Русская линия
Русская линия13.05.2019 

Полное жизнеописание святителя Игнатия Кавказского

Аннотация

Перед Вами книга, которая волею человеков почти полтора века пролежала под спудом. Но не в силах человеков что-либо делать без участия воли Божией. Книга содержит полный текст рукописи жития святителя Игнатия (Брянчанинова), епископа Кавказского и Черноморского, составленного его близкими учениками. Жизнеописание святителя было издано в I томе его творений в настолько сокращенном и отредактированном цензурой виде, что настоящее издание — книга совершенно другая. Ныне волей Божией мы получили возможность, прочитав полностью это глубоко назидательное повествование, открыть для себя многие ранее неизвестные черты жизни и духовного облика святителя Игнатия.

Предисловие издателей

Перед Вами книга, которая волею человеков почти полтора века пролежала под спудом. Но не в силах человеков что-либо делать без участия воли Божией. Потому ныне, во время благопотребное, непостижимыми судьбами Господними доселе сокровенная книга является на свет.

Книга содержит полный текст рукописи жития святителя Игнатия (Брянчанинова), епископа Кавказского и Черноморского, составленного его близкими учениками. Жизнеописание святителя было издано в I томе его творений в настолько сокращенном и отредактированном цензурой виде, что настоящее издание — книга совершенно другая. Ныне волей Божией мы получили возможность, прочитав полностью это глубоко назидательное повествование, открыть для себя многие ранее неизвестные черты жизни и духовного облика святителя Игнатия.

Человеческая цензура на основании лжеименного разума сократила все то, что не могла вместить. Это хорошо становится видно при сравнении того, что было в житии изначально и что осталось. Были сокращены даже некоторые эпизоды детских лет святителя, не говоря уже о непростых моментах его взаимоотношений с оптинскими старцами и некоторыми известными иерархами, например, святителем Московским Филаретом (Дроздовым). Деятельность же епископа Игнатия на Кавказской кафедре настолько не вмещалась в понятия цензоров, что эти назидательнейшие в духовном и историческом отношении главы были выброшены целиком.

Личность святителя Игнатия оказалась настолько неординарной, что никак не могла вписаться в современную ему эпоху. Проще оказалось сократить все самое яркое в его характере, вычеркнуть из жития все то, что не соответствовало понятиям «человеков в футлярах», заботившихся о том, «как бы чего не вышло» (А. П. Чехов). Таким образом, изданное житие оказалось сокращенным по сравнению с рукописью в несколько раз! На бумаге остался выхолощенный, лубочный образ святителя. Но даже там, где осталось лишь «дозволенное цензурой», образ святителя удивляет, поражает, покоряет всякого, соприкоснувшегося с ним, как покоряет и само его слово.

Святитель Игнатий не был воспитан в семинарской бурсе в духе мертвящей схоластики, как он сам говорит о себе: «Об епархии думать мне невозможно. по отдельному совершенно характеру от всех архиереев. Они — воспитанники Академий, а я — воспитанник монастыря, следовательно, персона решительно отсталая, нисколько не подходящая к целому составу».1 Слово святителя — его живой опыт. Это крестное слово реет как победоносное знамя на поле битвы со страстями, собирая под своей живоносной сенью сонмы ищущих спасения. Это живое слово острее всякого меча обоюдоострого: оно проникает до разделения души и духа, составов и мозгов, и судит помышления и намерения сердечные(Евр. 4; 12). Его не вмещают, не могут вместить сыны века сего.

В XIX веке тщательно цензурировались, вымарывались, подчищались даже тексты святых отцов Православной Церкви, которые писались много веков назад. Везде выискивалась крамола. Из переписки святителя Игнатия с Оптинскими старцами2 известно, сколько трудов нужно было положить, чтобы какой-либо перевод святоотеческой книги или житие подвижника благочестия увидели свет, хотя бы и в сильно отцензурированном и сокращенном виде. Годами рукопись передавалась от инстанции к инстанции, от одного бюрократа к другому. Везде боялись взять на себя ответственность за публикацию. Рукописи пылились годами, многое пропало безвозвратно.

Святитель Игнатий пишет о книге писем Георгия, Затворника Задонского, которую предполагалось представить на конференцию Академии на получение Демидовской премии: «Если же Вам угодно знать мое мнение о том, может ли книга писем святого Затворника получить премию, то Вам говорю мое мнение: не может, имея значительное достоинство духовное и не имея плотского, ибо письма произнесены благодатию, не имея благоустройства человеческого слова. Слово же благодатное не может быть познано плотским человеком, который зрит только на внешность слова, и если сие внешнее слово не имеет внешнего устройства, то он всему ругается: юродство бо ему есть».3 Многие книги были изданы только благодаря вмешательству самого святителя Игнатия и других просвещенных иерархов, которые понимали значение святоотеческого слова. Святые отцы издавались вопреки цензуре, с невероятными трудностями. Творения самого свт. Игнатия были запрещены к изданию (см. настоящее издание, с. 166).

С тех пор минуло много лет. Тяжкие очистительные бури пронеслись над нашим Отечеством. Ныне мы живем совсем в другой стране. Но, как писал святитель Игнатий, «Будущее России — в руках Божественного Промысла.. России предназначено огромное значение».4 Сегодняшняя Россия отличается очень во многом, почти во всем, от России времен святителя Игнатия. Многое ушло безвозвратно. Многое, но не все. Не надо предаваться печали о той «России, которую мы потеряли». В огненных испытаниях приобретено большее. Прежде всего, сонмы новомучеников и исповедников Российских — тысячи тысяч новых святых молитвенников за Русь. За ними придут другие. Возможно, среди них будут те, кто сегодня самоотверженно возрождает святые храмы, восстанавливает обители. Прежняя Святая Русь, сегодняшняя и будущая Россия скованы, как звенья единой неразрывной златой цепи, сонмами святых. Нас и наших предков объединяют прежде всего духовные идеалы. И пока это будут идеалы Евангелия и Православия, мы останемся тем же русским народом, не столько теряющим в испытаниях и оскудевающим, сколько приобретающим и обогащающимся.

Одно из прекраснейших звеньев этой златой цепи русской святости — святитель Игнатий Ставропольский. Этот святой — величайший дар Божий России и Русской Церкви, в особенности же — российскому монашеству. Он не был понят и по достоинству оценен современниками. Время же, этот лучший судья, показало величие святителя, его мудрость, прозорливость, дар глубочайшего пророчества, простиравшегося вперед на многие века. Значение личности и письменных творений святителя Игнатия раскрывается не сразу, постепенно понимается его потомками. Вероятно, и ныне святитель еще не раскрыт и не понят до конца.

Некогда один из современников святителя Василия Великого сказал: «Если где-то встретишь изречение святого Василия и тебе будет негде его записать, запиши на своей одежде». С полным правом то же можно сказать о святителе Игнатии. Не будет никакого преувеличения, если мы назовем его Василием Великим нашего времени. После святителя Игнатия не было в нашей Церкви ни одного святого, который оказал бы такое влияние на судьбы монашества, Церкви, Православия, а значит и России в целом, т. к. Россия — это прежде всего ее Церковь.

Книги святителя Игнатия — это не только духовные, аскетические писания. Святитель — величайший художник слова, соединивший в себе лучшие черты великой русской литературы, блестящее светское образование и святость жизни, доставившую ему обширнейшие духовные познания. Слову святителя Игнатия присуща тонкая высокая поэзия. Одновременно он аскет, художник и философ. Ныне в возрождающейся России книги святителя Игнатия занимают достойное место в лучших библиотеках страны. Придет время, и они будут изучаться в учебных заведениях наряду с произведениями великих русских классиков.

В предлагаемом ныне благочестивому читателю житии святителя Игнатия (Брянчанинова), составленном ближайшими его учениками и сподвижниками, раскрываются сокровенные черты личности великого святителя, становятся явными прежде неизвестные факты его жизни. Надеемся, что святитель сделается ближе для его многочисленных почитателей, а для тех, кто знает его поверхностно или совсем не знает, благодаря этой книге произойдет первая встреча со святым, и читателю откроется богатый, неведомый доселе мир его творений. В любом случае книга никого не оставит равнодушным.

Просим читателей помолиться за тех людей, которые сохранили для нас эту рукопись, сделали возможным ее издание: прежде всего за директора Российской национальной библиотеки Владимира Николаевича Зайцева, зав. Рукописным отделом Людмилу Игоревну Бучину и библиографов Татьяну Николаевну Семенову и Юлию Робертовну Редькину, подготовивших текст к изданию.

От редакции

Рукопись «Жизнеописание епископа Игнатия Брянчанинова» хранится в фондах Российской национальной библиотеки (С. — Петербург) в собрании отдельных поступлений (РО РНБ. Ф. 1000, оп. 2, № 531). Она поступила в РНБ в 1924 году из библиотеки Центрального района.5 Написана писарской рукой, в переплете, объем рукописи — 451 лист, включает в себя: вступление, 17 глав текста и приложения.

Этот обширный труд совпадает в основной канве повествования с известным «Жизнеописанием епископа Игнатия Брянчанинова, составленным его ближайшими учениками». Впервые оно вышло в Петербурге в 1881 году6 и неоднократно переиздавалось в составе 1-го тома собрания сочинений. Рукопись содержит много дополнительных материалов, не вошедших в опубликованный ранее вариант. Частично материалы эти были исключены, по-видимому, по цензурным соображениям (это касается взаимоотношений святителя с высшим обществом, духовными властями и проч.). Они раскрывают тот путь внутреннего мученичества, которым шел подвижник. Другие были опущены, возможно, ради сохранения непрерывности рассказа (это относится к сочинениям самого святителя, включенным в канву его жизнеописания). Еще часть материалов была собрана после публикации первого варианта жизнеописания. Сегодня у нас есть возможность ознакомить вас с полным текстом рукописи, существенной, отличительной чертой которой является наличие в ней большого числа творений самого епископа Игнатия (помещенных полностью или в отрывках). В них отражается внутренняя жизнь автора, его духовная «автобиография», запечатленная глаголами неизреченной глубины и красоты.

Среди них: Рапорт высокопреосвященному митрополиту Серафиму о Валаамском монастыре (1838 г.) (известен под названием «Описание Валаамского монастыря и смут, бывших в нем»); Благополучный день (по случаю служения молебна архимандритом Игнатием в Ново-Сергиевском дворце вел. кн. Марии Николаевны 15 июня 1848 г.); Речь при отпевании капитана флота И-го ранга К. Г. Попандопуло (4 марта 1858 г.); Записка о чудотворной иконе Иверской Божией Матери в моздокской Успенской церкви (1 янв. 1860 г.), многочисленные предложения, резолюции, рапорты, деловые письма и другие материалы, относящиеся к наименее освещенному в печати периоду жизни в сане епископа Кавказского и Черноморского (1858−1861 гг.) и раскрывающие православно-церковный взгляд святителя на важные вопросы духовной и общественной жизни.

Рукопись не имеет авторской подписи, но в процессе работы над подготовкой текста к печати сложилось несомненное убеждение, что главным ее автором является родной брат святителя Петр Александрович Брянчанинов (в монашестве Павел). Это подтверждается воспоминаниями племянницы братьев Брянчаниновых А. Купреяновой, которая упоминает о жизнеописании святителя, «составленном Петром Александровичем» (Богосл. вестн. 1914. № 6. Июнь. С. 265). Обильно цитируются в рукописи неизданные «Записки» присного друга святителя Игнатия схимонаха Михаила (Чихачева), скончавшегося в 1873 году, задолго до завершения работы над книгой. Известно, что «Жизнеописание», вышедшее в 1881 году, составлено под редакцией и при непосредственном участии ученика святителя, сменившего его на посту настоятеля Сергиевой пустыни, архимандрита Игнатия Малышева7.

Принимал участие в составлении жизнеописания и архимандрит Апполос, духовный сын святителя Игнатия, с 1841 г. — наместник Троице-Сергиевой пустыни, с 1846 г. — строитель Старо-Ладожского Николаевского монастыря, «образцовый монах нашего времени», по слову самого епископа. Сохранилось письмо схимонаха Михаила к о. Аполлосу от 6 апреля 1866 г., где о. Михаил пишет: «Петр Александрович Брянчанинов был здесь (т. е. в Троице-Сергиевой пустыни — ред.), взял Ваше описание жизни преосвященного. Может быть, мы из всего, говорит, составим нечто полное..»8. Из этого письма мы узнаем, что желание Петра Александровича составить жизнеописание возникло еще при жизни владыки. Рассказ о последнем периоде содержит воспоминания многих учеников, живших со святителем на Бабайках. Петр Александрович Брянчанинов в 1870-е годы обращался с просьбой написать биографию брата к известному духовному сочинителю и составителю акафистов Андрею Федоровичу Ковалевскому9. Хотя тогда тот отказался, но мог впоследствии принять участие в редактировании, т. к. был весьма близок святителю в последние годы жизни.

Исследователь О. Шафранова автором жизнеописания предполагает П. П. Яковлева — старинного знакомого святителя Игнатия, делопроизводителя Троице-Сергиевой пустыни (см. примеч. № 48). Эта версия представляется не вполне обоснованной. Хотя П. П. Яковлев мог принимать участие в собирании и обработке материалов, но вряд ли именно ему, как светскому лицу, более занимавшемуся внешними делами, принадлежит описание внутренней жизни подвижника. Таким образом, жизнеописание, основанное на личных воспоминаниях, стало результатом совместного труда и любви многих духовно преданных святителю Игнатию людей, прежде всего его созданием мы обязаны П. А. Бранчанинову.

Сохранив последовательность текстов и полный объем рукописи (за исключением приложений), редакторы стремились приблизить пунктуацию и орфографию к нормам современного русского языка. Написания строчных и прописных букв большей частью унифицированы. Указания на источники текстов Священного Писания и святых отцов принадлежат самому святителю Игнатию. Цитаты из его произведений и ссылки на тексты его сочинений даются по изданию: Святитель Игнатий Брянчанинов: В 7 т. «Моск. Дон. монастырь. М., 1993; цитаты из писем — по изданию: Собрание писем святителя Игнатия Брянчанинова, епископа Кавказского и Черноморского/Сост. игум. Марк (Лозинский). М.; СПб., 1995. Книга снабжена краткими примечаниями, касающимися лиц, духовно близких владыке, или мест, связанных с его жизнью, а также именным указателем. Краткое содержание глав введено издательством.

В конце текста рукописи следуют приложения (лл. 439 451). Они написаны рукой другого переписчика и не помещены в данное издание «Жизнеописания», т. к. не являются его неотъемлемой частью, кроме того, все они неоднократно переиздавались:

1. Письмо преосвященного Феофана, бывшего епископа Владимирского и Суздальского к преосвященному Игнатию и ответ последнего на вопросы Феофана: чем убедился преосвященный Игнатий в истинности учения, излагаемого в его сочинениях, о вещественности сотворенных существ невидимого мира и почему он называет человеческую душу эфирной? (Собрание писем. 1995. С. 66−68, 842−843).

2. Отношение христианина к страстям его — статья, не вошедшая в первое издание сочинений святителя Игнатия (СПб., 1865−1867), во всех последующих изданиях включена в 1-й том (СПб., 1886; 1905; М., 1993; 1996; 1998).

3. Воспоминание о Бородинском монастыре — (Игнатий (Брянчанинов). Странник. М.; СПб., 1998. С. 273−276 и др. изд.: см. примеч. № 83).

Едва выйдя в свет, первый вариант жизнеописания сразу привлек внимание читателей. Журнал «Странник» поместил на своих страницах рецензию: «.Перед нами живой и сияющий лик подвижника, недавно умершего, жизнь и учение которого неопровержимо доказывают, что „иночество русское“ еще не вымерло». Заканчивается она словами: «И счастлив тот народ, у которого есть такие люди, — неведомы они миру, но их строго подвижническая жизнь, их пламенная святая вера в Верховную Правду и Высшее благо. открывают путь к их уединению.»10.

Игумения Усть-Медведицкого монастыря Арсения писала П. А. Брянчанинову: «Жизнеописание владыки нашего я получила и читала. Читала с большим удовольствием, с душевным утешением и назиданием. Дороги слова самого владыки, его собственное свидетельство о себе. Сказать о нем слово может только тот, кто возвысился до понимания всех его деяний. По-моему, очень довольно сказано и для настоящих, и для будущих почитателей и учеников владыки. Пусть бы еще и еще печаталось это издание.»11.

И сегодня, когда святитель Игнатий Брянчанинов признан одним из лучших, если не самым лучшим, аскетическим писателем последнего времени, когда он прославлен в лике святых Русской Православной Церкви, Российская национальная библиотека и Издательство имени святителя Игнатия Ставропольского рады предложить вам новый, более полный вариант его жития. Рукопись публикуется впервые.

Вступление

Поминайте наставников ваших, которые проповедовали вам слово Божие, и, взирая на кончину их жизни, подражайте вере их. (Евр. 13; 7)

Истекло 12 лет со дня мирной кончины приснопамятного святителя-инока Церкви Русской XIX века преосвященного епископа Игнатия Брянчанинова12. Близко еще время его к нам, живы еще многие его современники, спостники, ученики, а между тем светлая личность святопочившего святителя Божия высоко уже стоит над нами, светло светит нам светом христианских его добродетелей, подвигами строго-иноческого его жития и аскетическими его писаниями. Краса иночества нашего века, святитель является деятельным учителем иноков и не только в писаниях своих, но и во всей жизни своей представляет дивную картину самоотвержения, близкого к исповедничеству, борьбы человека со страстями, скорбями, болезнями; картину жизни, которая при помощи и действии обильной благодати Божией увенчалась победой, привлекла к подвижнику многие редкие дары Св. Духа.

С благоговением следя за этим многострадальным и многоскорбным шествием подвижника к преуспеянию духовному и ясно созерцая при этом особое водительство Промысла Божия во всей его жизни, невольно ощущаешь живое познание веры в отеческое попечение о нас Бога, Творца и Спасителя нашего, и проникаешься желанием подражать по мере сил этому современному нам образцу совершенства христианского. В настоящее время мы решились предложить возможно полное собрание данных13, совокупность которых самим поведанием их может дать возможно верное понятие о духовно-нравственной стороне и о всежизненном характере деятельности в Бозе почившего преосвященного Игнатия.

При составлении этого жизнеописания мы пользовались: а) записками родного брата его Петра Александровича Брянчанинова14, глубоко преданного ему в отношении духовном, разделявшего с ним уединение последних лет жизни его на покое в Николо-Бабаевском монастыре15 и пользовавшегося полным доверием и любовью блаженного святителя; б) записками сподвижника и духовного друга его от ранних лет юности и до глубокой старости, Сергиевской пустыни схимонаха Михаила Чихачева16, с которым он начал свой подвиг иноческий и вместе с ним проходил его до самого епископства, — друга, перед которым святитель не таил многих дивных событий своей жизни; в) оставшимися по смерти епископа рукописными данными и, наконец, главное: г) собственными повествованиями святопочившего о своих немощах, борениях, скорбях, чувствах и благодатных ощущениях, которые изложены им в его творениях. Все сочинения вообще, а духовно-нравственные преимущественно обладают тем свойством, что в них вполне точно выражается внутренняя жизнь их авторов.

Таким образом, сочинения дают обильный материал биографу для начертания характеристики лица, этой существенной части жизнеописания; но чтобы в возможно верных чертах изобразить жизнь преосвященного Игнатия, надлежит самому изучить иноческую жизнь, как изучал ее он, и собственным опытом приблизиться к его духовно-опытным познаниям. Изучение же здесь так мало доступно, опыты столь исключительны, что всего менее зависят от собственных усилий и воли человека. Кто Промыслом Божиим поставлен на подобную дорогу и отчасти введен в горнило подобных испытаний, лишь тот может знать всю особенность таких опытов и с этой стороны правильнее оценить деятельность представителя их.

Жизнеописания особенно замечательных или передовых людей отличаются тем признаком, что в них преимущественно выказывается какая-нибудь одна сторона, с которой деятельность этих лиц особенно проявляется, которая отличает их резкими, характеристическими чертами и сосредоточивает на себе все внимание. Это как бы лицевая сторона всей их деятельности, скрывающая за собой все прочие. В жизнеописаниях таких личностей необходимо схватывать этот признак и проводить его вполне от начала до конца жизнеописания — тогда оно будет иметь надлежащую выдержку. В этом отношении жизнь преосвященного Игнатия имеет особенное преимущество: она представляет такую отличительную сторону, которая совершенно выделяет его личность из ряда прочих современных ему духовных деятелей. Такую сторону его жизни составляет полное самоотвержение ради точного исполнения Евангельских заповедей в потаенном иноческом духовном подвиге, послужившем предметом нового аскетически-богословского учения в нашей духовной литературе — учения о внутреннем совершенствовании человека в быту монашеском и отношениях его к другим духовным существам, влияющим на него как по внутреннему человеку, так и с внешней, или физической, стороны! Вот та особенность, которая отличает преосвященного Игнатия в ряду прочих духовных писателей нашего времени, особенность резкая, однако не всеми точно усматриваемая и верно различаемая.

