Русская линия
Русская линия Михаил Смолин28.09.2005 

Имперская альтернатива либеральной демократии

Туманы великого мифа о «чудодейственных» возможностях либеральной демократии развеялись в России так же основательно, как и революционные легенды о «белоснежности» истории коммунистической партии. Еще совсем недавно было принято описывать либерализм в героических, романтических тонах, придавая ему полумистические способности преодолевать все мыслимые и немыслимые трудности. Еще недавно многим казалось, что либерализму все возможно, все подвластно и что это «спасительное» умонастроение принесет неисчислимые блага нашей Родине.

Однако понадобился всего лишь десятилетний опыт диктатуры либеральных идей, чтобы стало вполне ясно, что для описания российского либерализма более подойдет прозаический слог уголовной хроники. Судебные преследования флагманов либеральной приватизации тому яркий пример.

Наряду с канувшей в лету «эффективностью» совершенно полиняло и другое любимое для демократии понятие — «ответственность». Это слово употреблялось и употребляется в бесчисленных словосочетаниях, типа «ответственное министерство», «ответственность перед избирателями», «ответственность перед законом» и т. д. Оказалось, правда, что в условиях демократии этот призыв никогда не превращается в реальность. По-видимому, такая «добродетель», как приверженность к либеральной свободе, освобождает и от ответственности перед обществом. Никто так до сих пор и не понес заслуженной «награды» за либеральный обвал девяностых годов: за развал Большой России в границах СССР, за катастрофическое ослабление нашего военного и экономического потенциала, за преступную приватизацию, за радикальное обнищание населения, за дефолт и пр. и пр. и пр. Демократический режим показал себя в нашей стране как абсолютно безответственное общественное устройство. Настала пора потребовать ответа от мечтательных романтиков и рациональных циников либерализма в том, что же дала их идея России — как государству, так и обществу, кроме свободы слов и свободы нравов.

Банкротство либеральных идей в России указывает на слабую прививаемость в государственном строительстве нетрадиционных для нации идей. Великой мировой нации, давно сформировавшей свой духовный и психологический облик, практически невозможно навязать не приемлемые для нее жизненные постулаты. Можно с помощью радикального, «шокового» воздействия ввести большинство нации в состояние определенной жизнедеятельной стагнации, но продержать долго ее в таком положении не удастся. Национальный гений рано или поздно начнет искать выход из тупикового состояния, свободные пути для традиционного применения своих сил.

Либерально-демократические идеи политической свободы, государственного федерализма, равенства религий и наций и т. п. поставили перед русской нацией множество трудноразрешимых цивилизационных дилемм: свобода и безопасность, демократичность и великодержавность, космополитизм и патриотизм. По сути, либерализм требовал у русского общества сделать выбор между подавленной советским периодом самобытностью России и «универсальностью» либерального проекта глобального общества. «Прогрессивная» заданность решения вышеперечисленных политических дилемм не принята нацией, сделавшей свой выбор в пользу желания видеть реальную мощь Родины, а не словесно-бумажную демократическую «правильность» перед мировым сообществом. Несмотря на устоявшийся миф о «таинственности русской души», русские остаются в области государственного строительства очень прагматичным народом. Нацию не интересуют отвлеченные либеральные догмы о всевозможных свободах или «проблема», насколько демократично или нет устроено их государство; для нации важнее национальная безопасность и государственное величие России. Желание жить в безопасном обществе важнее самой демократии с ее «непреходящими ценностями».

Способность же самой демократии построить великую Россию крайне сомнительна. Трудность построения такого государства проблематична еще и вследствие постоянной оппозиционности институту государства в России либерально-демократических деятелей, не имеющих никакой традиции патриотического приложения своих сил к русской цивилизации. Традиционный носитель либерального духа — интеллигенция — патологически неспособна к государственному строительству в силу своей разрушительной корпоративной ментальности.

В свете вышесказанного встают жесткие, но неизбежные вопросы: продолжать ли идти по «правильному» либеральному пути вплоть до благополучного отмирания русской цивилизации как самостоятельного субъекта мировой жизни или же все-таки попытаться найти альтернативу на путях «неправильных», путях традиции, для продолжения жизни в более свойственных психологическому типу русской нации государственных формах? В конечном счете, что важнее: демократическая «правильность» в глазах мирового сообщества или жизнеспособный, но «неправильный» путь нашей самобытности?

