Русская линия
Православие.RuАрхимандрит Марк (Быстриков)07.10.2020 

О романтике монашества и уроках старца Нафанаила
Несвятые святые — наши дни

Двенадцать лет архимандрит Марк (Быстриков) был помощником всем известного старца Псково-Печерской обители отца Нафанаила (Поспелова). С момента его кончины и по сей день отец Марк несет послушание казначея Псково-Печерского монастыря. О том, как и почему в безбожные 1970-е молодые люди приходили к вере и выбирали монашеский путь, об уроках отца Нафанаила — его рассказ.

Архимандрит Марк (Быстриков)

Архимандрит Марк (Быстриков)

О приходе к вере

Всё наше детство проходило под красным знаменем, под красной звездой. Октябрята, пионеры, комсомольцы. такая просто массированная пропаганда. Совершенно безбожная. Какая-то пустыня. И это накладывало отпечаток на всю нашу жизнь, на наших детей.

Пророк Амос говорил: пошлю на вас не голод хлеба и не жажду воды, а голод слышания слова Божия (ср.: Ам. 8: 11). И мы, детьми приняв благодать святаго Крещения, поначалу её как-то чувствовали, но потом она стала понемножечку угасать, уходить, потому что в храм мы не ходили, не исповедовались, не причащались. А душа-то наша истаивала от этого голода по благодати Божией, она как бы нас оставляла, ведь слово Божие, богопознание откуда было взять, если не было проповедующего. О Боге ничего никто не говорил. Этот голод я всегда подспудно ощущал. Я уважал или благоговел перед теми людьми старшего поколения, старой закалки, которые получили в семье хорошее религиозное воспитание, у которых были отцы священники, как отец Нафанаил.

Он с кровью впитал в себя вот этот вот религиозный дух, который в нас уничтожили, вытравили буквально за какие-то десятилетия. Конечно, где-то он подспудно всё-таки сохранялся. Я вспоминаю батюшку, вспоминаю, как он рассказывал нам, что с 6 лет уже с выносной свечой выходил на малый вход. У него отец был священник. Представляете, какое благоговение, какой страх Божий впитал он с юных лет?! И, пришедши в монастырь, он этот благодатный груз принёс с собой. А мы, пришедши в монастырь, принесли все свои студенческие замашки, вольности, любовь к музыке, развлечениям, хиппарство и всё такое.

Я, в общем-то, пришёл из безбожного времени в монастырь с его устоявшимся укладом, и мне было довольно-таки нелегко и необычно. Но я забегаю немножко вперед.

Меня крестили, конечно, в детстве, но годы шли, слова Божия я не знал, в церковь не ходил. Но потом, по мере возрастания, со мной случилась некая напасть, которая подвигла моих родителей привлечь меня к Церкви.

Знаете, все маленькие боятся темноты. Я сейчас говорю детишкам: «А чего бояться? Ты же с Богом! Читай „Отче наш“, 90-й псалом..» А я страх как боялся темноты, тёмная комната для меня была чем-то ужасным. Меня страх просто сковывал. Во сне маленький какой-то гномик меня прямо выгоняет из комнаты, меня страх сковывает, все шкафы танцуют, как бегемоты, как крокодилы. И я не могу ничего сказать во сне. И вот всё боюсь и боюсь. Ну, когда маленький боится, это понятно, но я вырос, мне уже 12−13 лет. Я уже стал бояться днём, меня что-то из комнаты выгоняет. Вижу, за занавеской что-то там такое. «Ну, — думаю, — у меня крыша, что ли, поехала?» Я просто не мог уже отдыхать — так боялся темноты. Ну и что делать-то?

Родители к врачам с такими вопросами не пошли. Знаете, в то советское время были бабули благочестивые, были везде, в каждом подъезде. И у нас такая была, баба Лина. её все боялись, кстати. Она добрая была, но как увидит нас, комсомольцев, то как заорет во весь голос: «Ах, анчихристы!» — антихристы, значит. Не боялась ничего. И вот она сказала родителям: надо в храм идти, исповедаться и причаститься. И эта бабуля благочестивая, бывало, придёт с помазывания, на лобике у неё елей, так она меня этим елеем и помажет. Стал я в храм приходить. И меня страх стал отпускать. Реально чувство было, как будто у меня внутри солнышко засветилось.