Глава I

Преосвященный Игнатий был избран на служение Богу от чрева матери. Такое избрание — удел весьма редких и нарочитых служителей Божиих — предзнаменовалось следующим обстоятельством. Родители преосвященного сочетались браком в ранней молодости. В начале супружества у них родились двое детей, но родители недолго утешались ими, оба детища умерли на первых днях младенчества, и юная чета пребывала долго бездетной. В глубокой печали о своем продолжительном бесчадии молодые супруги обратились к единственной возможно верной помощи — к помощи Небесной. Они предприняли путешествие по окрестным святым местам, чтобы усердными молитвами и благотворением исходатайствовать себе разрешение неплодия. Благочестивое предприятие увенчалось успехом: плодом молитв скорбящих супругов был сын, нареченный Димитрием в честь одного из первых чудотворцев вологодских — преподобного Димитрия Прилуцкого17. Таким образом, очевидно, неплодство молодых Брянчаниновых было устроением Промысла Божия, чтобы рожденный после неплодства первенец, испрошенный молитвой, впоследствии сделался ревностным делателем ее и опытным наставником.

Младенец Димитрий родился 6 февраля 1807 года18 в с. Покровском, которое было родовым имением его отца и находится в Грязовецком уезде Вологодской губернии19. Будущий инок имел счастливую участь провести свое детство в уединении сельской жизни, в ближайшем соприкосновении с местной природой, которая, таким образом, явилась первой его наставницей. Она вселила в него наклонность к уединению: отрок часто любил оставаться под тенью вековых деревьев обширного сада и там, одинокий, погружался в тихие думы, содержание которых, без сомнения, заимствовал из окружающей природы. Величественная и безмолвная, она рано начала влиять на него своими вдохновляющими образами: она внушала его детской душе, еще незапятнанной житейской мелочностью, иные, более возвышенные стремления — стремления, какими бывает полна жизнь пустынная — они восхищали его сердце более живыми, чистыми чувствованиями, какие способно доставить только уединение. Отрок рано научился понимать этот безмолвный голос природы и предпочитать его шуму житейскому. Явления домашней жизни не действовали на него впечатлительно — он более углублялся в себя и среди изящной светской обстановки казался питомцем пустыни. Искра Божественной любви коснулась его чистого сердца. Она сказалась в нем безотчетным влечением к иночеству, к его высоким идеалам, которыми так полна родная сторона; особенным расположением ко всему священному и истинно прекрасному, сколько это доступно для детского возраста. С этой ранней поры жизни дальнейший путь ее уже определился: отрок духовно был отделен от мира.

Такое настроение малолетнего Димитрия не могло рассчитывать на сочувствие со стороны родителей. Его отец Александр Семенович Брянчанинов20, потомок древних дворян Брянчаниновых21, фамилии весьма известной и чтимой в Вологде, был в полном смысле слова светский человек. Паж времен императрицы Екатерины II и императора Павла Петровича, он имел необыкновенно развитый вкус к изяществу в домашней обстановке и представлял собой совершенный тип современного передового русского помещика. Унаследовав от своих родителей значительное имение, он должен был истощить большую часть его на уплату огромных долгов, после чего ему осталось около 400 душ крестьян да живописное село Покровское, издавна бывшее местопребыванием его предков, — родина будущего святителя. Супруга его, мать преосвященного Игнатия, Софья Афанасьевна22 происходила также из фамилии Брянчаниновых и, как женщина замечательного образования, весьма благочестивая, памятуя, что муж есть глава, во всем подчинялась влиянию мужа, разделяя его взгляды и понятия. Александр Семенович по справедливости считался в числе передовых образованных помещиков своего времени и любил просвещение23, а потому и детям своим старался дать по возможности основательное воспитание, чтобы приготовить из них истинных сынов отечества, преданных престолу, верных Православию. Давая такое воспитание, он не чужд был честолюбия видеть впоследствии сыновей своих занимающими высшие государственные должности, на что они по роду и состоянию имели неотъемлемое право. От проницательности юного Димитрия не могла укрыться эта черта его родителя, черта, совершенно противоположная намерениям и стремлениям юноши, и вот начало внутренней борьбы, начало страданий и испытаний, сделавшихся потом уделом всей жизни почившего владыки.

Все дети в семействе Брянчаниновых, братья и сестры24 Димитрия Александровича, воспитывались вместе, связанные взаимной дружбой, но все сознавали главенство Димитрия и сознавали не потому только, что он был старший, а вследствие особого, высшего, так сказать, склада его ума и характера, вследствие нравственного его превосходства. Димитрий Александрович был тих, скромен, всегда во всем весьма благоразумен, внимателен и вежлив в обращении, хотя молчалив.

Пользуясь всегдашним уважением от братьев и сестер и превосходя всех их в научных способностях и других дарованиях, Димитрий Александрович не обнаруживал ни малейшего превозношения или хвастовства. Зачатки иноческого смиренномудрия высказывались в тогдашнем его поведении и образе мыслей. По нравственности и уму он был несравненно выше лет своих — и вот причина, почему братья и сестры относились к нему даже с некоторым благоговением, а он в свою очередь сообщал им свои нравственные качества.

Родной брат его Петр Александрович Брянчанинов, бывший двумя годами моложе его, вспоминая это время своего детства, рассказывает следующее: «У нас, детей, была любимая игра — бегать взапуски и бороться. Старший брат Димитрий, вместо того чтобы по-детски показывать свое превосходство над ним, младшим и слабейшим, всегда, напротив, поощрял к неуступчивости и сопротивлению, говоря: „Не поддавайся, защищайся“. Тому же учил он и под старость, в деле духовной борьбы со страстями и их двигателями, духами отверженными,» — замечает Петр Александрович.

С возрастом религиозное настроение Димитрия Александровича обнаруживалось заметнее: оно проявлялось в особенном расположении к молитве и чтению книг духовнонравственного содержания. Он любил посещать церковь25, а дома имел обыкновение молиться часто в течение дня, не ограничиваясь установленным временем утром и вечером. Молитва его не походила на урочное вычитывание, часто торопливое и машинальное, что так обыкновенно у детей. Он приучался к внимательной молитве, которая начинается с благоговейного предстояния и неспешного произношения слов молитвенных, и так преуспевал в ней, что еще в детстве наслаждался ее благодатными плодами.

Учась молиться внимательно, он с благоговением относился ко всему священному, внушая это благоговение и прочим своим братьям и сестрам. Евангелие всегда читал с умилением, размышляя о читанном. Любимой его книгой было «Училище благочестия»26 в пяти томах, старинного издания. Книга эта, содержащая краткое изложение деяний святых и избранные изречения их, весьма соответствовала настроению отрока, или, вернее, она настраивала его дух, предоставляя святым повествованиям и изречениям духоносных мужей самим действовать на него, без посредства посторонних пояснений. Способности Димитрия Александровича были весьма многосторонни: кроме установленных занятий в науках он с большим успехом упражнялся в каллиграфии, рисовании, нотном пении и даже музыке, притом на самом трудном инструменте, какова скрипка. Выучивая очень скоро свои уроки, свободные часы он употреблял на чтение и разные письменные упражнения, в которых также начинало выказываться его литературное дарование. Наставниками его в это время были профессора Вологодской семинарии и учителя гимназии. Домашним учителем был студент семинарии Левитский, живший в семействе Брянчаниновых. Он же преподавал и закон Божий. Левитский отличался замечательным благонравием и основательным знанием своего предмета. Он так хорошо умел ознакомить своего ученика с начальными истинами богословия, что Димитрий Александрович сохранил навсегда благодарное воспоминание о нем.

Жизнь Димитрия Александровича в доме родительском продолжалась до 16-го года его возраста. Этот первый период жизни уже был труден для него в духовном отношении тем, что внешние и внутренние условия домашней жизни не допускали возможности открывать кому бы то ни было заветные желания и цели, наполнявшие тогда его душу. Скрытность перед родителями простиралась до того, что сын не смел в присутствии отца допустить себе иногда самых позволительных поступков или высказать самых требовательных желаний. Доказательством этого служит один весьма обыкновенный, но резко характеризующий семейные отношения случай. Димитрий Александрович купался однажды с родителем своим в речке Талице, которая протекает вблизи села Покровского, и так настудился от продолжительного купания, что дрожал в воде всем телом, несмотря на это, он не посмел выйти из воды прежде отца, даже не дерзнул испросить у него на то дозволения. Это купание так вредно повлияло на его здоровье, что расстроило его на весь век, после него Димитрий Александрович, как он сам признавался, сделался очень чувствителен к простуде.

В заключение детского периода жизни автора «Аскетических опытов» весьма назидательно привести собственное его поведание о своем детстве. Вот как трогательно он говорит о себе в статье «Плач мой»: «Детство мое было преисполнено скорбей. Здесь вижу руку Твою, Боже мой! Я не имел, кому открыть моего сердца, начал изливать его пред Богом моим, начал читать Евангелие и жития святых Твоих. Завеса, изредка проницаемая, лежала для меня на Евангелии, но Пимены Твои, Твои Сисои и Макарии производили на меня чудное впечатление. Мысль, часто парившая к Богу молитвою и чтением, начала мало-помалу приносить мир и спокойствие в душу мою. Когда я был пятнадцати летним юношею, несказанная тишина возвеяла в уме и сердце моем. Но я не понимал ее, я полагал, что это обыкновенное состояние всех человеков».27

В конце лета 1822 года, когда Димитрию Александровичу шел шестнадцатый год от рождения, родитель повез его в С. — Петербург для определения в Главное инженерное училище28, куда он был подготовлен домашним учением. Дорогой, близ Шлиссельбурга, отец внезапно обратился к сыну со следующим вопросом: «Куда бы ты хотел поступить на службу?» Пораженный такой небывалой откровенностью отца, сын не хотел более скрывать от него своей сердечной тайны, которой до сих пор никому не открывал. Сперва он испросил у него обещания не сердиться, если ответ ему не понравится, затем с твердостью духа, воли и силой вполне искреннего чувства сказал, что желает идти «в монахи». Решительный ответ сына, по-видимому, не подействовал на отца, он или не дал ему значения на основании молодости отвечавшего или не хотел возражать по кажущейся несбыточности желания, которое совершенно расходилось с планами, какие он строил о будущности своего сына.

В Петербурге Димитрий Александрович сдал блистательно вступительный экзамен.29 Благообразная наружность и отличная подготовка в науках обратили на молодого Брянчанинова особенное внимание его высочества Николая Павловича30, бывшего тогда генерал-инспектором инженеров. Великий князь приказал Брянчанинову явиться в Аничковский дворец, где представил его своей супруге, государыне великой княгине Александре Феодоровне31, и рекомендовал как отлично подготовленного не только в науках, требуемых в инженерном училище, но знающего даже латинский и греческий языки. Ее высочество благоволила приказать зачислить Брянчанинова ее пансионером. Сделавшись императором, Николай Павлович и императрица Александра Феодоровна продолжали оказывать свое милостивое расположение Брянчанинову.

По сдаче экзамена Димитрий Александрович был зачислен в кондукторскую роту Главного инженерного училища, а действительная служба его стала считаться со дня принесения им присяги 19 января 1823 года. Успехи по наукам32, отличное поведение и расположение великого князя выдвигали его на первое место между юнкерами-товарищами: к концу 1823 года, с переводом в верхний кондукторский класс, он был назначен фельдфебелем кондукторской роты; в 1824 году был переведен из юнкерских классов в нижний офицерский (что ныне Николаевская инженерная академия) и 13 декабря был произведен в инженеры-прапорщики. Редкие умственные способности и нравственные качества Димитрия Александровича привлекали к нему профессоров и преподавателей училища, все они относились к нему с особенной благосклонностью, отдавая явное предпочтение перед прочими воспитанниками.

Наряду со служебно-учебной деятельностью Димитрий Александрович имел успехи и в светском обществе своими личными достоинствами. Родственные связи ввели его в дом тогдашнего президента Академии художеств Оленина33. Там на литературных вечерах он сделался любимым чтецом, а поэтические и вообще литературные дарования его приобрели ему внимание тогдашних знаменитостей литературного мира: Гнедича, Крылова, Батюшкова и Пушкина. Такое общество, конечно, благодетельно влияло на литературное развитие будущего писателя. Преосвященный Игнатий до конца жизни сочувственно отзывался о советах, какие ему давали тогда некоторые из этих личностей34.

Описанный круг светского знакомства, к которому принадлежала имевшая большие связи тетка Димитрия Александровича А. М. Сухарева35, только внешним образом влиял на жизнь молодого человека, внутренняя же его жизнь развивалась самостоятельно, независимо от родственных и общественных связей. Димитрий Александрович и в шуме столичной жизни остался верен своим духовным стремлениям, какие воспитал в уединении отдаленной родины. Он всегда искал в религии живого, опытного знания и, хранимый внутренней благодатью, не поддавался ни тлетворному влиянию чуждых учений, ни приманкам светских удовольствий. Вот с какой подробностью он сам в вышеприведенной статье «Плач мой» описывает тогдашнее свое душевное состояние: «Вступил я в военную и вместе ученую службу не по своему избранию и желанию. Тогда я не смел, не умел желать ничего, потому что не нашел еще Истины, еще не увидел ее ясно, чтобы пожелать ее! Науки человеческие, изобретение падшего человеческого разума, сделались предметом моего внимания: к ним я устремился всеми силами души, неопределенные занятия и ощущения религиозные оставались в стороне. Протекли почти два года в занятиях земных: родилась и уже возросла в душе моей какая-то страшная пустота, явился голод, явилась тоска невыносимая по Боге. Я начал оплакивать нерадение мое, оплакивать то забвение, которому я предал веру, оплакивать сладостную тишину, которую я потерял, оплакивать ту пустоту, которую я приобрел, которая меня тяготила, ужасала, наполняя ощущением сиротства, лишения жизни! И точно — это было томление души, удалившейся от истинной жизни своей, Бога. Воспоминаю: иду по улицам Петербурга в мундире юнкера, и слезы градом льются из очей.

Понятия мои были уже зрелее, я искал в религии определительности. Безотчетные чувствования религиозные меня не удовлетворяли, я хотел видеть верное, ясное, истину. В то время разнообразные религиозные идеи занимали и волновали столицу северную, препирались, боролись между собою. Ни та, ни другая сторона не нравились моему сердцу, оно не доверяло им, оно страшилось их. В строгих думах снял я мундир юнкера и надел мундир офицера. Я сожалел о юнкерском мундире: в нем можно было, приходя в храм Божий, стать в толпе солдат, в толпе простолюдинов, молиться и рыдать, сколько душе угодно. Не до веселий, не до развлечений было юноше! Мир не представлял мне ничего приманчивого: я был к нему так хладен, как будто мир был вовсе без соблазнов! Точно их не существовало для меня: мой ум был весь погружен в науки и вместе горел желанием узнать, где кроется истинная вера, где кроется истинное учение о ней, чуждое заблуждений и догматических, и нравственных".36

Глава II

Начало духовной деятельности, когда она предпринимается с определенной целью и становится преобладающей, чтобы затем сделаться вполне исключительной или главной и существенной деятельностью жизни, сопровождается обыкновенно внутренней бранью помыслов и страстных чувствований. Эта брань в молодом возрасте, который со свежими силами и полной ревностью вступает на новую неведомую дорогу духовного подвижничества, бывает столь сильна, что противостоять ей собственными усилиями нет никакой возможности — нужна непременно посторонняя помощь. Молодой человек, настроенный аскетически-религиозно, с явно обнаруживающимися для него духовными действиями, невольно побуждается искать себе единомысленного общества, чтобы кому-нибудь мог открыть свое душевное состояние, сколько-нибудь проверить себя по опыту другого, услышать ободрительное слово или получить наставление из опыта.

Сущность такой духовной деятельности состоит, главным образом, в молитве, которая творится внутренне, внимательно и непрестанно или, по возможности, часто. Такая молитва, образуя внутреннего монаха, настраивает сообразно себе всю душевную деятельность человека, но такой молитве необходимо правильно обучаться, что и составляет предмет монашеского душевного делания. Против этого-то душевного делания и направлена вся брань помыслов и сердечных ощущений, которую воздвигают тайно духи злобы, они издали примечают своего борца и не дремлют, устремляются на него всеми полчищами, лишь только он задумал освободиться из-под владычества страстей с решительным намерением взяться за дело спасения, они возбуждают в душе тревогу доселе неведомых страстей. Натиск помыслов бывает столь силен, что часто заходит за пределы мысленной об ласти, сопровождается чувственными действиями, как то: призрачными представлениями, необыкновенными телесными болезнями и пр., действует, как минутное умоисступление.

Между тем самые лица мысленных врагов остаются незримы, действия их непоняты, и юный ратоборец невидимой брани находится постоянно в опасности быть обманутым, обольщенным. Молитва обильно наделяет своего делателя светлыми мыслями, благими чувствованиями и тем невыразимо привлекает к себе; но тут-то и нужна строгая разборчивость, крайняя осмотрительность, чтобы под личиной добрых чувствований не принять мысленных татей, не усладиться мнимыми духовными состояниями, за которыми открывается особенный доступ всякой прелести. Переживая такое состояние, иногда отрадное, иногда весьма томительное, молодой подвижник чувствует всю тяготу своего одиночества среди людской пустыни мирян, в которой скитается: для него достаточно одного толчка, одного малого побуждения, чтобы рассчитаться совсем с мирской суетой и ринуться в пристанище монастыря.

Вот слабое изображение того состояния, которое, быть может, переживал Димитрий Александрович, когда, ходя в военном мундире, чувствовал потребность в откровении своих помыслов.

Он занимался умной молитвой и столь рачительно упражнялся в ней, что она творилась у него самодейственно. «Бывало, с вечера, — рассказывал он впоследствии о себе, — ляжешь в постель и, приподняв от подушки голову, начнешь читать молитву, да так, не изменяя положения, не прерывая молитв, встанешь утром идти на службу, в классы». Будучи монахом по душе и еще на 16-м году жизни испытав благодатное действие молитвы, он, однако, не имел видимой причины прибегать для исповеди к монашескому лицу, потому что еще не сознавал вполне особенности своего духовного состояния, по которому полная откровенность перед мирским духовным лицом, скорее, могла повредить, чем принести пользу. Опыт научил его этой истине.

Набожный юноша не довольствовался годичным приступанием к таинству Св. Причащения, а нуждался в более учащенном подкреплении себя этой духовной пищей, почему для удовлетворения своего желания он обратился к законоучителю училища, протоиерею, настоятелю церкви Инженерного замка — Алексию Ивановичу Малову — воспитаннику С. — Петербургской Духовной академии и магистру богословия37. Неудачный выбор этот имел самые скорбные последствия. Исповедающийся сказал духовнику, что он борим множеством греховных помыслов. Духовник, поняв исповедь по-своему, заподозрил воспитанника в преступных политических замыслах и счел себя обязанным довести об этом до сведения начальника училища генерал-лейтенанта графа Сиверса. Лютеранин по вере, граф вместе с инспектором училища генерал-майором бароном Эльснером, совершенно не понимавшим русского языка, призвав Брянчанинова, подверг его строгому допросу: в чем именно заключаются его замыслы, которые он сам признал преступными или греховными. Немалого труда стоило разъяснить немцам-лютеранам различие между преступными замыслами и греховными помыслами, но аскетические понятия не были вразумительны для лютеран, и тень подозрения была наброшена на юношу-подвижника. За Брянчаниновым стали следить. Неудачный выбор духовника имел крайне неблагоприятные последствия: юноша заболел, по словам о. Михаила Чихачева, никогда уже после этого не оправлялся.

После этой столь тяжелой результатами исповеди для Брянчанинова яснее обнаружилось его душевное настроение, почему он и стал искать другого духовника, более соответствующего своему настроению. Он обратился к инокам Валаамского подворья38, стал ходить туда каждую субботу и воскресенье для исповеди и Св. Причащения и, наученный опытом, старался делать это скрытно от училищного начальства. В этом святом деле к нему присоединился товарищ по училищу Чихачев, из дворян Псковской губернии, одновременно с ним поступивший в училище и весьма любимый государем Николаем Павловичем. Димитрий Александрович привязался к Чихачеву самой искренней дружбой, несмотря на несходство их характеров: первый был серьезен, задумчив, сосредоточен в самом себе, другой — весельчак, говорун, с душой нараспашку. Чихачев предался Брянчанинову скорее, как сын отцу, нежели как брат брату: таково было влияние Димитрия Александровича на своего сотоварища.