Имперская жизнеспособность или либеральная «правильность»?

Если бы Россия жила в абсолютной изолированности от всевозможных внешних влияний других государств, вполне возможно, она и смогла бы существовать в либерально-демократической форме властно-урезанного и военно- и административно-ослабленного варианта государства. Но мы живем в самом центре мира, окруженные разнообразными и отличными от нас соседями, многие из которых агрессивно настроены в отношении России в силу самых разнообразных причин, начиная от цивилизационного неприятия Православия и кончая желанием банального обогащения за счет наших ресурсных богатств. Никто нам сегодня1 не позволит расслабленно жить на своей огромной территории, с колоссальными запасами различного сырья, так необходимого бурно развивающемуся миру.

Внутренняя неопределенность российской политики создает гипертрофированное впечатление нашей слабости в мире. Соединенные Штаты Америки и такие региональные лидеры, как Европейский Союз, Китай и мусульманский мир, наращивают свои военные и экономические потенциалы. Это не может не вызывать определенного опасения. Все они в той или иной степени находятся в цивилизационном конфликте с нами, в конфликте, который способен в любое время перерасти в открытое противостояние. Так, американские политики после событий 11 сентября чуть ли не в один голос говорят об Америке как о могущественном Риме XXI века, как о сверхимперии, у которой нет теперь реальных соперников, о том, что сложилась уникальная ситуация для мировой гегемонии США, которую настоящее поколение американцев должно решительно осуществить, не обращая внимания на финансовые и человеческие затраты.

Все эти удивительные политологи — долгожители Генри Киссенджер или Збигнев Бжезинский видят главным объектом гегемонистских устремлений США именно Евразию. Все они являются поклонниками классической геополитической стратегии знаменитого сэра Халфорда Маккиндера, который, собственно, и сформулировал постулат: каждый претендент на мировое господство должен стремиться к контролю над евразийским центром, то есть над территорией, все еще занимаемой Россией.

Давно уже работает и доктрина «ограниченного суверенитета»: США по своему желанию могут вмешиваться (вплоть до военной оккупации) в дела любой страны, в которой, по мнению Америки, чинятся какие-либо «препятствия» демократии, правам человека или свободному рынку.

Сам президент США Буш-младший сформулировал американскую позицию в своей внешней политике в следующих словах: «Ни одна нация не может себя чувствовать вне зоны действия подлинных и неизменных американских принципов свободы и справедливости. Эти принципы не обсуждаются, по их поводу не торгуются». И действительно, с нами никто не собирается торговаться по поводу своих принципов, которые будут навязываться нам, как слабейшей стороне, самыми разнообразными интервенционистскими способами.

При таком положении вещей крайнее удивление вызывает то настроение демобилизованного, расслабленного благодушия и социальной успокоенности, которое царит в нашем обществе. Беспричинность такого настроения очевидна, так же как и его непозволительность. Мир в XXI столетии не стал менее агрессивным, напротив, многие наши соседи, окрепнув, все с большим усердием отстаивают свои национальные интересы. Страны мирового сообщества стали более изощренными в достижении своих интересов, более непримиримыми, когда идет речь о принципиальных для них вопросах.

В России же до сих пор так никто внятно и не ответил на вопрос: собирается ли Россия продолжить свое существование в этом жестоком мире и в XXI столетии или после торжества либеральной демократии в нашей стране это уже не является целью российской правящей элиты? Государство российское продолжает находиться в постоянной опасности. Доморощенный либерализм в силу своей западнической коллаборационности не способен защитить ни нашей территории, ни наших богатств. Он сам виновен, в том, что не смог стать идеологией России, даже в такие крайне благоприятные для него времена, какими были годы после падения коммунистического режима. Будучи сам повинен в своей антинародной физиономии, он сам вырастил в русских гражданах стойкое неприятие своих идей и своей практической политики. В определенной степени этот процесс был закономерен, в силу особой цивилизационной чуждости либерального индивидуального эгоизма для России, помноженного на российской почве на циничность, вороватость и аморальность самих либералов. Несамостоятельность политики российских либералов и презрение к своим гражданам надолго похоронили либеральные идеи в России. Те же либеральные политики, которые пытаются остаться на плаву, как говорил русский консерватор Ю.Н.Говоруха-Отрок (1850−1896), являются «неотпетыми покойниками».