Для взрослого-то человека ну что такого: боялся, потом перестал бояться, просто ситуация изменилась. Но для меня, ребенка, это было просто как гром среди ясного неба! Я стал жить нормальной жизнью! Этот страх жуткий, которые полностью подавлял и вообще не давал мне жить никакой полноценной жизнью, потихонечку уходил. А солнышко воссияло и в душе, и везде. Я ожил. Для меня это было знамение Божие, такое, что я просто уверовал. Уверовал через, с одной стороны, благодатные Таинства Исповеди и Причащения, но было ещё и другое. Отец всё-таки хранил Библию своей бабули, старую такую, хотя потом отошёл от Церкви, от веры в Бога. И я это Евангелие просто взахлеб стал читать.

И был потрясён! Сын Божий, воскресение. А боязнь смерти? Страх темноты — это же подспудно — страх смерти. Безысходность, абсолютный тупой такой мрак, за которым ничего нет. Я мертвецов боялся, и если похороны, то для меня это был стресс. И вот этот страх ушёл. И что интересно: я любил читать фантастику, Белов и другие, увлекался этим, а когда почитал Евангелие. Господи, это же лучше всякой фантастики! Уж какие чудеса, что Господь творил!

Так потихонечку, потихонечку, уже будучи в восьмом классе, я стал ходить в храм, стал верующим человеком и стал воцерковляться с помощью нашей благочестивой бабули. Добрая память бабе Лине!

А мой восьмой класс — это 1978 год. Мне было довольно-таки страшно, я всё-таки был трусоват. Во-первых, если бы кто-то стуканул на меня, заложил, что я хожу в храм, мне грозило бы многое. Я был не готов к мученичеству, просто трусишка был. Едешь, бывало, на троллейбусе в храм, дрожишь, боишься, что кто-нибудь увидит, куда ты едешь; потом идёшь к храму, смотришь, нет ли кого. А как придёшь в храм, встанешь у Казанской иконы Божией Матери — все сразу отпускает, хорошо так, легко!

Для меня это был такой подвиг маленький — заставить себя прийти в храм через эти вот тернии и волчцы всех взглядов перекрестных и всех страхов бесовских, что тебя увидят и потом на ковер куда-то вызовут. И я каждый раз шёл, преодолевая этот страх, а потом в храме-то — так уже тихо-спокойно.

И что меня поражало: из молодёжи вообще никого не было. Я, один-два человека — а город громадный, миллионный!

И представляете, я с 1978 года ходил в храм, отучился в школе, отучился в университете — и за всё это время я ни разу — ни разу! — не поговорил со священником. Все боялись. Только перед уходом в монастырь поговорил.

Вот страх какой был. Кто-то скажет: выдумки это всё, ничего этакого не было. Но ведь как было. В храме-то ты, молодой, — стоишь, и тебя сразу заметно, видно, что ты парень 14−15 лет. Но батюшка к тебе подойти не может: беседовать с молодёжью, с детьми тогда не разрешалось. Если будешь говорить, если, не дай Бог, ребёнок с батюшкой куда-то пойдет — всё, сразу стукнет кто-нибудь, и батюшку сразу могут с регистрации снять. Я, уже будучи студентом, пришёл брать благословение у схиархимандрита Алипия — он сейчас архиепископ Алипий на Украине, а тогда был архимандрит Алипий, нашего Покровского храма настоятель, и он меня просил — а я уже юноша, мне 25 лет: «Только никому не говори, что ко мне приходил, не надо». Боялись.

Я это к чему рассказываю. Я черпал знания о церковной жизни, о литургике, о богослужении из разных источников, которые мне приходилось где-то как-то доставать. Но всё отрывками. Например, я долгое время не знал, что надо перед Литургией ходить на всенощную — на вечернюю службу, что она есть вообще, что есть елеопомазание. Господи, какое дремучее невежество было! Единственное, что мы знали, — после 12 ночи нельзя кушать. Только водички попить. И то: ой, Господи, забыл и воды попил в час! Всё, козни бесовские, причащаться нельзя! Даже мысли не было спросить как и что, сказать: батюшка, простите меня. Причащаться — только на пустой желудок. Что читать Правила ко Святому Причащению надо, я тоже не знал. Покушаешь, телевизор посмотришь. Потом идёшь на исповедь и ко Причастию — и всё. Тем более что общая исповедь была. Покроют епитрахилью, разрешительную молитву прочитают. Конвейер такой. Батюшка стоит, конвейер идёт. Не было ни собеседования, ни называния грехов.