Самое первое знакомство этих двух молодых товарищей полно умиления и истинно христианского характера. Однажды в дружеских разговорах Димитрий Александрович, прервав веселую болтовню Чихачева, сказал ему: «Будь ты христианином!» — «Я никогда не бывал татарином,» — возразил ему товарищ. «Так, — сказал первый, — да надо слово это исполнить делом и углубиться поприлежнее в него». С того времени оба они ходили к инокам на подворье, исповедовались и причащались, молились, назидались душеспасительными беседами, подвизались. Вот как эти хождения описывает в своих записках сам Чихачев, где откровенно говорит, какое они производили на него действие: «В одну субботу слышу приглашение от товарища своего идти к священнику. «Зачем?» — «Да обычай у меня исповедаться, а в воскресенье приобщаться Св. Христовым Тайнам. Смотри и ты не отставай». Бедная моя головушка пришла тогда в изумление и великое смятение. Страх и ужас: что и как, не готов, не могу! -«Не твое дело, а духовника,» — отвечает храбро товарищ и любовию своею влечет за собою.

Раз сделано, а на другую субботу опять то же приглашение. Хотя это делалось, по-видимому, легко, но внутренний мой состав весь потрясался. Юность и здоровье, и все внешние обстоятельства, и вся обстановка, да к тому же и внутреннее сильное восстание страстей и привычек, разъяренных противодействием им, страшно волновали душу, и могла ли бы она своею немощию устоять, если б не была невидимая сила, свыше поддерживавшая ее? И при всем этом, не будь у меня такого друга, который и благоразумием своим меня вразумлял, и душу свою за меня всегда полагал, и вместе со мною всякое горе разделял, не уцелел бы я на этом поприще — поприще мученичества добровольного и исповедничества".

Иноки Валаамского подворья с любовью принимали молодых людей, потому что видели в них искреннее стремление к Богу и желание пути спасительного, но они, как люди без научного образования, по преимуществу ограничивавшиеся внешним подвигом, не могли удовлетворить вполне их духовных потребностей, почему и посоветовали молодым людям обращаться за душеназиданием к инокам Невской Лавры39. Там в это время пребывали некоторые ученики старцев о. Феодора40 и о. Леонида41, мужей опытных в духовной жизни, получивших монашеское образование: первый — у известного старца Паисия (Величковского), архимандрита Молдавского Нямецкого монастыря, а второй — у учеников его. Таковы были иеромонах Аарон, монахи Харитон, Иоанникий и другие42.

Молодые люди стали ходить к этим инокам. Через них познакомились они с лаврским духовником о. Афанасием, который своим истинно отеческим, любвеобильным обхождением заставил их забыть неприятное впечатление, произведенное неопытностью первого духовника. Молодые люди радовались, нашедши себе истинных наставников, вполне понимавших их духовные нужды и могущих пользовать обильно. Они усугубили свою ревность к подвигам благочестия, участили посещения свои к инокам, услаждались богослужением Лавры, которое производило на них более впечатления, потому что было величественнее и продолжительнее, чем на подворье. Они совещались с иноками как с духовными отцами обо всем, что касается внутреннего монашеского делания, исповедовали помыслы, учились, как охранять себя от страстей, греховных навыков и преткновений, какими руководствоваться книгами из писаний св. отцов и т. п. Добрые иноки, особенно о. Иоанникий и духовник о. Афанасий, делились с монахолюбивыми и любомудрыми юношами всем, что составляло достояние их многолетней духовной опытности. Часто Димитрий Александрович удивлял их своими вопросами, которые касались таких сторон жизни духовной, какие свидетельствуют о довольно зрелом духовном возрасте. Такая тесная дружба с иноками имела соответственное себе действие. Димитрий Александрович сделался совершенным аскетом по душе, обложил себя творениями св. отцов, преимущественно подвижнического содержания, которые перечитывая с жадностью, еще более углублялся в самосозерцание и видимо охладел к светскому обществу. В «Плаче» своем так говорит он о себе:

«Пред взорами ума уже были грани знаний человеческих в высших окончательных науках. Пришедши к граням этим, я спрашивал у наук: что вы даете в собственность человеку? Человек вечен, и собственность его должна быть вечна. Покажите мне эту вечную собственность, это богатство верное, которое я мог бы взять с собою за пределы гроба! Науки молчали.

За удовлетворительным ответом, за ответом существенно нужным, жизненным обращаюсь к вере. Но где ты скрываешься, вера истинная и святая? Я не мог тебя признать в фанатизме, который не был запечатлен евангельской кротостию, он дышал разгорячением и превозношением! Я не мог тебя признать в учении своевольном, отделяющемся от Церкви, составляющем свою новую систему, суетно и кичливо провозглашающем обретение новой истинной веры христианской чрез осмнадцать столетий по воплощении Бога-Слова. Ах! В каком тягостном недоумении плавала душа моя!..

И начал я часто, со слезами умолять Бога, чтобы Он не предал меня в жертву заблуждению, чтоб указал мне правый путь, по которому я мог бы направить к Нему невидимое шествие умом и сердцем. Внезапно предстает мне мысль. сердце к ней, как в объятия друга. Эта мысль внушала изучить веру в источниках — в писаниях святых отцов. «Их святость, — говорила она мне, — ручается за их верность: их избери себе в руководители». Повинуюсь. Нахожу способ получать сочинения святых угодников Божиих, с жаждою начинаю читать их, глубоко исследовать. Прочитав одних, берусь за других, читаю, перечитываю, изучаю. Что прежде всего поразило меня в писаниях отцов Православной Церкви? — Это их согласие, согласие чудное, величественное. Какое между прочим учение нахожу в них? — Нахожу учение, повторенное всеми отцами: учение, что единственный путь к спасению — последование неуклонное наставлениям святых отцов. «Видел ли ты, — говорят они, — кого, прельщенного лжеучением, погибшего от неправильного избрания подвигов? — Знай: он последовал себе, своему разуму, своим мнениям, а не учению отцов», из которого составляется догматическое и нравственное предание Церкви.

Мысль эта была для меня первым пристанищем в стране истины. Здесь душа моя нашла отдохновение от волнения и ветров. Мысль благая, спасительная! Мысль — дар бесценный всеблагого Бога, хотящего всем человекам спастись и прийти в познание истины! Эта мысль соделалась камнем основным для духовного созидания души моей! Эта мысль соделалась моею звездою путеводительницею! Она начала постоянно освещать для меня многотрудный и многоскорбный, тесный, невидимый путь ума и сердца к Богу.

Таковы благодеяния, которыми ущедрил меня Бог мой! Таково нетленное сокровище, наставляющее в блаженную вечность, ниспосланное мне свыше от горнего престола Божественной милости и премудрости. Бог, Сам Бог мыслию благою уже отделил меня от суетного мира. Я жил посреди мира, но не был на общем широком, углажденном пути. Мысль благая повела меня отдельною стезею к живым прохладным источникам вод, по странам плодоносным, по местности живописной, но часто дикой, опасной, пересеченной пропастями, крайне уединенной. По ней редко странствует путник.

Чтение отцов с полною ясностию убедило меня, что спасение в недрах Российской Церкви несомненно, чего лишены вероисповедания Западной Европы как не сохранившие в целости ни догматического, ни нравственного учения первенствующей Церкви Христовой. Оно открыло мне, что сделал Христос для человечества, в чем состоит падение человека, почему необходим Искупитель, в чем заключается спасение, доставленное и доставляемое Искупителем. Оно твердило мне: должно развить, ощутить, увидеть в себе спасение, без чего вера во Христа — мертва, а христианство — слово и наименование без осуществления его! Оно научило меня смотреть на вечность как на вечность, пред которою ничтожна и тысячелетняя земная жизнь, не только наша, измеряемая каким-нибудь полустолетием. Оно научило меня, что жизнь земную должно проводить в приготовлении к вечности, как в преддвериях приготовляются ко входу в великолепные царские чертоги. Оно показало мне, что все земные занятия, наслаждения, почести, преимущества — пустые игрушки, которыми играют и в которые проигрывают блаженство вечности взрослые дети".43

Глава III

Монах Иоанникий — валаамский постриженник, племянник старца Феодора, в Лавре нес послушание при свечной продаже. Он весьма расположился к юношам и много рассказывал им о различных старцах, особенно о валаамских и об о. Леониде. Благодаря этим рассказам Димитрий Александрович захотел познакомиться с последним и вступил с ним в духовную переписку. В конце жизни жил в Оптиной пустыни, принял схиму с именем Леонид.

Духовные стремления юного подвижника, его ревность, усердие к молитве выдерживали тяжкое испытание. Первыми врагами на пути спасения явились его домашние, по евангельскому слову. Александр Семенович приставил для служения к своему сыну человека, который был предан ему до самозабвения, это был старик лет 60-ти по имени Доримедонт, прослуживший век свой верой и правдой своему господину. Он был, так сказать, надзирателем всех поступков Димитрия Александровича, от его зоркого глаза ничто не ускользало, обо всем он доносил своему барину — отцу, которого считал полновластным владыкой сына. Закаленный в крепостном быту, он почитал Димитрия Александровича, более, чем крепостного, собственностью Александра Семеновича. По его мнению, Димитрий Александрович без воли отца не должен был желать ничего. Этот слуга во всякое время был доносчиком и предателем своего молодого барина перед стариком отцом.

Тяжелы были эти известия Александру Семеновичу. Он вспомнил тогда о выраженном на пути в Петербург желании сына и убедился теперь, что-то не был детский каприз. Он тогда же написал обо всем начальнику училища графу Сиверсу, своему бывшему товарищу по службе в пажах, и просил его наблюсти за воспитанником Брянчаниновым; написал также родственнице своей Сухаревой, прося ее отвлечь его сына от предпринятого им намерения.

Училищное начальство приняло свои меры, переведя Брянчанинова с частной квартиры в казенную, в стены Михайловского инженерного замка, под строгий надзор, а Сухарева, особа влиятельная, озаботилась довести до сведения тогдашнего митрополита Петербургского Серафима44, что ее племянник Брянчанинов, весьма любимый государем императором, свел знакомство с лаврскими иноками, что лаврский духовник Афанасий склоняет его к монашеству и что если об этом будет узнано при дворе, то и ему, митрополиту, не избежать неприятностей. Митрополит встревожился, призвал к себе духовника Афанасия и сделал ему строгий выговор, воспретив впредь принимать на исповедь Брянчанинова и Чихачева.

Тяжелы были для Димитрия Александровича эти обстоятельства, которыми стеснялась свобода его духовной деятельности; он решился сам предстать митрополиту и лично объясниться. Митрополит сначала не верил бескорыстному стремлению юноши, когда тот в разговоре объявил ему свое непременное желание вступить в монашество. Митрополит, предполагая в нем только честолюбивые виды, прямо объявил, что как не обладающий ученой степенью духовных академий он, Брянчанинов, выше сана архимандрита не может быть возведен в иерархии церковной. Молодой человек сказал на это, что ищет не санов, а единственно спасения души, состоящего в бегстве от мира. Митрополит говорил, что он не позволит принять его в монастырях своей епархии. Брянчанинов кротко возразил, что если и в целой России откажутся принять его в монастырь, то он найдет где-нибудь православную обитель и вне Отечества. Тогда, видя непреклонное и искреннее желание молодого человека, митрополит позволил ему по-прежнему ходить в Лавру к духовнику.

Таково было стремление Брянчанинова к жизни иноческой. Это было не прихотливое желание представлять из себя оригинала в обществе, не было оно и следствием простого разочарования жизнью, которой горечи и удовольствий он еще не успел испытать. Это было чистое намерение, чуждое всяких расчетов житейских, искреннее, святое чувство любви Божественной, которая одна способна с такой силой овладевать существом души, что никакие препятствия не в состоянии преодолеть ее.

Практика монастырской жизни довольно указывает, что чистосердечно избирающие ее готовы на всякие пожертвования и на совершенное самоотвержение. Вот какие чувства изливаются в «Плаче», где автор говорит:

«Охладело сердце к миру, к его служениям, к его великому, к его сладостному. Я решился оставить мир, жизнь земную посвятить для познания Христа, для усвоения Христу. С этим намерением начал рассматривать монастырское и мирское духовенство. И здесь встретил меня труд, его увеличивали для меня юность моя и неопытность. Но я видел все близко и по вступлении в монастырь не нашел ничего нового, неожиданного. Сколько было препятствий для этого вступления! Оставляю упоминать о всех, самое тело вопияло мне: „Куда ведешь меня? Я так слабо и болезненно. Ты видел монастыри, ты коротко познакомился с ними: жизнь в них для тебя невыносима и по моей немощи, и по воспитанию твоему, и по всем прочим причинам“. Разум подтверждал доводы плоти. Но был голос, голос в сердце, думаю, голос совести или, может быть, Ангела хранителя, сказывавшего мне волю Божию, потому что голос был решителен и повелительный. Он говорил мне: это сделать твой долг, долг непременный. Так силен был голос, что представления разума, жалостные, основательные, по-видимому, убеждения плоти, казались пред ним ничтожными».45 Нелишне упомянуть и о некоторых случаях, которыми предрекалась будущая судьба юноши Брянчанинова. Однажды шел он с Чихачевым и Феодоровым, третьим товарищем своим, по Владимирской улице города Петербурга. Вдруг из ворот одного дома, против церкви Владимирской Божией Матери, выбегает женщина юродивая, жившая на пропитании у хозяина дома (имя ее Василиса), кланяется в землю Брянчанинову и говорит: «Батюшка, светлый священник, благослови». В другой раз Димитрий Александрович с Чихачевым пошел навестить своего товарища, инженера прапорщика Мельтцера. У Мельтцера был денщик, благочестивый человек, глубоко уважавший Брянчанинова, он был тогда очень болен. Мельтцер предложил Брянчанинову навестить больного и по-товарищески со смехом втолкнул Брянчанинова в дверь комнаты, где лежал больной. Тот, увидав такую шутливую выходку своего господина, стал укорять его, говоря: «Что Вы толкаете епископа, разве не видите, что он архиерей». Таким образом, устами двух верующих в простоте сердца рабов Божиих изречено высокое призвание юноши, искавшего в монашестве единого на потребу спасения души.

Кроме случаев и обстоятельств, зависящих от воли людей, самая природа ставила препятствия благочестивым намерениям юного Димитрия. Весной 1826 года он заболел тяжкой грудной болезнью, имевшей все признаки чахотки, так что не в силах был выходить. Государь император Николай Павлович приказал лейб-медикам Крейтону и Вилье пользовать больного и еженедельно доносить ему о ходе болезни. Доктора неоднократно объявляли Димитрию Александровичу об опасности его положения, сам он считал себя на пороге жизни и частыми молитвами в благодушном терпении готовился к переходу в вечность. «Я был очевидцем этого времени, — говорит в записках своих брат его Петр Александрович. — Разогнутые книги святых отцов окружали его. Он читал, сличал их, неутомимо углублялся в изучение их. Диета по предписанию медицины — желе исландского мха — составляла обязательный пост его, а молитва, благодатно действовавшая в нем уже в то время, как он сам передавал мне в последние годы жизни своей, помогала его бдению. Этот подвиг болезни уже можно считать как бы преддверием монашества, как бы опытом жизни аскетической в самых строгих условиях оной». Но случилось не так, как предсказывали знаменитые врачи столицы: болезнь получила благоприятный переворот и послужила для больного опытным доказательством того, что без воли Божией самые настоятельные законы естества несильны воздействовать на нас.

Все благочестивые упражнения Димитрия Александровича служили подготовкой для того решительного переворота, который он должен был совершить, чтобы осуществить свои давнишние намерения и желания. Но чтобы произвести этот переворот, т. е. чтобы совсем порвать все связи с миром, — нужен был человек, который бы содействовал этому разрыву, который бы силой своего духа увлек за собой, нужен был свой Моисей, чтобы вывести нового израильтянина из Египта мирской жизни. Таким Моисеем явился для Димитрия Александровича вышеупомянутый иеромонах Леонид.

Отец Леонид отличался духовной мудростью, святостью жизни, опытностью в монашеском подвиге; под его руководством образовались многие истинные подвижники благочестия и наставники иночества. Об этом старце много наслышан был Димитрий Александрович от лаврских иноков. Наконец, представился случай познакомиться с ним. Отец Леонид прибыл по делам своим в Петербург и остановился в Невской Лавре. Там в одинокой беседе с этим представителем тогдашнего монашеского подвижничества Димитрий Александрович почувствовал такое влечение к этому старцу, что как бы век жил с ним: это были великие минуты, в которые старец породил его духовно себе в сына. Под впечатлением этой первой беседы Димитрий Александрович высказался после своему другу Чихачеву так: «Сердце вырвал у меня о. Леонид; теперь решено: прошусь в отставку от службы и последую старцу, ему предамся всею душею и буду искать единственно спасения души в уединении». После этой первой встречи Димитрий Александрович уже не принадлежал более миру, решительный переворот был произведен, требовалось только некоторое время, чтобы окончательно распутать мирские узы.

Вознамерившись совсем оставить службу и удалиться в монастырь, Димитрий Александрович сперва должен был выдержать великую нравственную борьбу: с одной стороны, с родителями своими, с другой — с сильными мира сего. Эта борьба стоила ему больших усилий. Как физические силы его подрывались постоянно болезнями, так теперь он должен был уготовиться нравственно, чтобы принять напор со стороны власти родительской и государственной, которые устремлялись подавить, сокрушить то, что для него было всего дороже и вожделеннее. Сугубую выдерживал он борьбу в молодых летах своих — физическую и нравственную; но как в первой он всегда торжествовал силой духа своего над слабостью плоти, так и во второй явился искусным и надежным борцом со стихиями земной жизни, обещавшей ему много сладостного, великого и славного. В этой последней борьбе окончательно выработался его твердый характер, необходимый для прохождения многотрудной иноческой жизни, требующей полного самоотвержения, особенной непоколебимости воли, неустрашимости, постоянства и готовности на всякую крайность. Вот та дверь, через которую приходилось вступить юному подвижнику на тесный и прискорбный путь иночества.

В июне 1826 года Димитрий Александрович получил трехмесячный отпуск от службы и для поправления здоровья отправился в дом своих родителей, на родину. Зная честолюбивое намерение своего отца и не желая притом огорчить родителей решительным объявлением им своей воли, Димитрий Александрович старался исподволь и осторожно приготовить их к предполагаемой перемене жизни, но и это не помогло. Александр Семенович не мог примириться с мыслью о монашестве своего первенца. Он сердился на него, отказывал наотрез, отстранял его от себя как сына непокорного. Все должен был выносить кроткий и чувствительный юноша, послушный заповеди Спасителя: Кто любит отца или мать более, нежели Меня, недостоин Меня. (Мф. 10; 37). С глубокой скорбью, не получив желаемого согласия, он уехал из дома родительского и в сентябре месяце возвратился в столицу. Здесь готовилась встретить его другая буря, не менее грозная: он должен был иметь дело с высшей властью, должен был отстоять свое заветное желание даже перед монархом, которому всецело был обязан воспитанием, образованием и благодарностью за милостивое высокое к нему внимание.

Трудно ему было убеждать мирских людей в правдивости своих духовных стремлений, понятных только некоторой горсти чернецов в Невской Лавре. Тут нужна была решимость отважная, надо было противостоять лишь самоотвержением и силой воли, а не доводами и очевидными указаниями. Ясно, что спор был неравный: надлежало или подождать, уступить, или показать пример непобедимого мужества, доблести мученической, прямого исповедничества.

Вскоре по прибытии из отпуска Димитрий Александрович подал просьбу об увольнении его от службы с целью по увольнении тотчас идти в монастырь. Училищное начальство нашло невозможным дать ход этому прошению и потребовало от Брянчанинова сдать окончательный экзамен и затем воспользоваться законным правом просить увольнения от службы помимо этого начальства. Это заставило Брянчанинова заняться вновь науками; в декабре он сдал экзамен, причем по числу баллов сохранил свое первенство в сравнении с товарищами по выпуску, хотя и не мог уже быть сопоставлен с ними конкурентом, так как окончательный выпуск состоялся еще в ноябре месяце. Таким образом, окончив расчеты свои с училищем, он подал вновь прошение об увольнении его от службы через Инженерный департамент.

Государь император Николай Павлович, узнав об этой просьбе и о желании Брянчанинова идти в монастырь, поручил своему августейшему брату, великому князю Михаилу Павловичу,46 отговорить всеми любимого воспитанника от такого предприятия. В первых числах января 1827 года Димитрий Александрович был потребован во дворец к великому князю. Там было собрано все высшее начальство инженерного училища. Девятнадцатилетний юноша с трепетным сердцем, но твердой волей предстал перед собранием. Великий князь сообщил ему, что государь император, зная его способности к службе, вместо отставки намерен перевести его в гвардию и дать там такое положение, которое удовлетворит и его, Брянчанинова, самолюбию и его честолюбию.

Молодой человек сказал на это, что, не имея достаточных денежных средств, он не может служить в гвардии.