Политическая действительность постлиберальной современной России, будучи переходным периодом от радикализма либеральной демократии к политической системе будущего, еще не окрашена в четкие политические цвета. И то, каким будет проект будущего для России, и составляет основание той теоретико-политической проблемы, о которой, собственно, и стоит говорить. По сути, наступило время, когда различные интеллектуальные группы способны в современном идейном вакууме предложить альтернативные демократии пути государственного развития России в новом веке.

Персонифицированная Империя как альтернатива олигархической демократии

Можно сколько угодно спорить о том, какой политический принцип положить во главу угла государственного строительства, но главным объективным критерием развития государства будет его жизненное долголетие, то есть безопасность и устойчивость. А потому абсолютно непреложной истиной для государственной политики должна почитаться, прежде всего, сама безопасность и жизнеспособность государства. Если государство не способно защитить свою территориальную целостность и политическую самостоятельность, то такое государство не может считаться ни устойчивым, ни суверенным. Оно не может защитить ни самих граждан, ни их свободу. Если не обеспечена безопасность общины, государства, нет безопасности и у каждого в отдельности ее члена, гражданина. Посему никакие свободы личности не могут сравниваться по своей значимости со свободой (суверенностью) государства.

Традиционное религиозное сознание никогда не примирится с либеральным пониманием свободы как перечня личных политических прав. Сама свобода в православном сознании понимается по-другому. Свобода общины важнее для православного сознания свободы личной. Посему православный человек, видя ограниченность своей Церкви, как общины, во влиянии на государство, образование и воспитание общества, чувствует себя несвободным, поскольку не свободна сама Церковь, в которой он один из ее членов.

Православным народам психологически характерно особое отношение к свободе национальной и государственной, в силу того, что таким общественным институтам, как государство, отводится первейшее место в системе национальной безопасности. Именно поэтому государственно-властная традиция всегда ассоциировалась в православной цивилизации с мощной авторитарной системой власти, персонифицированному выразителю (Великому князю, Царю или Императору) которой «все возможно». Свобода властного действия во имя общего блага является традиционным православным взглядом на государственную власть. Одна она способна выводить государство из внутренней стагнации, проводя глубокие реформы общества.

Либеральная же система властвования не способна проводить серьезные благотворные и, главное, справедливые модернизации общества. Приватизацию даже трудно считать модернизацией в силу ее сугубо перераспределительного характера.

Одна из главнейших проблем, которые принесла с собою либеральная демократия, — это атомизированное общество, лишь на верхах организованное в так называемое «гражданское», на деле же являющее собой партийное представительство разных личных интересов крупных политических и финансовых олигархов. Огромное большинство нации выключено из жизни государства в силу своей дезорганизованности и отсутствия в государстве желания предать различным социальным слоям определенную роль в государственном строительстве.

При постоянно декларируемой необходимости отстаивания социальных интересов граждан либеральная демократия позволяет им лишь участвовать подачей своих голосов в формировании политического представительства. Политиканское средостение между народом и государством, вырабатываемое таким путем, не имеет никакого отношения к народному представительству о котором громогласно заявляется. Выступая за общегражданское политическое представительство, демократический режим отрицает прямое представительство социальных интересов и профессионального разнообразия тех граждан, которым он дает лишь политическое право формировать ту «общую волю», на которой и построено все здание демократической государственности. Демократическая «общая воля» на деле оказывается всегда волей меньшинства, которое только при определенном голосовании становится большинством (скажем, при избрании президента или референдуме).

При аморфности Верховной власти в демократиях, в которых она теоретически приписывается совокупности населения страны, политическое представительство выполняет роль формирования той «общей воли», от которой государственная демократическая власть отталкивается в легитимации своих властных действий. Без партийного политического представительства демократия практически и неспособна оправдать свою власть. По сути, Верховная власть в демократии реконструируется всякий раз, когда приходит время перевыборов. Избираемые президент и депутаты создают ту временную неограниченную Верховную власть, которой пользуются от выборов до выборов по своему усмотрению, а точнее — исходя из интересов тех сил, которые дали им финансовые и политические возможности для обработки «общественного мнения» в нужную для них сторону.

