Русская линия
Аргументы и факты Полина Макарова03.06.2004 

С улыбкой на лице и судном в руках

ДЛЯ одних милосердие — это положить копеечку в руку попрошайке или накормить бездомную кошку. Для других его не существует, потому что мир вокруг жесток и разумнее жить по принципу «Человек человеку — волк». Для сестер милосердия Натальи АФОНИНОЙ и Елены ШИЧКОВОЙ это работа в женском неврологическом отделении Первой градской больницы г. Москвы. Таких девушек готовит Cвято-Димитриевское училище сестер милосердия, открытое в 1990 году при больнице (беседу с протоиереем Аркадием Шатовым, духовником Свято-Димитриевской общины сестер милосердия, читайте в ближайших номерах «АиФ»). Единственное, что на первый взгляд отличает Наташу и Лену от обычных медсестер Первой градской, — это улыбка. Не казенная и вымученная, а по-настоящему приветливая. Столь непривычная для такого грустного места…

Особый подход
ПОКА Лена помогает мне переодеться в белый халат и косынку — форму сестры милосердия, Наташа напутствует: «Бабушки у нас после инсульта, многие парализованы, есть и буйные. Ты не бойся: начнут драться — сразу меня зови. У меня к ним особый подход есть». Наташе 25 лет, а на вид не дашь больше 18. Служит в больнице она уже четвертый год. Глядя на ее худенькую спинку с выпирающими лопатками, сложно представить, что девушка способна справиться с кем-то, кто сильнее ребенка.

В палате четыре кровати, звенящая тишина и неистребимый запах хлорки. Над каждой из коек — имя больной и лик Божьей Матери. «Доброе утро, бабулечки», — произносит Наташа, но ответа не получает: большинство пациенток парализовано.

Пока я в нерешительности мнусь с полотенцем в руках у изголовья кровати, Наташа приподнимает одеяло первой пациентки, и моему взгляду открывается страшная картина: сморщенное старческое тело, усохшее почти до размеров ребенка, лежащие мертвыми плетьми руки и ноги, разметавшиеся по подушке редкие волосы. Бьющий в нос запах лекарств, человеческих выделений и гниющей плоти заставляет меня отпрянуть от кровати.

«Сейчас мы вас помоем, Зинаида Ивановна», — как ни в чем не бывало произносит Наташа и ловким движением рук переворачивает больную на бок, чтобы снять с нее испачканное белье. На лице девушки ни тени отвращения. «Неужели к этому можно привыкнуть?» — спрашиваю я, стараясь смотреть в пол, а не на пациентку. «Можно, но делать этого ни в коем случае нельзя. Иначе легко стать равнодушной к чужому горю. Ощущение, с которым ты первый раз подошел к больному — трепет, благоговение, боль и радость, — не должно стираться».

Из оцепенения меня выводит голос Лены: «Мы заняты с Зинаидой Ивановной, ты начинай умывать остальных». Пока я протираю влажным полотенцем лицо и руки одной из женщин, она продолжает лежать с закрытыми глазами. Ничто не выдает того, что пациентка понимает смысл происходящего. Закончив процедуру, перемещаюсь к другой кровати, и тогда едва слышный голос произносит мне в спину: «Спасибо, что хоть пыль с меня смахнули. А то лежу тут, как труп, а Боженька никак не дает мне умереть».

В глаза смерти
САМОЕ трудное — это посмотреть им в глаза. Остановившиеся и бесцветные, они кричат такой мукой, что пересилить себя и не разрыдаться почти невозможно. Я вглядываюсь в спокойное и ласковое лицо Наташи и никак не могу понять, как же ей удается не только сдерживать слезы, но и умудряться говорить с больными.

«Ну потерпи, бабулечка», — приговаривает она, смазывая высохшие ноги и спину старушки кремом. Женщина стонет — каждое движение причиняет ей нестерпимую боль, поэтому Наташа бережно перекладывает ее, удерживая беспомощно болтающуюся голову свободной рукой. «Порой не знаешь, — вздыхает она, — пользу ты им приносишь или страдание. Сделаешь больно, а про себя знаешь, что ты не пациента обидел, а самого Христа». «Неужели их дети или родные совсем о них не заботятся?» — интересуюсь я. «Если нужно что-то из еды, лекарств, конечно, помогают. А выносить судна никто из них не станет».

Идем в туалет: «Смотри, сюда будешь выливать грязные судна», — показывает на старое биде, где в мутной жиже плавают куски хлеба. Наташа выгребает хлеб рукой, открывает окно и бросает его птицам. В форточку врываются свежесть дождя, запах мокрой листвы и совсем другой, счастливой жизни. Я делаю глубокий вдох. Окно закрывается, мы возвращаемся туда, где сейчас больше всего нужны.