«Заботы об этом государь изволит принять на себя,» — прервал великий князь. «Расстроенное мое здоровье, — продолжал юноша, — о чем известно его величеству из донесений лечивших меня медиков, поставляет меня в совершенную невозможность нести труды служебные, и, предвидя скорую смерть, я должен позаботиться о приготовлении себя к вечности, для чего и избираю монашеское звание». Великий князь заметил, что он может получить службу в южном климате России и что гораздо почетнее спасать душу свою, оставаясь в мире. Брянчанинов отвечал: «Остаться в мире и желать спастись — это, ваше высочество, все равно, что стоять в огне и желать не сгореть». «Я не проповедник, я не проповедник,» — отступив несколько шагов назад, сказал великий князь и, приветливо относясь к юноше, желал склонить его к покорности, но потом, видя непреклонность Брянчанинова, стал грозно кричать на него как на ослушника высочайшей воли; тот побледнел. Увидя такую перемену в лице болезненного юноши, его высочество, переменив тон, сказал: «А что? Испугался? Отказываешься от монашества?» — «Напротив, ваше высочество, — почтительно, но твердо отвечал Брянчанинов. — Прошу оказать мне милость — уволить меня от службы».

Тогда великий князь решительно возразил ему, что, так как он остается непреклонен в своем упорстве, то объявляется ему высочайшая воля: государь император отказывает ему в увольнении от службы и делает ему лишь ту милость, что предоставляет самому избрать крепость, в которую он должен быть послан на службу. Брянчанинов отклонил от себя добровольное избрание, сказав: «Позвольте мне, ваше императорское высочество, начать мое монашество отречением от своей воли в этом избрании, предоставляя мне исполнить приказание вашего высочества». Великий князь обратился к графу Опперману, своему помощнику по званию генерал-инспектора инженеров, тот указал на Динабург47. Великий князь одобрил это указание, и в тот же вечер состоялось назначение Брянчанинова в Динабургскую инженерную команду с приказанием в 24 часа выехать из С. — Петербурга к месту нового служения.

Начальник Динабургской команды был в то время генерал-майор Клименко. Ему сообщено было о настроении Брянчанинова и поручено иметь строгий надзор за его поведением. Товарищи по службе сперва не совсем доверчиво относились к Димитрию Александровичу, но потом переменили свое мнение, увидев истинное благочестие, кротость и благоразумие его. Они даже сделались преданными ему, разделяя его труды по службе вследствие болезненного его состояния. Служебные занятия офицера Брянчанинова состояли в наблюдении за производством разных построек и земляных работ в крепости. Он же до того был слаб здоровьем, что принужден был по несколько недель сряду держаться безвыходно в квартире, а потому необходимо нуждался в помощи товарищей относительно служебных обязанностей. Одна только переписка с о. Леонидом поддерживала Димитрия Александровича в этом одиночестве духовном, так как и с любимым другом своим Чихачевым он был разлучен. Осенью 1827 года великий князь Михаил Павлович посетил Динабургскую крепость и, убедившись опытно в физической несостоятельности офицера Брянчанинова к отправлению службы, склонился на его непременное желание получить отставку.

Глава IV

6 ноября 1827 года Димитрий Александрович получил вожделенную отставку. Он уволен был с чином поручика. Немедленно выехал из Динабурга и через Петербург направился в Александровский Свирский монастырь48 к о. Леониду, чтобы под его руководством начать стезю иночествования. Прибыв в Петербург в одежде простолюдина, в нагольном тулупе, он остановился в квартире брата своего, где жил и Чихачев. Здесь условлено было обоим поступить в монастырь, и, по возможности, немедленно. Чихачев тотчас написал прошение, выставляя причиной домашние обстоятельства, но не получил удовлетворения и должен был еще повременить на службе.

Выход из службы Димитрия Александровича совершился без ведома родителей, а потому, естественно, навлек на себя гнев их. Они отказали сыну в вещественном вспоможении и даже прекратили с ним письменные сношения. Таким образом, полная нищета материальная сопровождала вступление Димитрия Александровича в монастырь. Он буквально исполнил заповедь нестяжания при самом начале иночества и вполне справедливо мог сказать с апостолом как истинный ученик Христов: Вот мы оставили все и последовали за Тобою (Мф. 19; 27). В «Плаче» своем он так выразил свои чувствования, с которыми вступал на этот новый путь жизни: «Вступил я в монастырь, как кидается изумленный, закрыв глаза и отложив размышление, в огонь или пучину; как кидается воин, увлекаемый сердцем, в сечу кровавую, на явную смерть. Звезда руководительница моя, мысль благая, пришла светить мне в уединении, в тишине, или, правильнее, во мраке, в бурях монастырских».49

На Кавказе, в Пятигорске, описывая болезнь свою, он говорит: «Я очень простудился, будучи лет 12-ти, купаясь в ключевой речке Та лице, протекающей неподалеку от села Покровского, моего места рождения, Вологодской губернии, в Грязовецком уезде. О простуде моей я боялся сказать кому следует, опасаясь взыскания. Но простуда была очень сильна, и я с того времени почувствовал, что мое здоровье и самые силы изменились. Во второй раз я простудился, будучи 16-ти лет, при переходе из второго класса в высший в инженерном училище. Это случилось осенью во время слякоти, когда навалило по улицам много мокрого снега. В Петербурге тогда юнкерам, воспитывающимся в училищах, не позволено было ни носить калош, ни ездить на извозчиках. В сей болезни не столько повредила мне самая простуда, сколько, как мне кажется, неправильное продолжительное лечение. После этой болезни силы мои очень изменились; пищи я начал употреблять вдвое меньше, нежели сколько употреблял до болезни; аппетит мой с сего времени уже никогда не восстанавливался. Это было в конце 1823 года.

С того времени я почти постоянно более или менее хворал, но желание мое вступить в монашество, то есть приобрести деятельное познание христианства, так было сильно, что я не только не заботился о восстановлении моего здоровья, но желал его принести в жертву, лишь бы этою жертвою выкупить мне то село, на котором скрыто, по словам Евангелия, духовное сокровище. В конце 1827 года мне удалось выйти в отставку, и в самый день Рождества Христова, вечером, в одежде простолюдина я прибыл в Александро-Свирский монастырь к старцу иеросхимонаху Леониду, с которым и с учениками которого я познакомился в Петербурге. Значит, в монастырь я вступил на 21-м году моей жизни (родился я 1807 года 6-го (sic.) февраля)50".

Беспрекословное послушание и глубокое смирение отличали поведение послушника Брянчанинова в монастыре. Первое послушание было назначено ему служить при поварне. В самый день вступления в поварню случилось, что нужно было идти в амбар за мукой. Повар сказал ему: «Нука, брат, пойдем за мукой!» и бросил ему мучной мешок так, что его всего обдало белой пылью. Новый послушник взял мешок и пошел. В амбаре, растянувши мешок обеими руками и прихватив зубами, чтобы удобнее было всыпать муку, он ощутил в сердце новое, странное чувство, какого еще не испытывал никогда: собственное смиренное поведение, полное забвение своего «я» так усладили его тогда, что он во всю жизнь поминал этот случай.

Проходя послушание трапезного, он однажды ставил блюдо с пищей на последний стол, за которым сидели послушники, и мысленно произносил следующие слова: «Примите от меня, рабы Божии, это убогое служение». Вдруг почувствовал он необыкновенное молитвенное действие, так что пошатнулся: в грудь его запало сладостное утешение и не оставляло дней более 20-ти. Воспоминание об этом случае неизгладимо напечатлелось в его душе, и он изложил его в своих «Аскетических опытах», приписывая случай этот другому лицу. В числе прочих послушников он назначен был тянуть рыболовный невод в озере Свирского монастыря. Раз как-то невод запутался в глубине. Монах из просто людинов, заведовавший ловлей, зная, что Брянчанинов хорошо умел плавать и долго мог держаться под водой, послал его распутать невод. Несмотря на сильный осенний холод, Димитрий Александрович беспрекословно исполнил приказание. Только это было очень чувствительно для его слабого здоровья — он сильно простудился.

В другой раз случилось ему читать в трапезе поучение из творений святителя Димитрия Ростовского. Чтение Брянчанинова было столько усладительно и духовно сильно, что все обедавшие забыли пищу и с умилением стали внимать чтению; иные плакали. Этот случай произвел столь сильное впечатление, что вся монастырская братия стала с явным уважением относиться к Брянчанинову, отдавая ему предпочтение перед прочими, чем он очень тяготился, потому что, живя в среде монастырского братства, он даже старался скрывать свое происхождение и образование, радуясь, когда незнавшие считали его за недоучившегося семинариста. Обратимся же к описанию отношений ученика к старцу. Они требуют глубоко внимательного и духовного рассмотрения.

Поступив в монастырь, Димитрий Александрович всей душой предался старцу о. Леониду в духовное руководство. Эти отношения отличались всей искренностью, прямотой, представляли совершенное подобие древнего послушничества, которое не решалось сделать шагу без ведома или позволения наставника. Всякое движение внутренней жизни здесь происходит под непосредственным наблюдением старца. Ежедневная исповедь помыслов дает возможность тщательно наблюдать над собой; она предохраняет новоначального инока от вредного действия этих помыслов, которые, будучи исповеданы, подобно скошенной траве, не могут уже возникать с новой силой. Опытный взор старца духовника обнаруживает самые сокровенные тайники души, указывает гнездящиеся там страсти и таким образом удивительно способствует самонаблюдению. Чистосердечная исповедь, всегдашняя преданность старцу и всецелое перед ним отсечение воли вознаграждаются духовным утешением, легкостью и мирным состоянием духа, какие свойственны бесстрастию. Они не только далеко превосходят то обыкновенное спокойствие и радостное расположение, которые получаются от житейского благополучия, но и совершенно разнствуют от них, не подобны им.

Такой род начального подвижничества и в древнее время, когда духовными старцами обиловали пустыни и монастыри, был уделом немногих послушников; тем реже он встречается ныне, при современном оскудении духовного старчества. Ныне редкий находит наставника, могущего руководить духовно, как то: принимать исповедь помыслов, давать полезные советы, разрешать вопросы и недоумения касательно внутренней жизни.

Димитрий Александрович, как сказано, во всем повиновался воле своего духовного отца; все вопросы и недоумения разрешались непосредственно им. Старец не ленился делать замечания своему юному питомцу, вел его путем внешнего и внутреннего смирения, обучал деятельной жизни.

«Однажды, — рассказывает И. А. Барков, человек весьма благочестивый и достойный всякого вероятия, — ко мне приехал из Свирского монастыря о. Леонид зимой. Был жестокий мороз и вьюга; старец приехал в кибитке. Когда вошел он ко мне, я захлопотал о самоварчике и подумал: «Не один же старец приехал; вероятно, есть какой-нибудь возница,» — и я стал просить старца, чтобы он позволил ему войти. Старец согласился. Я позвал незнакомца и немало был удивлен, когда предстал передо мной молодой, красивой наружности человек со всеми признаками благородного происхождения. Он смиренно остановился у порога. «А, что, перезяб, дворянчик," — обратился к нему старец и затем сказал мне: «Знаешь ли, кто это? Это Брянчанинов». Тогда я низко поклонился вознице».

Такой крайне смиряющий образ руководства в жизни был предпринят о. Леонидом в отношении ученика своего, молодого ученого офицера Брянчанинова, без сомнения, для того, чтобы победить в нем всякое высокоумие и самомнение, которые обыкновенно присущи каждому благородному и образованному человеку, вступающему в среду простецов. Старец поступал как нелицемерный наставник, в духе истинного монашества, по примерам св. отцов, он постоянно подвергал своего ученика испытаниям, и такие опыты смирения не могли не нравиться благородному послушнику, с искренней любовью к Богу предавшемуся иноческим подвигам.

Димитрий Александрович с покорностью отправлял и низкие служения. Но испытаниям, хотя бы они совершались в духовном разуме, есть мера, свыше которой они утрачивают свою привлекательную духовную сторону, остаются при одной внешности. Усердие и ревность подвергаемого испытаниям начинают тогда ослабевать, когда не получают подкрепления в силе духовного разума, которым должны быть проникнуты такие испытания. Старец при таком образе действий должен обладать в достаточной степени этой силой, чтобы его действия были несоблазнительны и удобоприемлемы, приятны для духовного чувства обучающегося. Древние святые отцы в таких случаях действовали чудодейственной силой, и она удерживала при них послушников. Разум рождается от опытности, опытность приобретается от многих примеров; а этот пример обращения с благовоспитанным и умственно необыкновенно развитым послушником в духовной практике о. Леонида едва ли был не первый. Тщательное воспитание при всем внимании к духовно-нравственной стороне требует сообразоваться и с физическим состоянием воспитываемого, а умственное его развитие нуждается в соответственном себе упражнении. Трудно предположить, чтобы все это соблюдалось при помянутых испытаниях, а описанный пример прямо говорит противное.

Спустя год первая горячность, с какой Димитрий Александрович предался в руководство старца, стала остывать. К этому присоединилось недовольство его старцем. Некоторые поступки старца казались ему не согласными с учением св. отцов, а также о. Леонид не мог удовлетворительно отвечать на все его вопросы, разрешать все его недоумения. Вероятно, эти вопросы касались более возвышенных сторон жизни духовной, которая в высших своих проявлениях в каждом подвижнике представляет свои особенности, а потому неудивительно, что о. Леонид, при всей своей мудрости духовной, не мог удовлетворительно разрешить такие вопросы.

Примеры такой неудовлетворительности существовали еще тогда, когда старчество процветало во всей силе и новоначальное иночество представляло поразительные, неподражаемые образцы совершенного послушания. В отеческих писаниях встречаются указания на случай такой неудовлетворительности. В «Руководстве к духовной жизни» прпп. Варсонофия и Иоанна, в ответе 501: «Если какой брат, живя со старцем, будет угнетаться помыслами по причине неудовлетворительности ответов старца, то он должен обратиться к другому старцу за разрешением, если не без ведома, то с согласия своего старца, и не должен соблазняться на своего, что тот не имеет такого дарования духовного; если же брат не имеет возможности вопросить и другого старца, то пусть потерпит, моля Бога помочь ему».51

Во время своего жительства на покое в Николо-Бабаевском монастыре в откровенной духовной беседе с братом своим П. А. Брянчаниновым преосвященный Игнатий говорил ему, между прочим, что во всю жизнь Господь не приводил его встретиться с духовно-опытным старцем, которому он мог бы открыть вполне свою духовно-деятельную жизнь, — так особенна и недоступна общему пониманию была эта жизнь. Впрочем, с признательностью и уважением вспоминал он всегда о наставнике духовном своего новоначалия, старце о. Леониде, и впоследствии чем мог старался быть ему полезен.52

В «Плаче» своем объясняет он отчасти причины неудовлетворительности для него современных ему наставников духовных: «Отцы первых веков Церкви особенно советуют искать руководителя боговдохновенного, ему предаться в совершенное, безусловное послушание; называют этот путь, каков он и есть, кратчайшим, прочнейшим, боголюбезнейшим. Отцы, отделенные от времен Христовых тысячелетием, повторяя совет своих предшественников, уже жалуются на редкость боговдохновенных наставников, на появившееся множество лжеучителей и предлагают в руководство Священное Писание и отеческие писания.

Отцы, близкие к нашему времени, называют боговдохновенных руководителей достоянием древности и уже решительно завещавают в руководство Священное и Святое Писание, поверяемый по этим Писаниям, принимаемый с величайшею осмотрительностию и осторожностию совет современных и сожительствующих братий. Я желал быть под руководством наставника, но не привелось мне найти наставника, который бы вполне удовлетворил меня, который был бы оживленным учением отцов.

Впрочем, я слышал много полезного, много существенно нужного, обратившегося в основные начала моего душеназидания. Да упокоит Господь в месте злачном, в месте прохлады, в месте света и блаженства почивших благодетелей души моей! Да дарует большее духовное преуспеяние и кончину благополучную текущим еще по поприщу земного странствования и труженичества!".53

Глава V

Спустя год представилась необходимость о. Леониду со всеми учениками переселится из Свирского монастыря, по причине многолюдства этой обители, в другое место; он направился в Площанскую пустынь54 Орловской епархии. Димитрий Александрович в числе прочих учеников следовал за старцем. На пути он заехал в Петербург, где остановился у друга своего Чихачева. Свидание и откровенная беседа с ним благотворно повлияли на болезненного телом и скорбного духом Димитрия Александровича: ему поверил он думы свои, печали свои и встретил в нем полное и отрадное для себя сочувствие. По новизне предмета Чихачев не знал, чем утешить, ободрить товарища своего, и жалобам его на неудов летворительность старца противопоставлял глубокую преданность свою и любовь; он верил ему, понимал его скорбь, видел в нем живое участие к себе и платил ему взаимностью. Друзья о Господе горели желанием соединиться и вместе неразлучно шествовать путем подвижничества.

Проводив товарища в путь, Чихачев вторично подал прошение об увольнении от службы, которое в этот раз и получил в Бобруйской крепости, куда был командирован. Нимало не медля, взял он почтовых лошадей и поспешил в Площанскую пустынь, куда прибыл 11 января 1829 года. Он застал Димитрия Александровича еще более изнемогшим телом от болезни, духом от разных скорбных недоумений и неустройств, которые все более умножались в его духовных отношениях со старцем о. Леонидом. В Площанской пустыни общество учеников старца, ходивших к нему для откровения помыслов своих, увеличилось. Собрания их в келье старца, при многолюдстве, не обходились без некоторой молвы и рассеянности. Лишние иногда разговоры невольно приводили к празднословию и осуждению и тягостно отзывались в душе Димитрия Александровича, особенно стремившегося и прилежавшего к уединенному безмолвию, внутреннему и внешнему.

О. Леонид, замечая, что он скорбит и томится душой, приписывал неудовольствие его то болезненному его состоянию, то внутреннему превозношению против других, чего он был совершенно чужд, ибо видел и ощущал свою только немощь и опасался лишь своего крушения, что, однако, ускользнуло от проницательного старца и образовало ошибочность взгляда его на душевное состояние ученика. Обрадовавшись прибытию к себе товарища, он несколько ободрился. Первое время было проведено друзьями в радости свидания, в благодарении Бога за избавление их от сетей мира, в ознакомлении Чихачева с порядком и уставами новой его жизни. Он тоже поступил в число учеников о. Леонида и стал ходить к нему на откровение помыслов.

Площанская пустынь имела в то время до двухсот человек братии, отличалась чинностью и продолжительностью богослужения церковного, благорастворенным климатом и уединенным положением среди леса, представлявшим все удобства для любителей безмолвия. Настоятелем ее был в то время строитель иеромонах Марке ллин, управлявший монастырем заглазно, ибо вместе с настоятельством он был экономом при Орловском архиерейском доме, где по большей части и проживал. В Площанской же пустыни управлял наместник его, благорасположенный к старцу Леониду и его ученикам. В это же время проживал в Площанской пустыни иеромонах Макарий (Иванов)55, ревнитель подвигов духовных, изучавший подвижнические писания святых отцов и сблизившийся с о. Леонидом и его учениками. Димитрий Александрович нашел в о. Макарии человека, сочувствовавшего его стремлениям, близко с ним познакомился и до конца жизни состоял с ним в приязненных отношениях.

Вообще братия Площанской пустыни очень благоволили к молодым послушникам Брянчанинову и Чихачеву: они имели отдельную уединенную келью в саду монастырском и полное удобство безмолвствовать на свободе. По прежнему обычаю своему начали они еженедельно приступать к Причащению Святых Христовых Таин и во внимании себе прилежать молитве. Димитрий Александрович, как уже преуспевший в подвигах духовных, напитанный притом учением святых отцов и по ним руководивший жизнь свою и товарища своего, все более и более убеждался в необходимости для них отделиться от общества остальных учеников старца о. Леонида, ибо видел, что товарищ его Чихачев, от природы склонный к рассеянности, стал увлекаться беседами, которые обычно возникали в приемной келье о. Леонида, где ученики ждали очереди своей идти к старцу на отповедь и, пользуясь свободным временем, иногда между собой празднословили. Задумав отделиться от старца, он желал уединенно устроиться с товарищем своим в отведенной им келье, на правилах жизни скитской, т. е. жить вдвоем с общего совета и друг друга тяготы носить ради Христа. Путь жизни этой, средний между безмолвием и общежитием, похваляется святыми отцами по многим своим преимуществам.

Изложив желание свое перед старцем о. Леонидом, Димитрий Александрович встретил с его стороны несогласие на такое отделение их от него. Несогласие это повергло в большую скорбь подвижника Божия. Он видел, что его не понимают, и не хотят понять, и превратно судят намерение его, в основе которого лежало истинное благо для него и товарища его. Старец называл желание его преждевременным и опасным и, чтобы отвлечь мысли его от этого желания, дал ему послушание составить жизнеописание блаженного старца монаха Феодора56, что он и исполнил.57

Скорбь душевная, неудовлетворенность положением своим, опасение за товарища, доверчиво предавшегося по его примеру на подвиги иноческие, чем сделал его как бы ответственным за душу свою, почему должен был он блюсти не одного себя, но и его от погибели вечной, — все это болезненно отозвалось на его телесном организме. Он постоянно болезновал, изнывал душой и не переставал умолять Господа устроить судьбами Своими жизнь их по общему их желанию, чтобы знать им только келью свою да церковь и довольствоваться друг другом. В одно утро, разбудив товарища своего Чихачева, послал его в церковь к утрени; сам же остался в келье, ибо по болезни не мог в то время даже в церковь ходить. Возвратившись от утрени, Чихачев застал его бодрым, веселым и ни следа болезни в нем не было заметно.