Помнится с 15 лет, был у меня, так сказать, романтический настрой такой. Это мы начитались книг. Мы уже начинали читать. Слава Богу, были книги в самиздатовском варианте, полуфотографически напечатанные. Они стоили очень дорого — 30−50 рублей. По-моему, молитвослов мы купили за 30 рублей. Притом что зарплата была у родителей 80 рублей. Представляете? Библия 300 рублей вообще стоила. Но мы копили. Мы читали «Невидимую брань», авву Дорофея. Представляете? «Лествицу» я прочитал в то время — как-то нашел её. Это книги очень возвышенные. Они в юношеской душе вызывают идеализм. Не у всех, но меня это тронуло. Я думал: о-о! монашеская жизнь, девство, целомудрие. Я находился на романтической волне всё время. Хотя были разные искушения. Но нас Господь хранил.

И на такой романтической волне мы подошли к тому времени, когда надо было принимать решение — в брак вступать или оставаться безбрачным. Хотя я для себя это решение уже принял. У меня был настрой прямо даже с 15 лет. Мне, как только стал я ходить в храм, радикализм монашеской жизни пришёлся по душе. Это тоже «безумству храбрых поём мы славу». Если бы знали, какие скорби ждут монаха, если бы Господь это открыл, то никто не пошёл бы в монастырь! Так часто говорят, бывает. Бог, видимо, попустил сохранить мне идеальный настрой. И я потихонечку пришёл тогда к отцу Алипию, настоятелю храма Покровского в Воронеже, и говорю:

— Батюшка, не хочу в брак вступать, хочу в монастырь пойти.

— Иди в Троице-Сергиеву Лавру, в семинарию поступать, — отвечает он.

— Батюшка, я так устал учиться: 10 лет в школе, 5 лет в университете, 3 года учителем. А есть какой-то просто монастырь?

— Нет. У нас вообще монастырей нет.

А я-то думал, что есть старцы, подвижники где-то. Начитался. А где?

— Единственный монастырь, куда можно пойти, не получая образования, это Псково-Печерский, — говорит отец Алипий. — В Печорах.

Представляете, тогда ничего не было! Это 1985−1987 годы.

— Я тогда туда и пойду, чтобы мне отдохнуть от умственной нагрузки, — отвечаю.

Псково-Печерский монастырь

Псково-Печерский монастырь

Отец Алипий меня благословил, написал письмецо отцу Иоанну. Наш батюшка знал отца Иоанна (Крестьянкина).

И вот я пришёл в монастырь. Захожу в Михайловский храм: монахи стоят, как свечки. Просто стоят и не двигаются. Я думаю: «Ничего себе!»

Сейчас я привык, стоишь и стоишь. А тогда как гром среди ясного неба. Это предстояние! Стоят такие чёрные. Я их со спины вижу. У меня сразу мороз по коже. Это так подействовало на меня, такая вот мелочь. Сейчас этого внутри уже не чувствуешь, как тогда.

Меня отец Евлампий — у него глаза та-а-кие, вид просто ангельский — спрашивает.

Я говорю:

— В монастырь пришёл.

А он:

— У тебя паспорт есть, прописка есть?

Я говорю:

— Нет, я выписался в надежде, что.

— О-о, нет. Тебя никто без прописки не пустит.

Если бы у меня было рассуждение, я бы сказал так: «Хорошо, отец! Пойду-ка я к благочинному отцу Иринею, объясню ему всё..»

А у меня первое прелестно-идеальное такое состояние: вот мне сказал монах — и все, ведь он же святой, я его должен послушать. И я разворачиваюсь и уезжаю, как дурак, простите за это выражение, прописываться опять, чтобы приехать с пропиской, чтобы потом снова выписаться и прописаться. На фоне этого депрессняка, тяготы, которая меня душила внутри, я опять еду домой, выслушиваю нотации моей мамаши, прописываюсь. И во второй раз приезжаю. Попал к отцу Иринею. Благодушный, добрейший человек. Думаю про себя: «Господи, и зачем я голову себе морочил, себя мучил! Целый месяц, пока выписывался-прописывался. Пришёл бы сразу к нему..»