Система милосердия

ТАМАРА Константиновна в палате считается «буйной»: на каждое прикосновение реагирует криком. «Когда женщин в таком состоянии беспокоят, им кажется, что кто-то к ним пристает с грязными намерениями, вот они и защищаются», — поясняет Наташа. Пока я расчесываю легкие, как перышки, седые волосы старушки, она сокрушается: «Я лежу, а муж мой небось гуляет… А я здесь даже по-большому сходить не могу».

Причесанная и умытая Тамара Константиновна улыбается беззубым ртом и произносит: «Спасибо, сестричка. Врачи скоро придут, а я, как невеста, красивая. Вот бы мне еще и ногти постричь, а то царапаются сильно… Недавно приходила дочка моя, я ее попросила, так она говорит: „Неудобно мне“. Неудобно в карман чужому залезть, а не родной матери ногти постричь». Лена, ни слова не говоря, достает из тумбочки ножницы и принимается за дело.

Каждый, кто хоть раз бывал в больнице, знает: за «особенное» отношение нужно платить. «Помню один случай, — улыбается Наташа, — лежала у нас мама крупного бизнесмена. Мужчина ко мне подошел в коридоре, стал доллары предлагать. Я, разумеется, отказалась. Так и ушел он растерянный. Говорит, мол, я вкалываю, как лошадь, потому что мне за это платят, а ты-то зачем? Одним словом, не понял нашей системы».

Для больного прием пищи — еще одна пытка. Увидев тарелку с супом, Тамара Константиновна принимается кричать: «Не надо кушать! Умру от голода… и то хорошо». Девушка ласково гладит старушку по редким волосам, и та перестает сопротивляться: цедит суп из стакана через трубочку и послушно жует покрошенный кусочками хлеб.

Запах работы
К ТРЕМ часам дня мне кажется, что прошла целая вечность. Сестры приглашают на обед. Есть хочется ужасно, но перед глазами совсем некстати всплывают грязные судна и подгузники. К горлу подступает комок. «А мы уже привыкли, — говорит Наташа. — Прямо за столом иногда обсуждаем, кто покакал, кто пописал. Иногда чашку подносишь к губам, а от пальцев запах. Хотя и моем руки тщательно». Только начинаем обедать, приходит Лена с известиями: «Там Иванову вырвало. И Семеновой помощь нужна».

…Бабушка лежит тихо-тихо и смотрит на нас детскими глазами. Я стараюсь ей улыбнуться, но получается не очень. Держу ее за худое бедро, Наташа обрабатывает пролежни. Запах такой, что мне с трудом удается подавить рвотный спазм. Осторожно оглядываюсь — не заметил ли кто из больных.

Входит санитарка, смотрит на спину Семеновой и охает. В человеческом теле дыра до самой кости — будто кто-то выгрыз кусок мяса. Наташа вспоминает: «Я когда на практике первый раз такое увидела, в обморок упала. В тот день по дороге домой я заехала в церковь и молилась о том, чтобы Господь помог мне преодолеть этот страх».

Пока я ходила за горячей водой (в больнице плановое отключение), на мою голову обрушился шквал вопросов и требований. Одна бабуля просила молока. Другая сварливо требовала заведующую. «Где же ты, Наташа?!» — бормотала я и неслась с вытаращенными глазами по больничному коридору… прямо в руки родственникам-посетителям. Они настоятельно просили: срочно перестелить простыню, поменять подгузник, что-то объяснить про страховой полис и т. д. «Да, опыта у вас столько же, как и у нас», — вздыхали родственники. «Я первый день работаю!» — оправдывалась я. С появлением Наташи мгновенно находится молоко, меняется белье, и даже заведующая пациентке уже не нужна. «Надо же, какая вредная больная вам попалась», — сочувствую я. «Что ты! Они не вредные — они как дети».

Честно признаюсь, до конца дня я не выдержала. Ныла спина, гудели ноги, голова была пустой, как барабан. Я вышла в больничный двор. Дождь перестал стучать по старому крыльцу храма, солнечные блики тонули в лужах. До конца работы сестер оставалось еще два часа, а через несколько дней они снова вернутся к своим двадцати бабушкам. Почему я едва вытерпела один день, а девушки работают в больнице уже несколько лет? Как выдерживают? Этот вопрос не дает мне покоя. Единственное, что ответила на это сама Наташа: «С Божьей помощью». И улыбнулась по-особенному, как умеет только она.

Фамилии больных изменены.

N 22 (1231) от 2 июня 2004 г.


Rambler's Top100 Каталог Православное Христианство.Ру Рейтинг@Mail.ru