«Что с тобой необычайное сделалось?» — спросил Чихачев. «Милость Божия великая,» — сказал он и поведал бывшее ему видение, не во сне, а в тонкой дремоте: виделся ему светлый крест во весь его рост и надпись на кресте таинственная и ему непонятная. Над крестом виделись ветви и длани Христа Спасителя, при кресте благоговейно стояли он и товарищ его Чихачев. И был от креста Голос к нему: «Знаешь ли, что значат слова, написанные на кресте?» «Нет, Господи, не знаю», — отвечал он. «Они значат искреннее отречение от мира и всего земного, — продолжал невидимый Голос. — А знаешь ли, почему ветви и длани Христа Спасителя наклонены на сторону ту, где стоит твой товарищ?» — «И этого не знаю, Господи!» — отвечал он. Тогда Голос ясно и значительно произнес: «Это значит, что он должен участвовать в твоих страданиях».

На этом видение прекратилось, оставив в душе видевшего его глубокий мир, благодатное утешение и обильное умиление духовное, невыразимое словами. По замечанию Чихачева, с тех пор товарищ его получил особую духовную силу разума, удобно постигал и разрешал трудные вопросы и недоумения духовные и являл в себе многие свойства благодатные, нередко приводившие Чихачева к благоговейному удивлению. Видение было передано старцу о. Леониду, который увидел из него, что нет воли Божией удерживать ему Брянчанинова при себе. Он благословил ему жить отдельно от него вместе с Чихачевым и избрать себе другого духовника — общего монастырского.

Отделившись от о. Леонида, молодые подвижники начали жить вдвоем весьма уединенно, избегали многолюдных собраний, не заводили знакомств, всячески охраняли себя от празднословия. Выходы их были только в церковь и трапезу; в субботы исповедовались они и приобщались Святых Христовых Таин. Редко кто из братии нарушал уединение их: их оставили в полном покое, и они радовались этому покою и благодарили Бога, даровавшего им такую уединенно-безмолвную жизнь. Думали они, что так и навсегда останутся они жить в Площанской пустыни. Келья их, отдельно стоявшая в саду, сделалась для них несказанно дорога своим уединением, своим удобством к богомыслию и молитве58. Так провели они зиму 1829 года.

По обычаю своему, любил Димитрий Александрович созерцать картины природы, изучать духовный их смысл, благоговейным размышлением читать великую книгу природы, которая, как и Священное Писание, содержит учение Духа Божия и открывается только умам чистым и сердцам непорочным, предочищенным молитвой. Так, однажды сидел он зимой на крыльце своей кельи и вглядывался в обширный монастырский сад, покрытый снеговой пеленой. Внезапно как бы завеса какая спала с очей ума его: перед ним открылась чудная книга природы, и в ней прочел он сильное, изображенное действием учение о воскресении мертвых.

«Если б мы не привыкли видеть оживление природы весною, то оно показалось бы нам вполне чудесным, невероятным, — пишет он в своих «Аскетических опытах», воспоминая это событие. — Не удивляемся от привычки; видя чудо, уже как бы не видим его! Гляжу на обнаженные сучья дерев, и они с убедительностию говорят мне своим таинственным языком: мы оживем, покроемся листьями, заблагоухаем, украсимся цветами и плодами, неужели же не оживут сухие кости человеческие во время весны своей?

Они оживут, облекутся плотию, в новом виде вступят в новую жизнь и в новый мир. Как древа, не выдержавшие лютости мороза, утратившие сок жизненный, при наступлении весны посекаются, выносятся из сада для топлива, так и грешники, утратившие жизнь свою — Бога, будут собраны в последний день этого века, в начатке будущего вечного дня, и ввергнуты в огнь неугасающий.

Если б можно было найти человека, который бы не знал превращений, производимых переменами времен года; если б привести этого странника в сад, величественно покоящийся во время зимы сном смертным, показать ему обнаженные древа и поведать о той роскоши, в которую они облекутся весною, то он вместо ответа посмотрел бы на вас и улыбнулся — такою несбыточною баснею показались бы ему слова ваши! Так и воскресение мертвых кажется невероятным для мудрецов, блуждающих во мраке земной мудрости, не познавших, что Бог всемогущ, что многообразная премудрость Его может быть созерцаема, но не постигаема умом созданий. Богу все возможно: чудес нет для Него. Слабо помышление человека: чего мы не привыкли видеть, то представляется нам делом несбыточным, чудом невероятным. Дела Божии, на которые постоянно и уже равнодушно смотрим, — дела дивные, чудеса великие, непостижимые.

И ежегодно повторяет природа пред глазами всего человечества учение о воскресении мертвых, живописуя его прообразовательным, таинственным действием!"59

Хорошо, покойно было молодым подвижникам Христовым в Площанской пустыни: полное уединение, полное удобство к богомыслию и молитве не оставляли желать им лучшего места жительства; но недолго могли они им пользоваться: им готовилось искушение, вынудившее их поневоле быть странниками, искать приюта вне стен обители Площанской. Между строителем Площанским Маркеллином и старцем о. Леонидом возникли неудовольствия, вынудившие о. Леонида с учениками своими в апреле 1829 года оставить Площанскую пустынь и переселиться в скит Оптиной Введенской пустыни Калужской губернии.60

Брянчанинов и Чихачев, как жившие отдельно от о. Леонида и не находившиеся последнее время под его старчеством, полагали, что их оставят в покое — жить в прежнем уединении. Но строитель предписал наместнику своему и старшей братии объявить им, чтобы они немедленно выбыли из обители и «отправились куда угодно»! Не без сожаления отнеслась старшая братия Площанской пустыни к столь суровому решению своего строителя в отношении молодых послушников, благонравное поведение которых приобрело им всеобщее расположение и любовь братства. Иноки сетовали на несправедливость строителя и проводили изгнанников не без скорби, оказав им посильную денежную помощь пятью рублями, собранными их добровольной складчиной.

Со скорбной душой расстались иноки с приютившей их пустынной обителью, где так ненадолго нашли себе столь отрадный покой. Оставленные родителями без всяких материальных средств, недолго и недалеко могли они странствовать с тощим кошельком; к тому же, довольствуясь друг другом, не искали они себе тогда особенно опытного наставника, не прельщались желанием видеть того или иного старца, стремились только где-либо приютиться уединенно в святой обители, чтобы продолжать образ жизни, принятый ими в Площанской пустыни. Они направили путь свой к Белобережской пустыни той же Орловской губернии, по дороге заезжали в Свенский монастырь.

Там в то время безмолвствовал в башне монастырской ограды ученик Паисия (Величковского) иеросхимонах Афанасий61, изобиловавший многими благодатными дарами, делатель умной молитвы, стяжавший дарование слез духовных, старец жизни высокой и святой. По выходе из Молдавии он некоторое время пустынножительствовал в Смоленских Рославльских лесах; потом уединился в Свенском монастыре, где словом и примером своей подвижнической жизни назидал ревнителей подвижничества. К нему зашел в келью Димитрий Александрович и получил от него душеполезнейшее наставление, которое глубоко напечатлелось в его душе.

Старец говорил юноше из блаженного опыта своего о смиренномудрии, о низложении горделивых помыслов, об опасности самомалейшего самомнения при занятии молитвой умной, о благотворности плача, оберегающего от самомнения, причем сказал о себе: «В тот день, в который я не плачу о себе как о погибшем, считаю себя находящемся в самообольщении». Этот отзыв блаженного делателя плача и молитвы, отзыв глубокой мудрости духовной и высокого смирения преосвященный Игнатий впоследствии приводил в своих сочинениях в доказательство истинно благодатного мудрствования истинных подвижников Божиих.62

Побывав в Белобережской пустыни, Брянчанинов и Чихачев не могли там приютиться и отправились в Оптину пустынь, где в то время пребывал старец о. Леонид со своими учениками. Здесь настоятель игумен Моисей долго колебался принять молодых людей на жительство в свою обитель и только по просьбе старших братий, сжалившихся над бедственным их положением и просивших его не отгонять их от своей святой обители, согласился принять их.

В мае 1829 года поселились они в Оптиной пустыни и по-прежнему вдвоем начали жить уединенно в отведенной им келье. Многоскорбно было, однако, пребывание их в Оптиной пустыни, где не встретили они особого сочувствия к себе в тамошней братии и сам настоятель смотрел на них не совсем благосклонно; к тому же тамошняя грубая пища, приправленная постным маслом дурного качества, начала производить вредное влияние на здоровье Димитрия Александровича. Оберегая от нее себя и товарища своего, решился он ее не употреблять, задумал изготовлять в келье своей похлебку из круп без масла и этим питаться. С немалым трудом выпрашивали они в трапезной монастырской несколько крупы и картофеля, добыли кастрюльку и в ней начали готовить себе похлебку. Ножом служил топор, а Чихачев взял на себя труд изготовления, что по непривычке причиняло ему немало неприятных хлопот.

Скудная пища, лишения всякого рода и скорби очень ослабили телесные силы обоих друзей. Димитрий Александрович почти постоянно болел, едва на ногах держался от слабости; но Чихачев, более крепкий здоровьем, некоторое время бодрился, прислуживал больному товарищу, пока сам не захворал жестокой лихорадкой, уложившей его на одр, с которого не имел сил подниматься. Положение обоих было самое горестное, самое безвыходное. Вдали от родины и родных, забытые всеми, без средств и оба больные, в одном Боге находили они себе отраду и утешение. Иноки оптинские редко посещали их, а если кто и зайдет, бывало, в их келью, то ограничится лишь словесным утешением; помочь же или послужить больным никто не думал. Димитрий Александрович едва ходил, Чихачев лежал пластом; ухаживать за вторым приходилось первому и нередко случалось, что ухаживавший тут же и сваливался с ног от слабости.

Но Господь призрел на великую скорбь и болезни своих рабов: в минуты полного безнадежия для них увидели они на себе действие Промысла Божия и тем укрепились в вере, что Бог не забыл их, не оставляет их Своим попечением. Слухи о болезненном положении Димитрия Александровича достигли до его родителей. В это время родительница его Софья Афанасьевна сама тяжко болела и была близка к смерти. Она всегда особенно любила своего первенца; материнская любовь ее усугубилась к нему на одре смертном.

Она начала упрашивать супруга своего простить сына, не препятствовать стремлениям его служить Богу и написать ему слово примирения с предложением возвратиться в дом родительский для поправления своего здоровья и посещения матери, больной и жаждавшей его видеть. Бог умягчил на этот раз твердое сердце Александра Семеновича, слова больной супруги склонили его на милость. Он согласился исполнить ее желание: написал сыну, призывал его приехать, обещал не препятствовать ему в избранном им пути, выразил намерение выстроить ему отдельную келью близ церкви в родовом их селе Покровском, приглашал взять с собой и больного товарища его Чихачева.

Письмо это было отрадной вестью для обоих молодых послушников; они не знали, как благодарить Бога за столь благовременное призрение их. Брянчанинов поспешил ответить родителю своему, изъявляя готовность возвратиться домой при тех условиях, которые благосклонно были предложены ему в письме. Вскоре за тем прислал родитель за ними в Оптину пустынь крытую бричку. Простившись со старцем о. Леонидом и с иноками оптинскими, Димитрий Александрович уложил в эту бричку больного Чихачева, сам поместился подле него и таким образом двинулся в путь на родину.

По дороге они заезжали в Троице-Сергиеву Лавру и в Ростовский Спасо-Яковлевский монастырь, чтобы поклониться святым мощам преподобного Сергия Радонежского и святителя Димитрия Ростовского. В Ростове Чихачев почувствовал заметное облегчение своей болезненности — и именно после того, как выслушал молебен в Спасо-Яковлевском монастыре и с верой приложился к святым мощам святителя Димитрия, благодатной помощи которого и приписал это облегчение. Затем прибыли они в с. Покровское, под кров родительского дома.

Встреча сына со стороны родителей была довольно сдержанная в отношении выражения чувств. София Афанасьевна тогда уже выздоравливала, была вне опасности. Поэтому прежней причины к излиянию чувств родительских уже не было, и родители сохранили серьезное обращение с сыном, виновным перед ними по их убеждениям мирским. Димитрий Александрович в свою очередь сохранял характер самостоятельного непреклонного стремления своего — предпочитать любовь к Богу любви родительской и при всем должном уважении к ним и сыновней любви неуклонно шел путем Евангельских заповедей, не согласовавшихся с видами и желаниями его родителей. Впрочем, они первое время, особенно родительница, были с ним очень ласковы, больного товарища его Чихачева окружили тоже всевозможным попечением и участием в его положении. Его лечили, окружили всеми удобствами, при которых молодой человек быстро стал поправляться и сохранил навсегда к Александру Семеновичу и всей семье его живейшее чувство признательности.

Молодым людям был отведен особый отдельный флигель при доме, где пользовались они полным уединением. Церковь приходская была вблизи дома. Священник с полной готовностью по желанию молодых людей совершал для них богослужение, что дало им возможность взяться опять за еженедельную исповедь и причащение Святых Христовых Тайн. Скитская жизнь обоих друзей снова началась для них, как и в Площанской пустыни, но недолго могла продолжаться безмятежно: мир и мирские понятия людей, их окружавших, все более и более вторгались в заветный круг духовного их безмолвия, все более и более нарушали порядок уединенной жизни их в с. Покровском.

Были и внешние причины, понуждавшие молодых людей помышлять о том, как бы поместиться им на жительство опять в монастырь. Для Димитрия Александровича главной побудительной к тому причиной было то, что родитель его, освободившись от впечатления, произведенного на него болезнью жены, опять задумал возвратить первенца своего на служение миру, начал настаивать на поступлении его на службу и по-прежнему причинял сыну много скорбных испытаний своими требованиями оставить тот путь, по которому он решился идти невозвратно.

Родительница его в это время уже внимала словам сына-подвижника об истинном христианстве и спасении нашем в Господе Иисусе Христе, сочувственно относилась к его стремлениям духовным; но как она не имела особенно сильного влияния на супруга своего, то и не могла предотвратить возникновение новых неприятных отношений отца к сыну. Последний убедился, что единственное средство сохранить остаток мирных отношений было переместиться ему опять в монастырь на жительство. Мнение это разделял с ним и Чихачев, видевший, что и ему самому в доме Александра Семеновича, имевшего взрослых дочерей-невест, не совсем ловко было оставаться.

Прожив в с. Покровском зиму с 1829 года на 1830 год, в феврале 1830 года, в начале Великого поста, поехали они оба в Кирилло-Новоезерский монастырь. Поездка эта совершилась с согласия родителей, которые даже отправили с ними для прислуги юношу из крестьян Феодосия, прилепившегося к ним нелицемерной преданностью и любовью.

Кирилло-Новоезерский монастырь Новгородской губернии, стоящий на острове довольно большого озера Нового в 30 верстах от г. Белозерска, в то время имел довольно многочисленное братство, им управлял тогда игумен Аркадий; но жив был еще и жил там на покое именитый старец времен императрицы Екатерины II архимандрит Феофан63, ученик спостника и духовного друга Паисия (Величковского) — игумена Тисманского монастыря Феодосия, перешедшего потом в Софрониеву пустынь Курской губернии, процветшую духовно под его настоятельством. Сам о. Феофан, бывший долгое время келейником у митрополита С. — Петербургского Гавриила, мужа богоугодного, ревнителя и покровителя подвижничества иноческого, в должности этой оказал немалые услуги процветанию подвижничества в России, и сам, назначенный потом настоятелем Новоезерского монастыря, обновил его и внешне, и внутренне духом истинного подвижничества, прочно укоренившегося там его стараниями.

Игумен Аркадий, присный ученик старца Феофана, им самим избранный и поставленный правителем монастыря, во всем следовал указаниям старца и отличался сам простотой нрава, незлобием и вместе с тем довольной опытностью духовной, ибо проходил путь подвижнический под правильным руководством в послушании у духовноопытного старца. Брянчанинов и Чихачев нашли в обители его радушный прием, скоро ознакомились с братством новоезерским, из числа которого особенно сблизился с Димитрием Александровичем молодой человек из дворян Ярославской губернии Павел Петрович Яковлев64, впоследствии известный делопроизводитель Троице-Сергиевой пустыни, куда перешел при настоятельстве новоезерского знакомца архимандрита Игнатия.

Но пребывание в Новоезерском монастыре не могло быть продолжительным для Брянчанинова. Сырой климат обители этой, стоящей среди вод, окруженной болотными испарениями окрестных низин, очень вредно повлиял на его здоровье. Жестокая лихорадка три месяца мучила его, средств медицинских для пользования не было, силы его телесные все более и более ослабевали; начали, наконец, пухнуть ноги, так что он не мог уже вставать с постели.

В июне 1830 года родители прислали за ним экипаж и перевезли его в г. Вологду, где он поместился у одного из близких родных и начал пользоваться. Медицинские средства прервали мучительную лихорадку, но следы ее остались навсегда в организме. С тех пор начал он нуждаться в калошах. Чихачев, тоже приболевший в Новоезерском монастыре, не решился на этот раз следовать за товарищем; он остался в Новоезерске, а оттуда вскоре отправился на свою родину, в Псковскую губернию, для свидания и примирения со своими родителями. Таким образом, молодые друзья расстались, вынужденные к этому обстоятельствами, в которых ясно виделась воля Божия: каждому своим отдельным путем в единоборстве с миром испытать свои духовные силы.

Глава VI

Рука Промысла, доселе невидимо покрывавшая бесприютного скитальца, коснулась сердца преосвященного Стефана, епископа Вологодского65. Архипастырь проник в духовное стремление Брянчанинова, расположился к нему и принял в нем живое участие.

Оправившись от недуга, Димитрий Александрович не пожелал возвратиться на жительство в дом родителей своих, но испросил позволения преосвященного Стефана поместиться в Семигородской пустыни66 Вологодской губернии. Климат и местность, в которой расположена пустынь, воздух, вода благотворно влияли на восстановление потрясенного его здоровья. Здесь в уединении келейном прилежал он умному деланию и молитве, возрастал духовно в мужа совершенна, о чем свидетельствует написанное им в это время душеназидательное сочинение «Плач инока»67, отчасти пополненное им в последние годы его жизни, в котором ясно просвечивает духовное преуспеяние семигороднего отшельника. Многолюдство этой пустыни понудило Брянчанинова перепроситься в более уединенную обитель — Глушицкий Дионисиев монастырь68, куда и перемещен по благословению преосвященного Стефана 20 февраля 1831 года и зачислен послушником.

Водворившись в Глушицком монастыре, он, однако, не оставлял навещать по временам излюбленную им пустынь Семигородную. В одну из этих поездок Димитрий Александрович познакомился с богобоязненным и ревновавшем о спасении своем юношей, сыном вологодского купца, по имени Петр, впоследствии настоятелем Николо-Угрешского монастыря Московской губернии архимандритом Пименом69. Встреча и знакомство их достопримечательны по тому сильному духовному впечатлению, которое будущий епископ произвел на душу будущего архимандрита.

Во время литургии в Семигородней пустыни благоговейное предстояние в храме Божием Димитрия Александровича обратило на него особенное внимание Петра. Одетый в простой овчинный тулуп, крытый желтой нанкой, стоял он вдали от толпы, прямо и неподвижно, всецело погруженный в молитву: ни разу во всю литургию не обернул он головы, не пошевельнул ногами, точно замер в благоговейном созерцании совершавшегося богослужения. По окончании литургии ему поднесена была просфора. Выходя из церкви, подошел он к Петру, дал ему эту просфору и пригласил его к себе в келью.

Это весьма удивило Петра, потому что Брянчанинов совсем его не знал, не был с ним до того знаком, между тем как бы духом постиг внутреннее влечение его служить Богу и посвятить себя на подвиги иноческие, чем невольно возбудил в нем благоговейное уважение к себе. Уважение это еще более в нем увеличилось, когда приглашенный в келью Димитрия Александровича, провел он с ним весь тот день и целую ночь в беседах духовных, в которых высказалась высокой степени духовная мудрость и подвижническая опытность Брянчанинова, являвшего уже тогда в юном теле старца богопросвещенного70.

Одушевленный любовью к Богу, Димитрий Александрович с особым участием и любовью обращался всегда с теми ближними своими, в которых примечал искру той же любви Божественной. Он старался укреплять, поддерживать, возгревать боголюбивые чувства подобных ближних своих советами любви братской о Христе, основанными всегда на Слове Божием и писаниях святоотеческих, которые особенно действенно звучали в его устах и производили благие действия в душах слушателей.