В руках «суверенного», «самодержавного» народа как избирателей есть лишь весьма ограниченное право корректировать состав Верховной власти в момент выборов, но не сама эта власть, так как все остальное время власть эта находится всецело в руках делегированных представителей — президента и депутатов-политиканов. Избиратели, конечно, играют определенную роль в формировании ее состава как подающие свои голоса за те или иные политические силы, но сама власть находится не в руках народа-избирателя, а в сочетанном институте президентства и партийных политиканов. Фактически такая система власти может быть описана как республиканская форма конституционной монархии, в которой власть временно избираемого президента-монарха ограничена так же временно избираемыми в депутаты партийными политиканами. Получается сложносочетанная Верховная власть, которая в момент выборов как инициатива формирования власти отдана населению-выборщикам (находящемуся под жесточайшим разнопартийным прессингом), а в период между выборами неровно поделена между президентом и депутатами.

При таком положении вещей естественно, что политические интересы партий, желающих участвовать в верховном управлении страной, никак не могут быть заменены представительством социально-профессиональных интересов, поскольку не получится сформировать долгосрочной «общей воли» в таком представительстве. Люди, первенствующие в своих профессиях, никогда не станут бросать их на несколько лет ради заседания в представительных учреждениях.

Профессионально-корпоративное или партийно-политическое представительство

Так что же такое профессионально-корпоративная социальная группа?
Это прежде всего слой общества, в котором объединение (зачастую не имеющее формально существующей организации) людей происходит в силу занятия ими одной и той же профессиональной деятельностью. Такой слой может быть признаваем или не признаваем государством как важная составляющая часть общества, и исходя из этого оно по-разному строит свою социальную политику. При отрицании такой социально-профессиональной структуры государство идет по пути «гражданского общества», суть которого в формировании «общей воли» атомизированных избирателей, властно интерпретируемой политическими партиями и главами республик. Если же государство хочет уйти от разжигания политических страстей в обществе, то обращается не к поддержанию партийно-политиканских интересов, а к интересам профессионально-корпоративным. Государство признает социальное расслоение общества и учитывает в своем управлении интересы профессионально-социальные. Уйдя от партийно-политиканской структуры выражения общественных интересов, государство должно стать более устойчивым и социально ориентированным в силу еще и того факта, что профессионально-корпоративным группам могут быть приданы функции несения определенных государственных профессиональных обязанностей во имя общего блага, что в свою очередь порождает и права корпоративные в государстве. Каждый член профессиональной корпорации является гражданином своего Отечества, но выполняет свои обязанности по отношению к государству через свою профессиональную принадлежность.

Государство как институт не может общаться напрямую с отдельными личностями (в силу их многочисленности), а только, как правило (с исключениями, конечно), с социально-профессиональными группами, союзами, которые признаны государством и призваны им к определенной деятельности, сопряженной с конкретными обязанностями и правами. Среди русских консервативных мыслителей теме корпоративно-профессионального представительства более всего места в своем творчестве посвятил Л.А.Тихомиров (1852−1923). Еще в начале XX столетия ему виделась весьма сложная система организации русского общества в стремительно развивавшейся экономически России. Постулируя необходимость модернизации социального строя Империи, Л.А.Тихомиров считал, что разные профессиональные специализированные прослойки разнородного состава («рабочие, администрация, техники, хозяева») должны быть объединены каждый в свою корпорацию, но одновременно не переставая состоять в общей для всего профессионального дела сословно-социальной организации. Например, в угледобывающей области должен быть общий угледобывающий профессионально-сословный союз, который в свою очередь состоял бы из союза владельцев угольных шахт, союза угольных рабочих-шахтеров, союза инженеров-шахтеров и союза административных служащих шахт. При этом «социальная организация во всех ясно обозначившихся классах, должна быть государственно обязательною«2, — утверждал Л.А.Тихомиров, для того чтобы не было борьбы между состоящими и не состоящими в таковых профессиональных союзах и каждый мог иметь защиту своего профессионально-социального положения.

«Естественно, при этом, — писал Л.А.Тихомиров, — является много частных вопросов: какие именно слои должно признать уже подлежащими сословному или корпоративному объединению, сколько времени нужно пробыть работником данной профессии, чтобы стать членом ее сословия, в какой мере сохраняются имущественные и иные права члена прежней корпорации при переходе в новую и т. д. Определение всего этого составляет задачу социального законодательства, меняющегося по мере изменения обстоятельств»3.

К сожалению, идеи Л.А.Тихомирова по социальной модернизации Империи оказались не востребованными в начале XX столетия. «Никто не хотел, — как писал его биограф В.А.Маевский, — серьезно вдуматься в трезвый голос предостережения, тем более, что и пророк-то был выходец из революционного Назарета»4.