А отец Евлампий своеобразный был. Можно было его послушать, а пойти сразу к отцу Иринею. В общем, он меня сразу в монастырь принял.

У меня груз с души сразу спал. Я стал трудиться в обители на послушании, сначала общем, потом пошёл в келарию, посуду мыли. Кстати, пока я эти три месяца трудился, я так себя ухандокал, просто убил. Я бегал, был крепко физически развит, но я себя неразумно вёл на послушании: с 7 часов, а то и с 6 на кухне, потом без всякого перерыва, без всякого отдыха стоял на всех службах. Я уже просто падал, сознание стал терять. И меня благовременно перевели в келейники к отцу Павлу, архимандриту, который тогда уже был настоятелем, — у него я немножко отдохнул. Иначе и не знаю, чем бы всё это закончилось. Но я там отдохнул. Хотя там свои, конечно, искушения от многолюдства и от всего были. Но уже не было такого труда. И я уже, как бы сказать, по воле послушания был вынужден иногда на службы не ходить: когда какие-то приёмы были, ещё что-то.

Об отце Нафанаиле

Архимандрит Нафанаил (Поспелов)

Архимандрит Нафанаил (Поспелов)

И вот стал я трудничать. Потом отец Павел облачил меня в подрясник. И я постепенно-потихонечку, после того как немножко келарю помогал, попал в помощники к отцу Нафанаилу. Я когда трудничал, послушания какие-то исполнял, и как-то смотрю на лавку около Успенского храма и думаю: ну, туда-то я точно не попаду. И через какое-то время попал прямо туда.

Подзывает меня отец Павел, архимандрит:

— Мы хотим тебе дать ответственное послушание.

А у меня мысль:

— Наверно, отцу Нафанаилу помогать.

— Точно! А как ты узнал?..

Не знаю, просто такая мысль пришла.

Я тогда уже был иеродиаконом.

Что интересно, старец Симеон предсказал: отец Нафанаил умрет в 70 лет. В 1990 году ему как раз 70 лет исполнялось, он 1920 года. На Рождество он просто упал, рухнул. Все забегали: что мы будем делать без отца Нафанаила?! он и туда ходил, и туда, он и в администрацию в Пскове — у него там знакомые, и в банк, и с документами. Надо срочно помощника молодого. Умрёт, что будем делать? Меня и поставили ему помогать.

А он, что интересно, после 1990 года ещё 12 лет и даже больше прожил — не сбылось прорицание старца Симеона. Думаю, отец Симеон, это милость Божия, что ваше прорицание не сбылось, потому что что бы я делал, если бы не прошел 12-летнюю школу казначейства у старца Нафанаила. 12 лет бок о бок с «вредным» казначеем. Он был действительно строгий. И мне пришлось его «армейскую школу» пройти. Его отец так воспитывал в благочестии крайнем, суровом.

Отец Нафанаил, слава Богу, здравствовал и трудился до последнего своего вздоха, до последнего момента: он последнее платёжное поручение лежа подписывал. Одна из его черт — самоотвержение до смерти.

Он трудился, как купленный раб, можно сказать, на своём послушании, чувствовал гиперответственность. Он перфекционист, как бы сейчас назвали его. Его, может быть, это добивало в каком-то отношении. Он не мог себе поблажки сделать или где-то чуть-чуть слабину дать. Совесть была обостренная: надо сделать. Вот он медальончики Матери Божией, маленькие, софринские, освящает, кладет на поднос 1000 или 500 и каждый переворачивает ликом кверху. Крестов ещё 5000. «Ну, кресты мы, отец Марк, не будем переворачивать, мы их так освятим..»

Вот такая ответственность была, такая дотошность. И это главная черта, какую я бы у отца Нафанаила подчеркнул: самоотверженность крайняя в несении своего послушания. С креста не сходят — с креста снимают. Этот труд до самого последнего момента он нёс. И меня научил такому же честному, добросовестному, насколько у меня силы позволяют, отношению к делу.

Он казначеем был с 1956 года. И когда экскурсию вели для особого отдела и они узнали, что он так долго казначеем, то говорят: «У нас так долго казначеи не сидят» (он мне сам это рассказывал). А почему не сидят? А ты будь честным, выполняй послушание игумена, не воруй тупо, не присваивай себе деньги, блюди монастырские интересы. Чтобы у тебя совесть была чиста к вещам, как авва Дорофей говорит. И ты будешь всегда в почёте и уважении.