В настоящем сближении своем с юношей боголюбивым высказал он эту любовь не от мира сего к ближнему во всей полноте, так и впоследствии всегда высказывал он при сближениии с людьми боголюбивыми, которых умел отличать от миролюбивых, хотя и прикрытых личиной боголюбия. Нужно сказать, что вообще подвижник Божий при сближенииях своих с людьми, даже и боголюбивыми, не допускал движений крови и никогда не позволял себе особенно разгоряченного выражения своих чувств, любовь его выражалась иначе, чем у людей плотских — выражалась она постоянной готовностью с полным самоотвержением служить и делом и словом ближнему в его нуждах, особенно духовных, с кротостью, милостью, заботой о душе.

В последние годы жизни своей преосвященный Игнатий говаривал ближним своим ученикам: «Душу человека я всегда помню, очертание же лица не напечатлевается в памяти моей». Так осторожен был он в отношении себя и так старался всегда, чтобы плоть не брала у него перевеса над духом, поэтому-то и отношения его к ближним проникнуты были особой духовностью, особым влиянием, производившими чудное впечатление на души человеческие.

Между тем родитель Брянчанинова не переставал преследовать его беспощадным требованием своим, чтобы оставил он монастырскую жизнь и снова поступил на службу мирскую. Больно было молодому отшельнику видеть столь упорное и жестокое в отношении себя требование родителя. Одиноко стоял он в родной семье, не находил в ней поддержки и сочувствия к его духовным влечениям, ибо, хотя родительница и некоторые из братьев и сестер его были с ним ласковы, но, находясь под сильным влиянием родителя, относились к нему более с болезненным сожалением, чем с сочувствием духовным. Утомленный борьбой с упорством родителя, он видел ясно, что единственный исход из этого тягостного для него положения будет скорейшее произнесение им обетов иноческих, чем навсегда прекратятся посягательства родителя возвратить его на служение миру.

Это вынудило его просить преосвященного Стефана оказать ему милость и ввиду особых обстоятельств семейных поспешить пострижением его в иночество. Преосвященный, хорошо ознакомленный с образом мыслей и духовным направлением Брянчанинова, решился исполнить его просьбу о пострижении. Исходатайствовав на это разрешение Св. Синода, вызвал он Димитрия Александровича из Глушицкого монастыря к себе в Вологду и приказал ему готовиться к пострижению, но вместе и хранить это в тайне от родных своих и знакомых, так как во избежание каких-либо притязаний со стороны родных Брянчанинова решился постричь его неожиданно для них. Стеснительно было положение молодого послушника в столь важное для него время: вызванный из Глушицкого монастыря в Вологду, не имел он в городе места, где главу приклонить, и должен был остановиться на постоялом дворе и в этой среде молвы мирской готовиться к пострижению.

28 июня 1831 года преосвященный Стефан самолично постриг Димитрия Александровича в мантию в Вологодском Воскресенском кафедральном соборе, назвав его в пострижении Игнатием в честь священномученика Игнатия Богоносца, епископа Антиохийского71, мужа апостольского, память которого совершается Св. Церковью 20 декабря и 29 января. В этот второй день памяти его праздновал впоследствии инок Игнатий день своего ангела. Восприемником его от Святого Евангелия был тогдашний ректор Вологодской семинарии архимандрит Евтихиан.

Родные Брянчанинова, прибывшие в собор к богослужению архиерейскому, глубоко были изумлены, когда совершенно неожиданно сделались свидетелями священного обряда, которым родственник их вступил невозвратно в духовное воинство Христово. После пострижения одиноко оставался инок Игнатий в соборе. Семигородский знакомец Петр пригласил новопостриженного инока к себе провести этот день, а затем Брянчанинов нашел себе приют в загородном доме своего дяди и крестного отца Димитрия Ивановича Самарина. Одна же из родственниц его, госпожа Воейкова, снабдила его небольшой суммой денег, потому что по тогдашним отношениям к родителям своим он оставался совершенно без всяких средств.

Весть о пострижении сына глубоко опечалила Брянчаниновых, особенно Александр Семенович никак не мог примириться с мыслью о том, что воля его в отношении его первенца не исполнилась, чего в душе своей долго он ему не мог простить. Софья Афанасьевна легче и снисходительнее отнеслась к этому событию, и благодаря ее влиянию отношения родителей к иноку Игнатию стали мало помалу улучшаться.

5 июля 1831 года инок Игнатий рукоположен преосвященным Стефаном в иеродиакона, а 20 июля того же года в иеромонаха, причем временно оставлен был при Вологодском архиерейском доме, который в Вологде находится при кафедральном соборе, в одной с ним ограде, образуемой стенами Кремля времен и постройки царя Иоанна Васильевича Грозного. Для обучения священнос лужению он был назначен в городской храм Спаса обыденного под руководство настоятеля этого храма священника Василия Нордова, впоследствии настоятеля Вологодского кафедрального собора. Познакомившись с ним в это время, будущий святитель очень полюбил благоговейного священника и с тех пор до конца дней своих находился с ним в близких духовных отношениях7273 74.

Таким образом совершалась воля Божия над подвижником Божиим: слова петербургской юродивой Василисы, еще в мундире офицера назвавшей его «светлым священником», сбылись над ним во всей точности, он стал служителем алтаря Господня, совершителем Таинств Божественных и не мог не отнестись самым серьезным образом к новому своему высокому званию. Между тем внешняя его обстановка в Вологде при архиерейском доме совсем не соответствовала духовным влечениям его души: многие родные и знакомые стали часто посещать его, требовали себе взаимных посещений, что вовлекало его в рассеянность мирскую. Молодой годами, красивый наружностью иеромонах обратил на себя внимание всего высшего вологодского общества. Все говорили о нем, искали познакомиться с ним, тогда как ему совсем не желанны были эти мирские знакомства, отвлекавшие его от духовных занятий священноиноческого сана.

Соскучившись городской молвой, пустыннолюбивый инок просил покровителя своего преосвященного Стефана отпустить его в Глушицкий монастырь, но преосвященный, прозревая способность его быть добрым настоятелем, готовил ему иное назначение и не спешил отпустить его от себя. В это время, т. е. в конце 1831 года, скончался строитель Лопотова Пельшемского монастыря иеромонах Иосиф. По распоряжению преосвященного обряд погребения почившего строителя поручено было совершить иеромонаху Игнатию, а 6 января 1832 года архипастырь не усомнился назначить его строителем означенного монастыря, при чем возложил на него набедренник. Напутствованный благословением преосвященного Стефана, отправился строитель Игнатий в порученную ему обитель75.

Глава VII

Лопотов монастырь, основанный преподобным Григорием Лопотовым76, по реке прозванный Пельшемским, находится в Вологодской губернии, Кадниковском уезде, в 40 верстах от Вологды и в 7-ми от Кадникова, расположен на берегу реки Пельшмы, впадающей в Сухону, в местности лесистой и болотистой. В то время монастырь этот был полуразрушен, крайне беден, имел весьма мало братии и вообще клонился к полному упадку, так что предположен был к упразднению. Храм Божий и здания монастырские крайне обветшали, требовали поддержки и обновления, братия была распущена, средств к жизни и доходов было очень мало, нужда в самом необходимом нередко чувствовалась в этой обители, так что новому настоятелю ее предстояли немалые труды и заботы, чтобы привести ее в достодолжный порядок, за что взялся он с усердием и ревностью.

Бог помог ему в этом. Много помогали ему средствами своими и благочестивые жители Вологды, с усердием жертвовавшие на возобновление древней обители чтимого ими чудотворца Григория. Иноки и послушники тех монастырей, где проживал во время послушничества своего строитель Игнатий, начали понемногу стекаться в его обитель и в непродолжительном времени образовалось братство до 30 человек, улучшилось богослужение в ней и пение церковное, установился строгий порядок благоустроенных монастырей. Обитель, таким образом, начала и внешне обновляться столь успешно, что в самое относительно короткое время стала неузнаваема против того положения, в котором ее принял Брянчанинов. Здесь уместно привести рассказ очевидца, посетившего строителя Игнатия в зиму 1832 года.

«В то время, — пишет он, — монастырь был весьма беден, опущен и во всех отношениях в большом упадке. Кроме каменной церкви все прочее строение было деревянное и ветхое, а настоятельская келья, и вовсе разрушавшаяся, была в таком состоянии, что новый строитель принужден был разобрать ее, и временно, пока строилась другая келья, он поместился в сторожке у святых ворот.

Посетив его в Лопотове монастыре на первой неделе Великого поста, я застал его живущим в этой сторожке, она была по одну сторону святых ворот, выстроенных наподобие башни с тесовой остроконечной крышей, весьма обветшавшей, а по другую сторону ворот была деревянная братская трапеза и поварня. Войдя к о. Игнатию, — рассказывает он дальше, — я нашел его сидящим у большого стола за самоваром, перед ним лежали простые черные сухари и какое-то начатое стихотворение, которое он вероятно писал во время чая, чтобы и это время не пропадало даром, келья была не просторна и стены от времени совершенно потемнели".77

Назначение иеромонаха Игнатия строителем Лопотова монастыря не могло не польстить самолюбию родителя его: он стал снисходительней обращаться с сыном-строителем, который сделался нередким гостем родительского дома. В это время родительница его опять стала болеть и видимо приближалась к переходу в вечность. Сын священноинок старался приготовить ее к этому переходу беседами духовными о том, что единственное спасение наше состоит в живой вере в Искупителя и Спасителя грешных — Господа Иисуса Христа, в надежде на крестные его заслуги и в любви к Нему нелицемерной, которую и старался возгревать в сердце своей родительницы, всецело предавшейся его духовному руководству. Немалое утешение доставляла сыну столь благая перемена в матери: он благодарил Бога и Ему Единому приписывал изменение ее сердца.

Действительно, духовные понятия Софьи Афанасьевны сделались неузнаваемы: она не знала, как благодарить Бога, сподобившего ее счастья видеть своего первенца принятым Царем царствующих, Господом, Творцом и Спасителем нашим в служение Ему священноиноческое, тогда как прежде почитала это великим для себя несчастием и горем. 25 июля 1832 года, с залогом спасения в душе, перешла она в вечность, напутствованная молитвами сына священноинока. Строитель Игнатий сам совершал обряд погребения над телом почившей своей родительницы в храме села Покровского. Ни одной внешней слезой не обнаружил он внутреннего своего чувства при совершении печального обряда над бездыханным телом всегда тепло любимой им матери. Тихо и спокойно, с глубокой думой на челе отдал он ей последний долг как священнослужитель и сын, чем невольно изумил присутствовавших при погребении.

Впоследствии времени ту же необыкновенную силу духа и мужественную твердость характера и воли, ту же сдержанность чувства и невозмутимое спокойствие внешнее, при внутренней скорби, сохранил священноинок Игнатий, когда в 1835 году в сане архимандрита погребал он в Сергиевой пустыни послушника этой пустыни, меньшего, горячо любимого им брата Александра Брянчанинова78. Все братство любило почившего юношу. Сослужившие архимандриту при отпевании иеромонахи рыдали, иеродиакон от слез с трудом провозглашал ектеньи, один архимандрит Игнатий тихо и величественно совершал обряд погребения, без слез и смятения отдавая последний долг любимому существу. Глубину же святых чувств своих он излил в небольшой статье, которую озаглавил «Воспоминание о умершем». Его собственные слова дадут нам безошибочное понятие о настроении его внутреннего человека в эти многознаменательные служения его, когда он богослужебным обрядом провожал в вечность людей, им много любимых.

Он говорит:

«В лютой скорби моей покоряю сердце мое и помышления мои Тебе, Господу Богу моему. Ты даровал мне дар и Ты отъял его. Буди воля Твоя благословенна отныне и до века. Воля Твоя свята. Все действия Твои святы и премудры. Велик Ты в благодеяниях Твоих человеку, велик Ты и в казнях, которыми караешь его: ибо не оправдается пред Тобою никто из живущих (Пс. 142, 2), и Ты всегда побеждаешь, как Всесовершенный, на суде, на котором Ты судишься с совестию человека. Благоговейно преклоняю главу мою пред Тобою я, недостойное Твое создание, Твое отдаю Тебе. Прими почившего в Твое вечное блаженство! Отъяв у него смертию блага временные, сторично ущедри его благами вечными. Даруй мне остаток земной жизни провести Тебе благоугодно, в вечную пользу души моей и души почившего и горькую разлуку временную вознагради вечным союзом для вечного блаженства.

А ты душа, драгоценная для моего сердца, стряхнув с себя бремя плоти, лети в высокий и светлый Едем. На пути твоем к Небу никто да не дерзнет остановить тебя! Да отворятся тебе двери рая! Да встретят тебя радушно небожители! Присоединись к их святому сонму и наслаждайся вечно лицезрением Бога. Но, когда придешь в рай и стяжешь дерзновение у Господа, вспомни о земном друге твоем, неутешно оплакивающем разлуку с тобою, умоли милосердого Бога, чтобы даровал мне, пожив благочестиво, придти к тебе, в твое светлое селение, там в блаженном святом соединении с тобою забыть мое страшное горе и утешиться утешением, для которого уже нет измены"79.

Люди плотские не могли понимать состояния души делателя Евангельских заповедей в подвиге иноческом и судили о нем по-мирски, тогда как он, действуя в разуме духовном, любовь плотскую поборол любовью Божией, которая помогла ему скорбь лишений растворить упованием на милость Божию к душе отшедшей.

Со смертью матери сократились поездки строителя Игнатия в дом родительский, где не видел он уже духовной нужды своего присутствия, ибо сердце родителя не принимало его духовного участия. Слышать слова духовно-христианского участия из уст сына священноинока казалось Александру Семеновичу предосудительным, нарушающим его родительское достоинство, почему отношения его к строителю Игнатию остались чисто внешними, довольно холодными.

Вскоре затем Господь утешил о. Игнатия возвращением к нему преданного ему товарища Чихачева. Жизнь его так тесно соединилась с жизнью о. Игнатия, что невозможно не сказать несколько слов об обстоятельствах оной, предшествовавших их новому соединению в Лопотовом монастыре. Проводив товарища из Новоезерска, Чихачев недолго пробыл там один. Пешком отправился он на родину в Псковскую губернию, в Порховский уезд, прибыл в Никандрову пу стынь, где и проживал некоторое время. Потом посетил своих родителей, примирился с ними, жил по-монастырски в доме родителей, наконец, уединился в отдельной усадьбе своей тетки, где пустынножительствовал на правилах жизни скитской, переписывался с товарищем своим и другом о Господе Брянчаниновым и по его советам устроял свою жизнь, наконец, уладив свои домашние и семейные обстоятельства, приехал к нему в Лопотов монастырь.

Свидание друзей было довольно сдержанное в отношении изъявления радостных чувств. О. Игнатий, как мы видели, умел подавлять в себе кровяные движения плоти, а Чихачев, видя друга своего уже священнослужителем и настоятелем обители, естественно удержан был чувством благоговейного уважения, которое и прежде к нему имел, теперь же еще более им проникся. Впрочем, отношения друзей по-прежнему были самые откровенные и сердечные. «Увидавшись с товарищем в его монастыре, — пишет в записках своих Чихачев, — хоть и обрадовался, но не так, как предполагал, чему сперва удивился, но впоследствии очень сделалось понятно, что прежде мы только друг друга знали, а теперь у него попечение о целом общежитии было, следовательно, силы сердечной любви распространялись не на одного меня, а на всех чад его».

Чихачев сделался деятельным помощником строителя при благоустройстве и обновлении Лопотова монастыря. Вскоре затем семейные обстоятельства вынудили его опять поехать на родину в Псковскую губернию, где, однако, на этот раз недолго пробыл, по дороге заехал в Новгородский Юрьев монастырь, представился его настоятелю, знаменитому архимандриту Фотию, в келиях которого познакомился с графиней Анной Алексеевной Орловой-Чесменской80, принявшей теплое участие в судьбе обоих друзей, Брянчанинова и Чихачева, о которых еще прежде слышала много хорошего в Петербурге. Она очень обласкала Чихачева, пожертвовала несколько книг для Лопотова монастыря и восемьсот рублей денег и даже на свой счет отправила его на почтовых в Вологду.

С тех пор Брянчанинов и Чихачев пользовались особым расположением графини до самой ее кончины. Старанием нового строителя, при вышесказанном пособии от графини, в Лопотове монастыре воздвигнуты два деревянные корпуса братские, поправлена и обновлена церковь, пополнена ризница святыми сосудами, Евангелиями и облачениями, приобретены новые книги для церкви и для чтения в трапезе, куплена пара лошадей. «Спорки были деньги графини, видно, что с усердием пожертвованы», — говорит в записках своих Чихачев.

Нужно сказать, что Чихачев обладал отличным голосом, знал основательно церковное пение, нотное и простое, которым и занимался в Лопотове монастыре, завел там так называемый Киевский напев, что начало привлекать в монастырь многих богомольцев. Строитель Игнатий облек его в рясофор и деятельно руководил его к преуспеянию духовному. Вспоминая об этом в своих записках, Чихачев говорит: «Действие благодати было таково, что, несмотря на мою греховность, когда пойдешь на исповедь к настоятелю, то нельзя сказать, как утешишься, так что совестно было это ощущать, слишком развеселишься». Богоугодно было настоятельство строителя Игнатия в Лопотове монастыре, ибо во всем и всегда руководился он единственно волей Божией, изображенной в Евангелии, объясненной святоотеческими писаниями, в которых неуклонно он пребывал помыслами своими.

Благая деятельность о. Игнатия, кроме видимого процветания вверенной ему обители, засвидетельствована свыше явлением преподобного Григория Пельшемского чудотворца благочестивому крестьянину, проводившему жизнь духовную. Крестьянин этот, по имени Карп, проживал в соседнем монастырю поселке и часто приходил к строителю Игнатию советоваться с ним о своей жизни духовной. Ему было открыто в видении, будто иноки Лопотова монастыря, бывшие там до строителя Игнатия, стоя в водах реки Пельшмы, жаловались стоявшему на берегу ее преподобному Григорию, что строитель Игнатий делает им притеснения: в церковь не велит ходить с заплетенными волосами, на клиросе запрещает нюхать табак, красных кушаков не велит носить, по деревням запрещает ходить и прочее тому подобное. Преподобный, обратясь к Карпу, сказал: «Ты слышишь их жалобы, могу ли их послушать? Настоятель делает, как надо, и если пребудет в заповедях Божиих до конца, причтен будет с нами». На этом кончилось видение, которое Карп потом сообщи л Чихачеву, сохранившему рассказ его в своих записках.

Чтобы уяснить отчасти дух и стремления строителя Игнатия при настоятельстве его над иноками не неуместно будет здесь привести отрывок из его «Плача», в котором прекрасно начертал он современное положение монастырей российских и верно указал способы, которыми иночество приводится к своему истинному назначению:

«Скажу здесь о монастырях российских мое убогое слово, слово — плод многолетнего наблюдения. Может быть, начертанное на бумаге, оно пригодится для кого-нибудь! — Ослабела жизнь иноческая, как и вообще христианская, ослабела иноческая жизнь потому, что она находится в неразрывной связи с христианским миром, который, отделяя в иночество слабых христиан, не может требовать от монастырей сильных иноков, подобных древним, когда и христианство, жительствовавшее посреди мира, преизобиловало добродетелями и духовною силою. Но еще монастыри, как учреждение Святого Духа, испускают лучи света на христианство, еще есть там пища для благочестивых, еще есть там хранение Евангельских заповедей, еще там — строгое и догматическое и нравственное Православие, там, хотя редко, крайне редко, обретаются живые скрижали Святого Духа. Замечательно, что все духовные цветы и плоды возросли в тех душах, которые в удалении от знакомств вне и внутри монастыря возделали себя чтением Писания и святых отцов, при вере и молитве, одушевленной смиренным, но могущественным покаянием. Где не было этого воз делания, там — бесплодие.

В чем состоит упражнение иноков, для которого и самое иночество? Оно состоит в изучении всех заповеданий, всех слов Искупителя, в усвоении их уму и сердцу. Инок соделывается зрителем двух природ человеческих: природы поврежденной, греховной, которую он видит в себе, и природы обновленной, святой, которую он видит в Евангелии. Десятисловие Ветхого завета отсекало грубые грехи, Евангелие исцеляет самую природу, болезнующую грехом, стяжавшую падением свойства греховные. Инок должен при свете Евангелия вступить в борьбу с самим собою, с мыслями своими, с сердечными чувствованиями, с ощущениями и пожеланиями тела, с миром, враждебным Евангелию, с миродержителями, старающимися удержать человека в своей власти и плене. Всесильная Истина освобождает его (Ин. 8; 32), освобожденного от рабства греховных страстей запечатлевает, обновляет, вводит в потомство Нового Адама всеблагий Дух Святый".81

Тщательного исполнения Евангельских заповедей строитель Игнатий требовал всегда и от себя самого и от подчиненных ему иноков, на Евангельских заповедях основывал он деятельность свою настоятельскую, почему и имела она особую прочность и благотворность. Иноки вверенных ему монастырей скоро преуспевали под его духовным руководством.