Революция в 1917 году победила идею Империи и повела Россию по путям социальной, а затем и либеральной демократии, равно отрицающих профессионально-корпоративное расслоение общества.

Однако, несмотря на идеологическую ее демонизацию либеральной мыслью (в стиле «ну не восстанавливать же нам старые сословия!»), профессионально-корпоративное расслоение остается наиболее реальным и естественным социальным делением. В исторической действительности сословия всегда были профессиональными социальными группами, которым государство поручало отправление определенных обязанностей, при исполнении которых давала соответствующие права в обществе, часто наследуемые. Сословным же строем был такой, в котором государство строилось на специализированных профессиональных слоях общества, а не на атомизированных личностях, как это провозглашается в доктрине «гражданского общества».

По сути, отдельные личности и не играют сколько-нибудь значительной роли в «общегражданском строе». Значимость всеобщих и равных выборов явно преувеличена. При ошеломляющем давлении партийной пропаганды и политтехнологий, которые и формируют общественное мнение, свободного выбора не осуществляется. Партийная пропаганда подавляет саму свободу в выборе и тем самым узурпирует волеизъявление граждан в своих узкопартийных интересах.

Практическое отсутствие влияния граждан в либеральном государстве, как и тема несвободы в обществе, построенном на принципе политической свободы, как-то отсутствует в длинном перечне допущенных вопросов к обсуждению. Народ как Верховная власть в демократиях принимается на веру, словно непререкаемый и не подлежащий сомнению догмат. Обычно обсуждение такой темы заканчивается, не начавшись, при указании на то, что партийно-политическое представительство торжествует во всех странах Запада. А для наших либералов если что существует на Западе, то и универсально-положительно, и требует обязательного внедрения во всех других обществах. Дифференцированный и нелинейный подход в построении исторической действительности непонятен для западнического сознания.

Если же посмотреть на участие народа в управлении государством не как на окончательно решенный вопрос, а как на проблему, то возникают вполне естественные вопросы. А почему, собственно, представительство должно быть политическим, а не гражданским, профессиональным? Разве для государства интересней, важней узнать политические пристрастия своих граждан, чем их социальные, гражданские нужды как представителей корпоративных социальных групп? Разве желание государств иметь в современном партийном представительстве две-три большие партии не есть свидетельство того, что государству легче иметь дело со структурированным в большие общности общественным представительством? Что важнее для жизни государства — иметь политические партии или профессиональные союзы?

Взгляд классического либерализма на сословное или профессионально-корпоративное деление общества неизменен уже очень долгое время. Еще Б.Н.Чичерин (1828−1904) писал, что «сословия не могут быть признаны политическим разделением народа и не должны служить основанием политического представительства»5.

Политическое представительство, действительно трудно заменимо в той системе конституционализма XIX столетия, в рамках которого оно и было разработано. Признание за Верховной властью государства ее сложносоставности (монарха и парламента) действительно требует особого, внимательного отстаивания именно политических прав властных сторон. Именно эта конституционная, переходная форма монархии к республики, и зациклила идею народного представительства на сугубо партийно-политической системе. Кстати, то же самое относится и к постоянности деятельности этого представительства, опять же из-за опасения, что эту часть Верховной власти (в конституционной монархии) или законодательную ветвь власти (при демократической республике) ущемят политически.

В демократических республиках политическому представительству тоже сложно найти альтернативу в силу того, что оно играет важнейшую роль в формировании той «общей воли», которая и придает республиканскую легитимность действиям власти.

Но это теоретические трудности для демократического принципа, а не для института государства как такового. Мы не обязаны переоценивать реалистичность демократического понимания Верховной власти в государстве и не верим в то, что она (Верховная власть) может фактически находиться в руках совокупного множества населения страны. Хотя бы в силу того, что партийное представительство не является голосом народа и «избранники народа» не тождественны самому народу, а значит, та «общая воля» нации, на которой строит свое здание демократический принцип, не более реалистичны, чем большинство других идеологических мифов нового времени.

