работы такой.

Ах, острижено сколько!
Стриг он как заводной,
Не под бокс, не под польку, —
Всё под ноль да под ноль.

Он работал отлично,
Понимал что к чему —
Но не каждый вторично
Мог явиться к нему.

Ах, пехота, пехота —
Строевой матерьял!..
На холмах, на болотах
Он клиентов терял.

Видно, полька-канадка
Не для этих ребят, —
Под землёй в плащ-палатках
Двадцать лет они спят.

…Нынче грустно мне что-то,
Ты налей мне, налей!..
Ах, пехота, пехота,
Царица полей!
1968

P. S. Вот вырезал в Интернете чье-то безымянное, так куском и даю (С.М.):

Молодые на войне и молодые о войне. Эта тема стала главной в творчестве многих писателей и поэтов. Давид Самойлов говорит:

Как это было! Как совпало —
Война, беда, мечта и юность!
И это все в меня запало
И лишь потом во мне очнулось…
Сороковые, роковые.
Свинцовые, пороховые…
Война гуляет по России,
А мы такие молодые!

Сквозь десятилетия пробираются к нам поэты, погибшие в годы Великой Отечественной Войны. Навеки они останутся девятнадцатилетними и двадцатилетними. О трех поэтах-фронтовиках хочется рассказать, о их стихах, с которыми я познакомилась недавно: Павел Коган, Михаил Кульчицкий, Николай Майоров. Они оставили после себя стихотворных рассказ о своем поколении, о своем времени:

Мы были всякими, любимыми,
Не очень умными подчас.
Мы наших девушек любили,
Ревнуя, мучаясь, горячась.
Мы были всякими
…

Так писал о своем поколении Павел Коган. За время своей короткой жизни он не увидел в печати ни одного стихотворения подписанного его именем. Стихи поэта хранились в памяти друзей по жизни, по поэзии:

Они нас выдумают мудрых,
Мы будем строги и прямы,
Они прикрасят и припудрят,
И все-таки
Пробьемся мы!

Романтик — поэт предчувствовал и знал, что мы, сегодняшние, будем сравнивать себя с ними:

И пусть я покажусь им узким
И их всесветность оскорблю,
Я — патриот. Я воздух русский,
Я землю русскую люблю
…

Погиб Павел Коган в страдные дни сорок второго под Новороссийском, возглавляя поиск разведчиков. В полный рост он пошел под пули, так же как шел по жизни. Остались стихи к известной песне «Бригантина»: «Надоело говорить и спорить, и любить усталые глаза…»
А вот как сказал о своем поколении другой поэт-боец Михаил Кульчицкий:

Мы — мечтатели. Про глаза — озера.
Неповторимые мальчишеские бредни.
Мы последние с тобою фантазеры
До тоски, до берега, до смерти.

Кульчицкий учился в Харьковском университете и в Московском литературном институте. Жил в общежитии, постоянно подрабатывал, а единственным видом имущества была толстая бухгалтерская книга, куда Михаил Кульчицкий записывал стихи. В декабре сорок второго, окончив военное училище, он уезжает на фронт, где пишет стихотворение — признание о трудной работе на войне.
«Мечтатель, фантазер, лентяй-завистник!» — обращается поэт к таким же молодым, мало что знавшим о войне:

Я раньше думал: лейтенант
Звучит «налейте нам»,
И, и знал топографию,
Он топает по гравию.
Война ж совсем не фейерверк,
А просто — трудная работа,
Когда —
черна от пота —
вверх
Скользит по пахоте пехота.

И как Павел Коган, как поэты его поколения, Михаил Кульчицкий понимает, что все невзгоды, все жертвы ради Родины:

Не до ордена.
Была бы Родина
С ежедневными Бородино.

Один из наиболее самобытных поэтов предвоенного поколения Николай Майоров. Ему не приходилось искать себя и свою тему. Его поэтический мир с самого начала был редко очерчен. Майоров увидел, как бы со стороны самого себя и поколение, к которому принадлежал:

Мы были высоки, русоволосы.
Вы в книгах прочитаете как миф
О людях, что ушли недолюбив,
Не докурив последней папиросы.

…И как бы не давили память годы,
Нас не забудут потому вовек,
Что, всей планете делая погоду,
Мы в плоть одели слово «Человек»!

До войны поэт учился на историческом факультете МГУ и одновременно посещал занятия литературного института. Осенью сорок первого ушел добровольцем на фронт и погиб как и его собратья по перу. Оборвались молодые жизни полные планов, мечтаний. Остались только поэтические строчки как обращение к тем, ради кого они отдали свои жизни:

Мы все уставы знаем наизусть.
Что гибель нам? Мы даже смерти выше.
В могилах мы построились в отряд
И ждем приказа нового. И пусть
Не думают, что мертвые не слышат,
Когда о них потомки говорят.

http://rusk.ru/st.php?idar=111756

  Ваше мнение  
 
Автор: *
Email: *
Сообщение: *
Антиспам: *   
  * — Поля обязательны для заполнения.  Разрешенные теги: [b], [i], [u], [q], [url], [email]. (Пример)
  Сообщения публикуются только после проверки и могут быть изменены или удалены.
( Недопустима хула на Церковь, брань и грубость, а также реплики, не имеющие отношения к обсуждаемой теме )
Обсуждение публикации  


Rambler's Top100 Каталог Православное Христианство.Ру Рейтинг@Mail.ru