Не нравилось оно плотским людям, вызывало в них ропот и неудовольствие, но это никогда не останавливало его идти путем, предсказанным в Святом Евангелии, объясненным святыми отцами в их богодухновенных писаниях, которыми он руководствовался всегда и во всем. Преосвященный Вологодский Стефан, видимо, ценил труды и заботы строителя Игнатия по возобновлению внутреннему и внешнему Лопотова монастыря: 28 мая 1833 года возвел он его в сан игумена.82

Были, впрочем, недоброжелатели у игумена Игнатия в числе должностных лиц, окружавших вологодского владыку, старавшиеся поколебать к нему расположение архипастыря. Это тягостно действовало на впечатлительного и болезненного Игнатия, который все чаще и чаще стал недомогать, ибо сырой и болотистый климат Лопотова монастыря весьма вреден оказался для его здоровья. Неприятности консисторские, а особенно вредный климат, разрушительно повлияли на его здоровье, значительно надорванное предшествовавшими болезнями и, наконец, уложили деятельного настоятеля на одр83.

Чихачев увидел опасность положения своего друга, томившегося телом от болезни, духом от непрерывно тяготевших извне притеснений и скорбей, и сам, не меньше томившийся его страданиями, решился предложить ему свою мысль -переселиться из Лопотова монастыря куда-либо в другое место. Игумен Игнатий одобрил эту мысль, и решено было Чихачеву ехать на свою родину в Псковскую епархию и хлопотать там о перемещении их в один из тамошних монастырей.

В это время вышеупомянутый благочестивый крестьянин Карп снова имел откровение о том, что игумен Игнатий послужит обители близ Петербурга, в которой будет соборная церковь во имя Святой Троицы, причем показан ему был самый иконостас церкви, показаны также и все те иноки, которые перейдут туда за игуменом из Лопотова монастыря, а также и те, которых застанут они там при своем приезде и которые виделись Карпу как бы изумленные этим. Слушая рассказ Карпа и помышляя о намерении своем искать приюта в Псковской епархии, Чихачев спросил его, не знает ли он, как близко от Петербурга будет эта показанная ему в видении обитель, верст четыреста, например? — «О нет, — отвечал Карп, — гораздо ближе, совсем близехонько».

Пророчественное видение это относилось к Троице-Сергиевой пустыне84близ Петербурга, куда Промысл Божий готовил в настоятели игумена Игнатия, чего тогда ни он, ни Чихачев отнюдь не могли предполагать, и что, однако, в точности исполнилось в свое время. Напутствованный благословением игумена, на монастырской повозке в одну лошадь, отправился Чихачев в преднамеренный путь на родину свою. По дороге он заехал в Петербург, где долго не имел, где главы приклонить, ибо прежние знакомые его под разными предлогами отказали ему в приюте, не нашел он его и в Невской Лавре, куда, было, обратился.

Вспомнив о милостивом внимании к нему графини Анны Алексеевны Орловой-Чесменской, явился он к ней и объяснил незавидное свое положение в столице. Боголюбивая графиня приняла в нем живое участие, приютила его у себя в доме, снабдила всем необходимым и деятельно начала хлопотать о том, чтобы осуществить желание обоих друзей — переместиться куда-либо из Лопотова монастыря. По желанию Чихачева, искавшего приютиться именно в Псковской епархии, вблизи своих родителей, графиня сперва обратилась к псковскому архиепископу Мефодию, лечившемуся в то время от глазной болезни в Петербурге, и просила его дать игумену Игнатию настоятельское место в одном из монастырей его епархии, но в этом получила от него отказ, прикрытый неимением свободной настоятельской вакансии. То же самое ответил ей и митрополит Новгородский и Санкт-Петербургский Серафим, к которому она обращалась с той же просьбой.

Видя свою неудачу и соскучившись рассеянной жизнью в столице в кругу знатного общества, посещавшего графиню, Чихачев намеревался уже возвратиться обратно в Лопотов монастырь, но графиня его удержала и посоветовала ему представиться Московскому митрополиту Филарету85, тоже находившемуся тогда в Петербурге. Не без боязни отказа явился Чихачев на Троицкое подворье к митрополиту Московскому, который весьма милостиво принял молодого послушника, отечески ласково выслушал его откровенный рассказ о бедственном положении игумена Игнатия, предлагал ему вопросы, из которых тот заключил, что владыке не неизвестны прежняя их жизнь, а также и достоинства игумена Игнатия, которому он и предложил через Чихачева настоятельство в Николо-Угрешском третьеклассном монастыре Московской епархии, и то на первое лишь время, обещаясь потом доставить ему еще лучшее место.

Чихачев, поблагодарив милостивого архипастыря, выразил перед ним опасение, что игумену Игнатию неудобно будет самому проситься к переводу из Вологодской епархии, потому что он пострижение иноческое принял от руки самого вологодского архипастыря, епископа Стефана, который может оскорбиться подобным поступком своего постриженника. «Хорошо, — сказал московский владыка, — я сделаю предложение об этом в Синоде и надеюсь, что мне не откажут».

Так и случилось: на другой день был послан из Синода указ в Вологду к преосвященному Стефану о перемещении игумена Лопотова монастыря в Николо-Угрешский монастырь, куда по сдаче монастыря и предписывалось ему немедленно отправиться. Преосвященный Стефан с миром и любовью отнесся к этому событию. Напутствовав игумена своим благословением на новое поприще служебное, он в официальном отношении своем от 28 ноября 1833 года к митрополиту Московскому сделал об игумене самый похвальный отзыв.

«Игумен Игнатий, — писал он, — по пострижении в 1831 году, по указу Святейшего Правительствующего Синода, в монашество, состоя в числе братства третьеклассного Глушицкого монастыря, похвальными своими качествами и образованностью своей в науках всегда обращал на себя особое мое внимание, почему взят был в Вологодский архиерейский дом и, по рукоположении во иеродиакона, а потом во иеромонаха, употреблен был для соборного богослужения, где более и более замечая в нем отличительные способности, украшаемые похвальным поведением, в 1832 году, января 6-го определил его, Игнатия, на место умершего в Лопотове монастыре строителя иеромонаха Иосифа строителем и, будучи он в сей новой, возложенной на него должности, образом примерной своей жизни, учреждением в монастыре порядка согласно правилам и уставам монастырским, точным наблюдением должного в монастыре благоприличия, обращая на себя от публики особенное внимание, успел возродить в почитателях святой обители усердие и тем достиг возможности Лопотов монастырь, пришедший уже в совершенный упадок и расстройство, привести ныне в короткое время в наилучшее состояние, как то: 1) заведением многоценных серебряных святых сосудов, Евангелия и облачений и многих других для благолепия церковного служащих вещей и 2) устроением настоятельских и братских келий, а потом поправкой многих ветхих монастырских строений, каковая его, Игнатия, полезная для обители святой служба, а притом и отзывы публики о похвальных его качествах убедили меня сего года мая 28-го дня, для поощрения его к дальнейшей таковой же службе, произвести в игумена с оставлением его в том же заштатном Лопотове монастыре настоятелем, о каковой его, игумена Игнатия, отлично похвальной службе за нужное почел довести при сем до сведения вашего высокопреосвященства» .

Чихачев, обрадованный столь успешным исходом своего ходатайства, отправился из Петербурга на родину свою в Псковскую губернию, чтобы навестить своих родителей. Здесь вскоре по приезде своем, получает он письмо от графини Орловой-Чесменской, в котором она извещала его, что все события жизни игумена Игнатия и его самого дошли до сведения государя императора Николая Павловича и что его императорское величество изволил вспомнить бывших своих воспитанников и приказал митрополиту Московскому вызвать игумена Игнатия не в Москву, а в С. — Петербург для личного представления ему, причем прибавил, что если Игнатий ему так же понравиться, как и прежде, то он его митрополиту Филарету не отдаст.

Высокопреосвященный Филарет во исполнение этой высочайшей воли официальным письмом от 15 ноября 1833 года на имя Вологодского епископа Стефана просил его, как можно скорее отправить игумена Игнатия прямо в Петербург, а частным собственноручным письмом своим к игумену Игнатию требовал, чтобы он, нисколько не медля, прибыл к нему в Петербург на Троицкое подворье. «Это распоряжение должно быть исполнено безотлагательно, — писал митрополит, — потому что это воля не моя». 27 ноября игумен Игнатий сдал Лопотов монастырь своему казначею, а 30 ноября выехал в С. — Петербург. К этому времени возвратился туда и Чихачев, с нетерпением ожидавший приезда своего игумена. Приехав в столицу, игумен Игнатий немедля представился митрополиту Филарету, который приютил его на своем Троицком подворье, где и ожидал он времени, когда будет ему назначено явиться в Зимний дворец к государю.

В назначенный день и час игумен Игнатий представился императору в Зимнем дворце. Государь обрадовался, увидев своего воспитанника, а «радость предстать любимому царю, полнота благодарного чувства за все его монаршии милости, — пишет Чихачев, — доводили до благоговейного восторга теплую душу инока верноподданного». После некоторых объяснений государь изволил сказать: «Ты мне нравишься, как и прежде! Ты у меня в долгу за воспитание, которое я тебе дал, и за мою любовь к тебе. Ты не хотел служить мне там, где я предполагал тебя поставить, избрал по своему произволу путь — на нем ты и уплати мне долг твой.

Я тебе даю Сергиеву пустынь, хочу, чтобы ты жил в ней и сделал бы из нее монастырь, который в глазах столицы был бы образцом монастырей".

Затем он повел игумена на половину к государыне императрице Александре Феодоровне. Введя к ней, спросил, узнает ли она этого монаха. На отрицательный ответ он назвал игумена по фамилии, государыня очень милостиво отнеслась к своему бывшему пансионеру и заставила его благословить всех детей ее. Государь тут же изволил послать за обер-прокурором Синода Нечаевым86, который доложил, что Сергиева пустынь имеет особое назначение, она отдана викарному епископу при С. — Петербургском митрополите и доходами ее пользуется епископ взамен содержания от духовной администрации. Тогда государь приказал справиться, как велика сумма дохода, получаемого викарным епископом от монастыря, и в этом размере производить ему выдачу суммы от кабинета, а монастырь сдать в полное управление назначенного настоятеля.

Обер-прокурор объявил Святейшему Синоду высочайшую волю, и преосвященному Венедикту, бывшему тогда викарным, дан указ Синода сдать пустынь игумену Игнатию, а самому получать 4000 рублей ассигнациями содержания от Кабинета, что и поныне остается неизменным. Тогда же по распоряжению Синода игумен Игнатий возведен в сан архимандрита, что исполнено было в Казанском соборе 1 января 1834 года, а 5-го числа того же месяца новый настоятель выехал в свою обитель в сопровождении Чихачева и только что принятого в келейники двадцатидвухлетнего юноши Иоанна Малышева87, который впоследствии через 23 года сделался преемником своего старца в настоятельстве обители с саном архимандрита.

Глава VIII

Намерение игумена Игнатия переселиться из Лопотова монастыря имело в основании чисто физическую причину. Его надломленному организму нужен был климат, если и не южный, то, по крайней мере, сухой, а не болотистый. Счастливый вниманием московского владыки и не ища почести и славы, он довольствовался бы Николо-Угрешским монастырем, но державная воля вызвала его на более широкую деятельность.

Местность Сергиевой пустыни в климатическом отношении не представляла даже тех удобств, какими обладал Лопотов монастырь. Береговая полоса Финского залива, волны которого разливаются в виду самой обители, никак не могла служить к восстановлению физических сил. В духовнонравственном же отношении новое место жительства представляло гораздо более неудобств сравнительно с прежним, оно требовало сугубого духовного подвига, так как более было обставлено тернием житейской молвы и суеты, которое неминуемо должно было у бодать духовного человека. Только живая вера в Промысл Божий и добрая совесть в исполнении иноческого обета послушания, какое о. Игнатий оказывал царской воле, могли подкреплять его при вступлении на это новое поприще.

Он вступал туда как истинный монах, с бесстрастием и самоотвержением, и хотя обладал всеми преимуществами, чтобы обставить свое новое поприще деятельности самыми блестящими успехами служебными, но не в его духовном характере было пользоваться этим положением в смысле преуспеяний мирских. Враг личных интересов, он заботился единственно о благе вверенной ему обители. Как верноподданный и инок, он твердо решился исполнить волю возлюбленного монарха, сделав вверенную ему пустынь образцовой обителью во всех отношениях.

Сергиева пустынь, основанная в 1734 году и расположенная близ самого Петербурга, немного в сторону от нынешней Петергофской железной дороги, находилась, как сказано, под управлением викарных епископов. Такое административное положение далеко не благоприятствовало ее материальному состоянию, а близость столицы делала ее перепутьем для проезжающих столичных жителей, что весьма невыгодно влияло на духовный быт братства обители. Здания монастыря, начиная с церкви преподобного Сергия88 до последних монастырских служб, были давно запущены. В церкви, когда приступлено было к ее поправке, оказались годными только одни стены, настоятельский корпус почти не существовал, стоял запертым и неотоп ленным, помещения новоприбывшему настоятелю вовсе не было, он принужден был остановиться в инвалидном доме, устроенном при монастыре иждивением графов Зубовых89 и состоящем на их содержании. Там ему отведены были две комнаты, в которых он и поместился с 8-ю человеками братии, прибывшими вместе с ним.

Все братство обители состояло из 13 человек: 8 монашествующих, 3 послушников и 2 подначальных. И, несмотря на такое незначительное число братии, в среде их не было порядка, приличествующего монастырю. Запущенность в материальном, распущенность в нравственном отношении царили во всей силе. В таком положении застал Сергиеву пустынь новый настоятель.90 Обитель требовала такого настоятеля: судьбами Промысла Божия или молитвами преподобного Сергия, через сто лет от основания, началось ее восстановление, как вещественное, так и духовное.

Представительная по образованию личность настоятеля, его аскетическая духовность вполне соответствовали цели, с которой государю угодно было назначить архимандрита Игнатия настоятелем этой обители. Но труды и заботы по внешнему возобновлению и благоустройству и отношения всякого рода к высшим и низшим скоро положили печать свою на болезненного и строго-подвижного инока. По собственному его признанию, скорби от человеков, постигавшие его доселе, были умеренные.

«Чтоб испытать их, — говорит он в своем «Плаче», — нужно было особенное поприще. Непостижимыми судьбами Промысла Божия я помещен в ту обитель, соседнюю северной столице, которую, когда жил в столице, не хотел даже видеть, считая ее по всему не соответствующею моим целям духовным. В 1833 году я был вызван в Сергиеву пустынь и сделан ее настоятелем.

Негостеприимно приняла меня обитель — Сергиева пустынь. В первый же год по прибытии в нее я поражен был тяжкою болезнию, на другой год другою, на третий третиею: они унесли остатки скудного здоровья моего и сил, сделали меня изможденным, непрестанно страждущим. Здесь поднялись и зашипели зависть, злоречие, клевета, здесь я подвергся тяжким, продолжительным, унизительным наказаниям, без суда, без малейшего исследования, как бессловесное животное, как истукан бесчувственный, здесь я увидел врагов, дышащих непримиримою злобою и жаждою погибели моей".91

Из этого очерка вступления архимандрита Игнатия в новую обитель видно, что его настоятельская деятельность с самого начала должна была делиться на две отрасли: по внешнему устройству и внутреннему благочинию. Первым делом настоятеля было возобновление храма преподобного Сергия и капитальное исправление корпуса настоятельских келий. Вот что он писал в 1834 году в прошении своем к тогдашнему С. — Петербургскому митрополиту о дозволении произвести в обители необходимые постройки и исправления:

«Обозревая монастырские здания, я нашел оные безисключительно в весьма неблагоприятном положении. Такое состояние видели предместники мои в управлении монастырем преосвященные епископы Ревельские и потому приготовили заблаговременно денежную сумму до 50 тысяч рублей ассигнациями и значительное количество кирпича, имея непременною целию починку ветхих и постройку новых зданий».

Работы были начаты с разрешения Синода, который дозволил употребить собранные 50,000 рублей ассигнациями и заготовленный кирпич. Графиня Орлова также много помогала своими щедрыми даяниями. Церковь и корпус настоятельских келий, как однофасадные здания, были соединены новым двухэтажным корпусом, в верхнем этаже которого весьма удобно устроена была обширная братская трапеза, а в нижнем расположены кухня, пекарня и другие хозяйственные помещения.

Во время производства этих построек, в том же 1834 году, летом, совершенно неожиданно посетил обитель государь император. Приехав из Петергофа около 6 часов пополудни, он один вошел в церковь и спросил встреченного монаха: «Дома ли архимандрит? Скажи, что прежний товарищ хочет его видеть». Пришел архимандрит в сопровождении неизменного товарища его о. Михаила Чихачева. Милостиво и ласково обошелся с ними государь, спрашивал о третьем их товарище Феодорове, вместе с ними поступившем в монастырь, и на ответ, что Феодоров возвратился в мир и поступил вновь на службу, заметил: «Видно, ему монастырский хлеб сух показался, а тебе, — обратился он к Чихачеву, значительно пополневшему, — пошел впрок».

В это время приехали государыня императрица и государь наследник. Народу, естественно, собралось много, и весь этот народ был свидетелем того отеческого внимания, которое всегда составляло отличительную черту в отношениях покойного императора к почившему владыке. Затем государь изволил подробно осматривать производившиеся постройки и нашел необходимым возобновить соборный храм, для чего велел архимандриту представить смету в порядке служебных инстанций. Представленная смета утверждена 25 декабря 1835 года, и по государственной росписи назначено было выдать из казначейства С. — Петербургской казенной палаты 96,808 руб. 19 коп. ассигнациями на исправление и обновление Троицкого соборного храма92. Возобновление было окончено в 1838 году, а в 1842 году в этом храме были устроены богатые клиросы на сумму, пожертвованную государыней императрицей Александрой Феодоровной.

Первой заботой настоятеля по внутреннему духовному благосостоянию обители было установление во всем строгого порядка, согласно монастырским уставам: церковное богослужение стало совершаться в стройном чине, с величием и торжественностью, которое дополняли привлекательное пение клиросное, внятное чтение, чинное стояние, поклонение по положению и, вообще, благообразные движения, благочинное пребывание в трапезе, весьма приличная одежда, а опрятность и чистота во всем придавали всей обстановке вид изящества, соединенного с простотой, которые облагораживали самые нравы иноков.

Настоятель вникал в келейную жизнь каждого, настраивал к спасительному препровождению времени в чтении монашеских книг, к несению посильных трудов по послушаниям, проводил дух истинного монашества в братство, располагая всякого ко вниманию, к принятию совета и назидания в духовно-нравственной жизни, к устроению себя по руководству святоотеческих писаний. Он сообщал братству свой образ мыслей и взгляды на монашество, был отцом и наставником всех, принимая к себе на откровение помыслов для созидания и настроения духовного. Двери келий о. архимандрита были открыты, к нему входили свободно все — от престарелых монахов священнослужителей до юных послушников, вследствие чего все братство стало составлять одну великую семью, управляемую одним отцом, связанную союзом согласия и духовного единения, одушевляемую и руководимую высоким учением отца-наставника. «Особенно, — говорит Чихачев, — помогало деятельности настоятеля его умение выбирать людей и его знание сердца человеческого, которым он умел привязывать людей к делу, им доверяемому. Он искал развить в человеке преданность поручаемому ему делу и поощрял ее одобрениями и даже наградами и повышениями. Окружая себя людьми со способностями и силами, он быстро достигал своих целей и приводил намерения свои в точное исполнение».

Духовное возрождение обители сделалось видным для всех: прежние обитатели пустыни изумлялись внезапной перемене, удивлялось ей и духовное начальство, оно смотрело на управление архимандрита Игнатия как на небывалую новость. Столичное общество всех слоев также обратило свои взоры на возрождающуюся обитель, увидело новые порядки, новые правила, внешнее и внутреннее благолепие, быстроту, с какой все возникало и развивалось — и недоумевало.

Но не все могли понимать и ценить совокупность совершавшихся изменений, не все смотрели на них одинаково благосклонно. Были лица, неблагоприятно смотревшие на небывалое явление — благосклонное расположение государя к монашеству и особенно в лице столько даровитого человека, каков был архимандрит Игнатий, породило зависть многостороннюю — явились интриги и со стороны людей светского общества и со стороны духовной администрации.

Нерасположение пустило в ход наговоры, клевету, обвинения, сплетаемые с подробностями, измышленными злобой, а интриги и козни лиц, которые своим положением в обществе имели возможность вредить архимандриту, сделались неразлучными спутниками на всю его жизнь. Нерасположение же духовной администрации стало выражаться непрерывными притеснениями, прикрытыми иногда правдами по законам человеческим, а в иных случаях и вполне явными.