Идеологический псевдомистицизм демократических теорий еще в начале XX столетия ярко описал русский политический мыслитель и государственный деятель П.Х.Шванебах (1848−1908) в своей книге «О народном представительстве». «Поразительно то, — писал он, — что поклонники народного суверенитета грешат именно тем, что они попрекают приверженцев монархии, — политической мистикой. Сторонникам левых политических учений особенно ненавистны термины «Помазанник Божий» и «Государь Божьей милостью», так же связь религиозных верований с чувством монархической верности, что ими приводится в доказательство господства теократических, в деле государственного управления, начал. О каком, однако, поверхностном непонимании монархического строя свидетельствует такое отношение к делу! Не Божьим чудом создались европейские монархии, а изволением Промысла, одинаково руководящего судьбами и народов, и царей, и горе монарху, который в царственном своем служении стал бы искать откровений свыше, а не прислушивался бы к голосу совести, проверяемому опытом истории и советом людей, отмеченных как народным уважением, так и царским доверием… Но спрашивается, где же мистика в том сознательном благоговении пред неисповедимыми промыслами Проведения, призвавшего этот именно род из числа многих к верховному главенству в государстве и давшего народу в лице государя живой символ родины, ее нераздельности, ее могущества, ее чести и ее славы? Не стократ ли больше мистицизма в том культе народовластия, который избирательную процедуру почитает чудодейственным миропомазанием всеведения и всевластия и полусотню почтенных, подчас и малопочтенных обывателей, заполучивших счастливые номера в выборной лотерее, признает полновластными и выше всяких упреков стоящими вершителями судеб государства?»6.

Об этом не принято задумываться, но в действительности демократические выборы творят какую-то мистическую «общую волю», которой почему-то необходимо подчиняться как силе Верховной, способной вершить судьбы страны. Если поставить рядом личную волю персонифицированного представителя наследственной монархии и демократическую «общую волю», то неужели эти воли одинаково исторически реальны?

В действительности само избрание, то есть выявление этой «общей воли», окружено каким-то магическим потусторонним флером, духом превращения обывателя в законодателя, партийца в государственного деятеля. Декларируемая общегражданская (внесословная, внепрофессиональная) суть демократического строя на практике приводит лишь к игнорированию социального расслоения, которое не только не исчезает, но с усложнением социальной жизни, напротив, разнообразится. Все это делается ради декларируемого равенства.

Но где-то вожделенное социальное равенство, которое декларируется как часть демократического символа веры? Разве не во имя его была разрушена старая монархическая и христианская Европа и православная Российская Империя? Ведь и современные демократические общества, так же как и старые традиционные, не знают равенства как последовательно проведенного в жизнь принципа. Его нет, даже перед законом, который при определенном денежном и адвокатском приложении вполне обходим для богатых граждан демократических режимов. Реальное, а не теоретически воображаемое общество продолжает расслаиваться и по профессиональной деятельности, и по достатку, и по культуре, и по образованию, и по множеству других показателей. Либеральное же государство отказывается считать социальное расслоение основным составляющим общества, не вступает с профессиональными группами в прямые отношения, а признает лишь политические партии. Причем, отделив политическую составляющую, при общегражданском принципе от социальной и признавая за выразителей интересов гражданского общества-нации только политические партии, государство неминуемо становится в положение, когда партии постоянно борются за обладание властью в нем. То есть государственное строительство становится не общим делом всего общества (каков, собственно, смысл слова «республика»), а ареной политических амбиций политико-экономических элит.

Проблема гражданского общества состоит в том, что оно не представляет реально существующие органические общности (нации, религиозные организации, социальные группы), а лишь партийные политические пристрастия. Чтобы сравнить, что важнее для страны — партии или социальные группы, попробуем представить себе последствия полного уничтожения одного из партийных направлений или одной из социальных групп. Скажем, если общество вдруг по каким-то причинам потеряет все разновидности партийной либеральной демократии, то практически с полной уверенностью можно сказать, что ни к каким катастрофическим или даже просто серьезным кризисным последствиям это не приведет. Представить же себе последствия полного уничтожения, скажем, крестьянской социально-профессиональной группы просто страшно, так как само существование общества, государства будет поставлено в ситуацию невозможности дальнейшего существования.

Партийное представительство незаменимо в либеральном обществе в силу необходимости для него формировать через партии именно политическую «общую волю», без которой властная деятельность и отстраивание ветвей власти при демократии и невозможно, и не легитимно. Нация порабощается партийными профессиональными политиканами, переставая быть самостоятельной творческой силой, и призывается к делу управления только на момент выборов, для опускания избирательного листка в урну. Между нацией и государством выстраивается особое непроницаемое партийное средостение, которое еще хуже для развития общества, чем бюрократическое.