Простая вещь, которая требуется в казначейской службе, — это нестяжание. И он, будучи облечен финансами, сам жил очень скромно. Сошлюсь на отца Тихона (Секретарева): если бы отец Нафанаил жил в IV веке, то он был бы один из величайших подвижников.

Вот деталь: у него даже не было кровати, где бы он спал. Заходит в келью, там приткнулся, там. Переобулся — и как рухнет. Или отдыхает на ходу. «Отец Марк, — говорит, — я могу дня три без сна. Три дня можно, а потом тяжело». Когда он уже засыпал, бывало, в праздник Успения, отец Гавриил говорил: «Отпустите отца Нафанаила, пусть отдохнёт».

Он как таковой не был старцем, я бы осмелился так сказать, в том плане, как мы понимаем старца: старец — духовник. Он духовником не был. Он был старец монашеского делания, монашеского устава, монашеского послушания, монашеского распорядка. Он прекрасно знал своё место. Казначей есть казначей. Духовник есть духовник. Я не могу быть таким, как отец Иоанн, таким, как отец Адриан. У него не было никаких чад: «будь моим духовником» или ещё как-то. Он очень трезво к себе относился. Даже никогда не исповедовал. Да никогда. Не было. Он сам, живя в монастырском русле, знал, что у нас есть прекрасные духовники, к которым всегда можно пойти и свои нужды духовные удовлетворить, всегда можно людей направить к отцу Иоанну, отцу Адриану. И всегда можно было к ним зайти помазаться, и всегда он очень уважал и почитал их мнение.

Пережив все давления советской власти, он настолько сохранил этот уклад, что не мог отогреться теплом этой «перестройки». Он всё подозревал какой-то подвох: власть сменится, у нас всё опять отнимут. И у него подспудно сохранялось это опасение. Хотя много чего повидал, особенно когда были перипетии с отцом Алипием — это целая большая история, «вазелиновое дело», суд в Риге, бесконечные обыски, финансовые проверки, дело «ладана».. Тогда чуть ли не на Лубянку вызывали отца Алипия. Это очень большой пласт. Все воспоминания об этом в принципе есть. А он всё это рассказывал с юмором и улыбаясь немножко. Не говорил: «Ой, как было тяжело, какие мы были мученики, как трудно было». А он всегда с юмором. Я думаю: «Да-а..» А он:

— Отец Марк, это я сейчас с юмором говорю. А тогда было не до смеха. Но Господь нас сохранил. Я боялся? Да, я боялся. Но я исполнил всю волю Божию.

Это он ссылался на Послания апостола Павла. Он прекрасно знал Священное Писание, наизусть знал апостольские послания. Цитировал очень близко к тексту из Священного Писания. Он жил этим. Если что-то говорил, никогда не говорил свои домыслы, всё на основании Писания и святых отцов. Говорил, что если мы что-то домыслим, то это как две лепты убогих вдовиц.

Пожелание молодёжи

Я своим опытом маленьким и опытом отца Нафанаила убедился, что самое главное — это терпение. Тебя довели уже до предела? Потерпи маленечко. И у меня были такие случаи. Потерпи чуть-чуть. Господь не даст искушение больше, чем тебе можно понести. Поэтому все уходы из монастыря, все искушения, помыслы, может быть, даже какие-то болезни — это оттого, что у человека нет терпения. Надо до конца терпеть, как отец Нафанаил. Не быть малодушным. Всё будет хорошо. «Я пришёл в монастырь, и я своей цели достигну. Я останусь здесь в святой обители до конца жизни. Я хочу, чтобы меня похоронили в Печорах..» Всё пройдёт. Не бойтесь. Господь поможет. Враг страхованиями пугает, привидениями, безысходностью, унынием, ещё чем-то. — всё пройдет. Терплю до конца. «Всё нормально», — улыбнулся и пошёл вперёд. Дороги назад нет, только вперёд. Сжав зубы, как наш дорогой старец отец Нафанаил.

https://pravoslavie.ru/134 412.html


Каталог Православное Христианство.Ру Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика
Выкуп авто с пробегом в Уфе тут https://выкуп-авто02.рф.