Государство, не выражая общего интереса нации, становится таким образом ее поработителем. При общегражданском строе личность теряет свою социальную значимость, поскольку для государства она есть всего лишь избирательная единица, а не полноправный представитель сословного слоя, могущего выражать ее интересы. Государство, построенное не на социальной основе, приобретает черты тоталитарности по отношению к действующей личности, не считается с ее самостоятельной творческой деятельностью и не признает за ней никакой реально существующей социальной группы, необходимой самому государству для эффективного функционирования.

Свобода труда в современное время во многом пошатнула наследственность занятия одним и тем же делом. Но отменяет ли свобода выбора труда социальное разделение по социально-профессиональным группам? Можно ли на этом разделении строить социальный строй самого государства? Это требует доказательства.

Либералы утверждают, что «разделение народонаселения по занятиям существует, но, при свободе труда, занятие остается частным делом, которое не дает людям ни корпоративной связи, ни политических прав»7.

Так ли это на самом деле? Или это просто удобно демократическому государству, которое хочет иметь перед собой атомизированного гражданина, «избирательная воля» которого инфильтрируется партиями, угодными общественному строю?

Утверждают, что профессионально-корпоративное представительство не имеет общего интереса и видит только свой узко-групповой интерес, что далеко от понимания общенациональных, государственных задач. Но ведь то же самое, только в более резкой форме можно сказать и о партийном представительстве. Партийные интересы, как правило, не только различны, но и противоположны до крайности. Партия всегда есть частное дело, а партийное представительство — представительство также частных интересов, только выраженных в политических требованиях. Партийное начало — вещь в себе, зачастую настолько антагонистичное обществу в целом, что способно целенаправленно и осознанно стремиться к уничтожению самого государства. Поэтому, если вместо развития со стороны государства социального партнерства, социальной солидарности, пустить на самотек отношения между социальными группами, то, конечно, они замкнутся на отстаивании узко-корпоративных интересов. Но государство, не проникнутое либеральными или даже либертарианскими идеями, способно быть главным действующим лицом в социальной политике и тем самым дать свое место каждому профессионально-корпоративному интересу, налагая на корпорации государственные обязанности и предоставляя за их выполнение государственные права.

Может ли профессионально-корпоративный интерес стремиться к уничтожению общества, в котором он только и может реализовывать свой частный интерес? По-видимому, интересы социально-профессиональные не могут в силу своей природы (не способной оторваться от целого общества) осознанно желать уничтожения самого общества. Таким образом, если рассуждать о том, что опаснее, — партийные или профессиональные интересы, то можно сказать, что вторые менее склонны воспламеняться отвлеченно-теоретическими идеями, способными радикально уничтожить само общество.

Партии, как политические группы граждан, создаются для захвата политической власти в государстве. Может ли у социально-профессиональных групп быть такое же стремление? Наверное, оно возможно в таких сферах, как банковское сообщество, которое может получить ориентацию на глобалистские процессы и повредить национальному государству. Но это исключение, а не правило, и другие социальные группы в отстаивании своих интересов все же перевесят в своем влиянии влияние одной-единственной группы. Тем более что представительство социально-профессиональных групп есть определенная обязанность, служба, на которую государством призваны эти общественные силы. И они отвечают перед государством своей службой и могут понести определенные поражения в своих правах в случае невыполнения своих обязанностей.

Действительно, частный и государственно-общественный интересы во многом противоположны. Но в русской психологии они часто были едины в силу специфичности русской истории, требовавшей постоянной защиты общества, почти всегда уводившей частный интерес на второй план и даже соединявшей его с государственным, как более правильно было бы сказать. Такое соединение способствовало выработке особого построения самого общества, практически постоянно отстаивавшего государственные, общественные интересы, подавляя личные.

Общенациональное процветание как цель государства

Строение социальное всегда основано на одновременном действии сил объединяющих и разъединяющих, на борьбе социальных слоев за свои интересы и одновременной солидарности во имя достижения общих для всех интересов. И только блюдя общий интерес, кооперируя все социальные группы, государство способно сглаживать антагонизмы в обществе.

Задача государства состоит вовсе не в представлении интересов экономически сильных или, напротив, интересов численного большинства в обществе. Социальный мир государства столь многообразен, что необходимо учитывать «сотни разных оттенков меньшинства и большинства». Органом же, объединяющим все эти социальные силы, может быть только Верховная власть в государстве, которая не заботится о количественных составляющих этих групп, а только об их государственной важности, необходимости для общества, видя перед собой главнейшую цель государственного общежития — общенациональное процветание.

Общенациональное процветание напрямую зависит также и от принципа господствующего положения державного русского народа в русском государстве. Русское национальное большинство не может сегодня конвертировать свое количественное превосходство во властные преимущества в силу того, что в России господствует идея о вненациональной «общегражданской» равноудаленности государства от всех наций, исповедуя тем самым странно препарированный принцип либерального интернационализма.

Но Российская Федерация, коль скоро она декларирует правовое преемство с исторической Россией, должно законодательно закрепить и свое особое преемственное отношение с русской нацией, вклад которой в строительство этого государства не идет ни в какое сравнение со всеми совокупными вложениями других населяющих Россию народов. Русские практически незаменимы в нашем государстве как нация, на жертвах, усилиях и работе которой второе тысячелетие держится Россия, и в силу этого положения в нашем обществе русской нации должен быть законодательно и фактически определен особый державный статус. Статус, который бы предполагал особое, внимательное отношение государства к развитию и охранению гегемонии русского народа как главной силы в нашем обществе.

Необходимо не только охранить интересы русского народа, но и предоставить право свободно реализовать их как внутри, так и вовне нашего государства. Россия должна развиваться и организовываться по-русски, тогда и творческие силы русского народа будут органично развиваться, не находясь в постоянной сдавленности и ущемленности, как это происходит сегодня. Развитие сил русской нации нужно самому государству в силу того, что никто, кроме русских, не в состоянии полноценно соответствовать масштабу задач российского государства.

Попытки равноценно опираться на все нации, населяющие Россию, в XX столетии уже привели к вызреванию всевозможных этнических и идеологических сепаратизмов, что и повлекло развал Большой России. Недавняя история Российской Федерации наглядно подтвердила устойчивую склонность некоторых национальностей к антироссийской деятельности, или, говоря другими словами, современная нам жизнь показала неравноценность гражданских добродетелей у разных наций с точки зрения верности России. В связи с этим необходим пересмотр отношения государства к объему дарования политических прав разным национальностям.

В принципе, политические права должны быть равны и одинаковы, но для практики, по которой осуществление этих политических прав должно сообразовываться с подготовленностью человека к выполнению обязанностей, возлагаемых на него, такое положение вещей далеко не всегда оправдано. Необходима разработка системы цензов — временных, нравственных, мировоззренческих и т. д., чтобы политическими правами могли пользоваться в идеале лишь достойные и законопослушные граждане.

Такого рода радикальные перемены возможны только при сильной персонифицированной власти, которая должна опираться на нуждающиеся в государственном порядке социальные слои русской нации. Причем опора должна быть сугубо на те прочные социальные элементы, которым нужна русская государственность для их спокойного труда и внутренней жизни. Власть верховная должна иметь возможность действовать во имя государственного блага, в случае надобности и не обращая внимание на писаный закон, если он не способен доставить необходимый для государства положительный результат. В силу этого единоличная власть представляется наиболее способной и эффективной в деле традиционалистской модернизации Российской Федерации в Православную Империю будущего.



ПРИМЕЧАНИЯ:
1 Впрочем, для России цивилизационные противостояния — это повседневная рутина русской истории.
2 Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. М., 1905. С. 527.
3 Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. М., 1992. С. 530.
4 Маевский В.А. Революционер-монархист. Памяти Льва Тихомирова. Новый Сад, 1934. С. 61.
5 Чичерин Б.Н. О народном представительстве. М., 1899. С. 160.
6 Шванебах П.Х. О народном представительстве. Киев, 1909. С. 29−30.
7 Чичерин Б.Н. О народном представительстве. М., 1899. С. 164.

http://rusk.ru/st.php?idar=103684

  Ваше мнение  
 
Автор: *
Email: *
Сообщение: *
Антиспам: *   
  * — Поля обязательны для заполнения.  Разрешенные теги: [b], [i], [u], [q], [url], [email]. (Пример)
  Сообщения публикуются только после проверки и могут быть изменены или удалены.
( Недопустима хула на Церковь, брань и грубость, а также реплики, не имеющие отношения к обсуждаемой теме )
Обсуждение публикации  


Rambler's Top100 Каталог Православное Христианство.Ру Рейтинг@Mail.ru