Так враг человеческого спасения преследует всякое благое дело, а особенно духовное благоустроение иноков, он направляет, главным образом, против руководителей их свои стрелы, разжигая злобу людей века сего. Для таких орудий зла все казалось позволительным, что могло служить ко вреду и осмеянию настоятеля и обители. Самые обыкновенные распоряжения и случаи старались перетолковывать по-своему, в обвинение настоятеля. Сергиева пустынь сделалась для многочисленной части общества мишенью, в которую пускались язвительные стрелы, облеченные по преимуществу в самую утонченную насмешку.

В те годы государь проводил лето в Петергофе. Сергиева пустынь была перепутьем, в которое заезжали все, или значительное число, ехавших из Петербурга ко двору. Заезжали в угоду государю и государыне, заезжали по любопытству, заезжали с умышленным недоброжелательством, с преднамерением осудить виденное. Как пример таких посещений может служить неожиданно выразившееся настроение одного весьма высокопоставленного лица.

5 июля, в день преподобного Сергия, в новой обширной трапезе обедали все посетители монастыря за общим столом вместе с братией. В числе гостей было немалое число сановников, принадлежавших к высшей администрации. Во время обеда один из самых почетных посетителей отнесся к настоятелю с вопросом, сказанным таким тоном голоса, который выражал дух речи: «Как согласить, отец архимандрит, Ваши обеты монашества с той обстановкой, в которой Вы живете?», указывая глазами на великосветское общество, окружавшее архимандрита.

Настоятель отвечал: «Очень просто: оно объясняется послушанием воле государя императора, которому угодно было меня взять из вологодских болот, где я жил в уединен-нейшем монастыре, и поставить здесь, на перепутье большого света, чтобы говорить вам слово истины настолько, насколько позволят это ваши гнусные приличия света».

В другой раз в монастыре у своего подъезда архимандрит садился в карету, чтобы ехать в Невскую Лавру к духовнику своему. Из близ стоящей кучки мирян некто не остановился с насмешкой сказать слушателям своим так громко, что слова его были ясно слышны архимандриту: «К любовнице едет!» «Это мне передавал сам преосвященный Игнатий, — говорил Петр Александрович и добавил, — в карету садился мученик невидимый, чтобы ехать к духовнику и в таинстве исповеди предстать лицу Божию и найти отраду язвам сердца своего, а мир провожал его своим судом и осуждением».

Но духовный судит о всем, а о нем судить никто не может (1 Кор. гл. 2, ст. 15) — говорит апостол, а другой духоносный отец сказал: «Страшно определять свой суд на действия духовного человека». Этим подтверждается справедливость слов Чихачева, отзывающегося о своем старце-подвижнике таким образом: «Самые действия его, архимандрита Игнатия, были непонятны многим, чтобы не сказать всем, тем более мне, простяку. В нем вмещалось многое, и одно другому не мешало, т. е. глубокое знание писаний св. отцов с монашеским деятельным опытом, и внешний навык, и способность обращаться со всякого рода людьми, тонкое постижение нравов, знание человека со всеми его причудливыми немощами, умение различать благонамеренность от зловредной, ухищренной гибкости, умение проникать в умысел. При таком искусном руководителе все с Божией помощью улаживалось, все вынесено: и сносное и казавшееся по немощи человеческой несносным».

Много было трудов, препятствий, неудач, скорбей и искушений как для самого настоятеля, так и для окружавшей его, пришедшей с ним братии. Самое неудобство местоположения монастыря, стоящего на бойком перепутье загородных жилищ столицы, было для них тяжелым внутренним крестом, незримым для очей мира. Здесь о. Игнатий опытно обучал своих чад духовных внутреннему крестоношению, которое бывает уделом всякого благочестивого христианина, а тем более инока. Он сам служил для них примером благодушного терпения и безропотного несения креста своего, в чем, при содействии благодати, достиг столь великой духовной силы, что такое крестоношение во многих случаях было для него любезно.

Так, продолжая вышеприведенную статью «Плача», он говорит о себе: «Здесь милосердный Господь сподобил меня познать невыразимые словом радость и мир души; здесь сподобил Он меня вкусить духовную любовь и сладость в то время, как я встречал врага моего, искавшего головы моей — и соделалось лице этого врага в глазах моих как бы лицом светлого ангела. Опытно познал я таинственное значение молчания Христова пред Пилатом и архиереями иудейскими. Какое счастье быть жертвою, подобно Иисусу! Или нет! Какое счастье быть распятым близ Спасителя, как был некогда распят блаженный разбойник, и вместе с этим разбойником, от убеждения души, исповедовать: достойное по делам моим принял, помяни меня, Господи, когда приидешь в Царствие Твое (sic. Лк. 23; 41, 42)».93

В «Слове утешения к скорбящим инокам» духовный крестоносец так поучает основному началу, которое составляет, можно сказать, насущный хлеб истинного монашеского жительства: «Последуем Христу! Смиримся подобно Ему! Подобно Ему не откажемся прослыть льстецами и умоизступленными, не пощадим чести нашей, не отвратим лица от заплеваний и ланит от заушений, не будем искать ни славы, ни красоты, ни наслаждений, принадлежащих миру сему, совершим земное странствование как странники, не имеющие, где главу подклонить, примем, примем поношения, уничижения и презрение от людей как неотъемлемые принадлежности избранного нами пути, будем явно и тайно бороться с помыслами гордыни, всеусильно низлагать эти помыслы нашего ветхого человека, ищущего оживить свое «я», под различными правдоподобными предлогами. Тогда Сын Божий, сказавший вселюся в них и похожду (2Кор. 6; 16) явится в сердце нашем и дарует нам власть и силу связать крепкого, расхитить сосуды его, наступить на аспида и василиска, попрать их.

Отвергнем ропот, отвергнем жалобы на судьбу нашу, отвергнем сердечную печаль и тоску, от которых слабые души страдают более, нежели от самих скорбей. Отвергнем всякую мысль о мщении и воздаянии злом за зло. Мне отмщение, Аз воздам, — сказал Господь (Рим. 12; 19).

Хочешь ли переносить скорби с легкостию и удобством? — Смерть за Христа да будет вожделенна тебе. Эта смерть да предстоит непрестанно пред очами твоими. Умерщвляй себя ежедневно, живописуя смерть твою. Нам дана заповедь последовать Христу, взяв крест свой. Это значит: мы должны быть всегда готовы с радостию и веселием умереть за Христа.

Желающий умереть за Христа какой напасти, какого оскорбления не претерпит великодушно?".94

Высшее духовенство, с весьма немногими исключениями, неприязненно относилось к архимандриту Игнатию. Эта неприязнь стала выражаться в различных требованиях, которыми стеснялась его настоятельская деятельность, начавшая привлекать в монастырь множество богомольцев и обращать на себя благосклонное внимание многих влиятельных особ из петербургского общества. Вскоре от Консистории последовали один за другим три указа в вышеупомянутом характере. Они поставили настоятеля в весьма затруднительное положение.

Первым указом требовалось послать из монастыря трех иеромонахов на флот, тогда как всех их было только шесть, несмотря на то, указ был исполнен, посланы были люди благонадежные, но в числе их был один престарелый, так как третьего молодого из недолжностных иеромонахов не было. Второй указ объявлял настоятелю выговор за посылку на флот престарелого иеромонаха. Третьим указом предписывалось архимандриту и братии пустыни не иначе ездить в город, как испросив предварительно отпускной билет из Консистории. Митрополиту доложил секретарь, что об этом было высочайшее повеление.

Настоятель, изложив в рапорте невозможность исполнить такой указ, потому что провизия и всякая нужная безделица покупалась в городе, поехал к митрополиту, которого не мог убедить принять рапорт, но получил от него позволение искать высочайшего разрешения ездить ему и братии по-прежнему без билетов от Консистории теми путями, кои признает себе более удобными. Тогда архимандрит, взяв с собой Чихачева, отправился в Царское Село, где тогда пребывала царская фамилия. При выходе из кареты у самого подъезда дворца им встретился государь цесаревич Александр Николаевич. Он спросил архимандрита о причине приезда. «Мне необходимо видеть государя», — ответил архимандрит. «Хорошо, — сказал наследник, — я доложу ему о Вас, а Вы подождите ответа на квартире у Кавелина».

Пришел Кавелин, по поручению государя расспросил все обстоятельно и, возвратясь от его величества, передал архимандриту разрешение ездить ему и братии по-прежнему без билетов консисторских и объявить митрополиту об этом его разрешении, которое Кавелин в то же время официально сообщи л обер-прокурору Синода. Отпустив Чихачева в пустыню, архимандрит поехал к митрополиту, который одобрил действия архимандрита Игнатия и прибавил, что через это разрешение можно будет и другим сделать облегчение, но рапорта об отмене консисторского указа принять не хотел. Секретарь Суслов, тут присутствовавший, увидев, какой оборот принимает дело, сказал: «Действительно, это с нашей стороны ошибка».

Тогда митрополит принял рапорт и разрешил сергиевским по-прежнему ездить в Петербург. Ошибка секретаря состояла в том, что он к обитателям Сергиевой пустыни применил общий закон о получении билетов из Консистории на случай командировок или отпусков увольняемым из монастырей братиям и закон этот назвал высочайшим повелением.

Мирские люди завидовали тому расположению государя и государыни, которым пользовался архимандрит. Другие досадовали на его независимый характер и отсутствие всякой человекоугодливости, относя это к гордости. Один светлейший князь, правитель области, выразился в разговоре об архимандрите Игнатии, что он не желал бы служить в одном управлении с таким епископом, каков архимандрит Игнатий, а на вопрос: «Почему?», отвечал: «Да ему на ногу не наступишь».

Такие отношения высокопоставленных духовных и светских лиц обстанавливали архимандрита Игнатия часто безвыходным положением — множеством неудовольствий и неприятностей всякого рода, а он, как мужественный борец и покорный носитель ига Христова, свыкался с такой теснотой житейской и большую часть скорбей таил в себе. Под конец жизни, уже живя в Николо-Бабаевском монастыре, он открывал окружавшим некоторые обстоятельства и случаи, с целью своим опытом примирить слушателя с его скорбями.

Глава IX

Вместе с необходимыми постройками и учреждением порядков внутри обители настоятель Игнатий должен был обратить свою деятельность и на другие отрасли ее благоустройства, именно, на поземельную собственность и сельское хозяйство. По вступлении в управление монастырем он не нашел ни одного межевого знака на монастырской земле. По делопроизводству обители оказалось, что всей землей, которая была приобретена покупкой еще основателем пустыни, пользовались незаконно экономические крестьяне деревни «Подмонастырской слободы», монастырь же имел лишь 25? десятин, занимаемых огородом и покосом, и что все хлопоты монастыря о восстановлении его прав на эту землю, несмотря на неоспоримость его документов, остались безуспешными.

В 1835 году архимандрит вошел с прошением о восстановлении на монастырской земле межевых знаков и о скорейшем разборе прав на владение землей, неправильно присвоенной крестьянами, а также о наделе монастыря лесным участком, согласно объявленному 4 июня 1835 года высочайшему повелению, в силу которого монастыри, в видах поддержания их в способах существования, должны быть наделены для устроения земледельческого хозяйства примерно от 100 до 150 десятинами земли.

Спорное с крестьянами дело о земле решено в 1836 году тем, что хотя земля признана принадлежащей монастырю, но в видах затруднения выселиться с нее крестьянам, основавшимся на ней с 1765 года, положено, по соглашению с настоятелем, разделить землю на две части: восточную сторону, на которой стоит монастырь, по линии от севера к югу отдать ему, а западную, на которой поселились крестьяне, уступить им. Согласие на эту уступку прекрасно выражено настоятелем в письме его к бывшему статс-секретарю по принятию прошений князю Голицину:

«Ваше сиятельство, — писал архимандрит, — обычное снисхождение Ваше внушает мне смелость беспокоить Вас покорнейшею просьбою, впрочем, весьма для Вас легкою. Она состоит в следующем: наша обитель давно ведет процесс о земле по купчим, плану и межевой книге генерального межевания, ей принадлежащей, но оспариваемой казенными крестьянами, которые насильственно на ней поселились.

Министр финансов, рассмотрев дело, хотя и нашел, что земля по всей справедливости принадлежит Сергиевой пустыни, однако, затрудняясь переселением крестьян, положил землю разделить так: сторону, на которой стоит монастырь, отдать монастырю, а на коей поселились крестьяне — крестьянам. Сие мнение его поступило в Комитет министров.

Думаю, что преподобный Сергий лучше бы согласился уступить часть достояния своего, чем причинить огорчение крестьянам переселением их, чему простые сии люди не иначе повинуются, как предаваясь неутешной печали и горьким слезам. Посему и я, поверенный преподобного Сергия, как в сем деле, так и в прочих, до обители его касающихся, должен соображаться с благоутробием своего Настоятеля и решением министра финансов быть довольным. Поддержите сие решение в Комитете министров. Вот в чем состоит вся просьба к Вашему сиятельству от поверенного обители преподобного Сергия".

Во время ведения дела о поземельном владении, настоятель положил хозяйственные начала тем, что прекратил отдачу в арендное содержание участка земли, оставшегося во владении обители, завел на ней огородничество, улучшил садоводство. Отрезанная в монастырское владение земля, с самого начала тяжбы остававшаяся без всякого возделывания, поросла кустарником и обратилась в болото. Очистка и осушка болота была делом одного года.

Задумав обеспечить содержание монастыря введением рационального сельского хозяйства, архимандрит Игнатий просил у митрополита Серафима разрешения занять из капитала Комиссии духовных училищ 45,000 руб., с рассрочкой уплаты капитала и процентов на восемь лет. Сумма эта нужна была на заведение скотоводства, земледельческих орудий, рабочих лошадей, найма людей и другие хозяйственные нужды и постройки. По высочайшему разрешению Комиссия отпустила только 30,000 руб. и тем стеснила все планы архимандрита, который вследствие этого принужден был приступить к обработке лишь 60 десятин и предвидел большие затруднения к своевременной уплате процентов и капитала, но вклад о. Михаила Чихачева, пожертвовавшего 40,000 руб. ассигнациями в личное безотчетное распоряжение архимандрита, дал средство окончить это дело и достигнуть возможного расширения и улучшения садоводства и всего сельского хозяйства.

Огородными овощами монастырь стал пользоваться круглый год из своих огородов, ржаного хлеба нередко доставало на весь год, несмотря на значительно увеличивавшееся число братии, на огромный расход его для раздачи богомольцам в праздничные дни и на продовольствие всех монастырских рабочих; овса и сена было столько, что ежегодно продавалось на сумму от 1 до 1? тысячи рублей. Скотоводство доставляло для братской трапезы в изобилии молочные продукты, фруктовый сад снабжал яблоками с осени до нового лета, и часто они поставлялись на трапезе и свежие и моченые. Кроме хуторных земледельческих построек, стоивших до 20,000 руб. ассигнациями, с ригой, молотильной машиной, сараями для клевера, были сделаны и другие при обители необходимые деревянные постройки.

Улучшения и распространения хозяйства и доходы от богомольцев, во множестве стекавшихся в обитель, дали возможность содержать большее число братии, нужду в которой усиливали как сами богомольцы, так и частые назначения начальства на флотскую службу иеромонахов. Архимандрит стал просить в 1836 году епархиальное начальство об увеличении штата монашествующих шестью иеромонахами. Святейший Синод, на усмотрение которого представлено было это дело, 23 мая 1836 года постановил следующее определение:

«Принимая в рассуждение, — писал Синод, — что Сергиева пустынь, находясь близ столицы, посещается многими богомольцами, что в ней при управлении нынешнего настоятеля нравственное состояние братии, благочестие и порядок между ними и в самом церковном служении ощутительно улучшаются, и что монашествующие ее нередко командируются во флот для морских кампаний, Святейший Синод нашел справедливым и полезным, вместо предполагаемого епархиальным начальством только увеличения в этой пустыни штата иеромонахов шестью человеками, возвести оную из второго в первый класс с присвоением ей штата людей и содержания, общего для монастырей первоклассных, и тем доставив пустыни способ приуготовлять большее число хороших монашествующих, поддержать достоинство ее во мнении народа, для богомоления туда стекающегося».

Это постановление, которым выражается признание высшим духовным правительством современного преуспеяния обители Сергиевской, было по всеподданнейшему докладу высочайше утверждено 3 июня 1836 года. Следствием этого было быстрое увеличение числа братии, дошедшего в 1837 году уже до 42 человек. Недоставало помещения для многих.

Промысл Божий явил скорую помощь: около этого времени поступил в пустыню происходивший из петербургских купцов Макаров, скончавшийся в этой пустыни схимонахом.95 Он пожертвовал в пользу обители весь свой благоприобретенный капитал, составлявший 50,000 руб. ассигнациями. На эту сумму был выстроен в 1840 году внутри монастырской ограды большой деревянный, на каменном фундаменте, корпус братских келий, весьма красивый по внешности, удобный по внутреннему расположению помещений, которых было в нем устроено на 20 человек иноков.

Круг деятельности архимандрита Игнатия расширялся поручениями духовного начальства по делам судебно-следственным. 31 января 1838 года он был командирован Синодом, по предложению обер-прокурора графа Протасова96, для производства следствия в Спасо-Преображенский Валаамский монастырь, по доносу заштатного игумена Варлаама и монаха Иосии на настоятеля того монастыря Вениамина и наместника иеромонаха Иринарха о допущенных ими беспорядках97.

Следователь обнаружил отсутствие правильного духовного управления и руководства монашествующими, вследствие чего возникли беспорядки и пороки, как частные некоторых лиц, так и общие, объявшие всю обитель. В особенном рапорте своем по этому делу к митрополиту Серафиму архимандрит изложил свои замечания и мысли о Валаамском монастыре, подлежащие исключительно взору архипастыря.

В этом рапорте он сопоставил против всех выведенных делом обстоятельств и действий лиц учение святых отцов, наставников монашества, коим объяснялись духовные причины их виновности и те духовные меры и средства, кои следует принять к уврачеванию обнаруженных недугов и к восстановлению общего благоустройства. Он же заметил и указал в этом рапорте на одного из числа валаамской братии как способного восстановить благостояние монастыря (ныне уже умершего бывшего игумена Дамаскина98, который вполне оправдал это указание). Рапорт этот приводим во всей полноте как представляющий особый интерес по строго иноческому, взгляду на дело.99

«Вашему высокопреосвященству благоугодно было поручить мне исследование смут, волнующих ныне Валаамскую обитель, и обозрение оной во всех отношениях. С благоговейным усердием приняв сие послушание и исполнив оное сообразно скудным моим силам, представил я в Консисторию при рапорте подлинные допросы следователей и показания ответчиков; и здесь имею честь изложить пред Вашим высокопреосвященством в шести статьях те мои замечания и мысли о Валаамском монастыре, кои подлежат единственно взору архипастыря.

Древность Валаамского монастыря. Местоположение. Почва. Произведение царства растительного. Рыба. Климат. Строения монастырские. Средства улучшения оных. Средства содержания.

Основание Валаамского монастыря относят к веку равноапостольной княгини Ольги. В ее время, говорит предание, два греческие инока, преподобные Сергий и Герман, освятили благочестивыми подвигами пустыни Валаама. История безмолвствует о подробностях их жизни, но нетленные их мощи громко возвещают, что жизнь сия состояла из деяний благоугодных Богу. После них Валаам был постоянным жилищем иноков.

Неоднократно мирные хижины монахов были разоряемы шведами, и самые иноки предавались острию меча. Однако удобность места опять привлекала к себе любителей уединения. Здесь обучался монашеской жизни преподобный Александр Свирский, отсюда преподобный Савватий отправился к берегам Белого моря и положил основание пустынно-житию на Соловецком острове.

Скалы, состоящие из дикого камня, называемого в сем месте лудою, подымаясь из глубокого Ладожского озера, образуют остров, имеющий до тридцати верст в окружности и на двадцать пять отстоящий от ближайшего берега. Местоположение острова живописное, но дикое: повсюду торчат обнаженные камни. Грунт на всем острове есть сплошной камень, на пол-аршина или и менее прикрыт землею.

Лес, состоящий наиболее из сосны и ели, не достигает надлежащего роста, напрасно корни дерева, ища большей пищи, стараются проникнуть в глубину земли: ее нет, и они принуждены тянуться и переплетаться по поверхности. Но сей тонкий земляной слой очень плодороден: камни, испущающие из себя влагу в самую сильную и продолжительную жару, вполне предохраняют почву от засухи. Сена может быть собрано до десяти тысяч пудов. Хлеба сеется немного, но, судя по множеству удобных к пашне мест и по плодородию земли, при устройстве хозяйства Валаамский монастырь может довольствоваться своим хлебом. Равно и сенокос может быть усилен.

На скате горы близ монастыря, к полудню, очень удачно разведен фруктовый сад: деревья свободно выносят зимние морозы и дают обильный урожай: в прошлом году снято было до четырнадцати тысяч яблок. Также и огород щедро вознаграждает труды, доставляя годичный запас всякого рода овощей. Рыба не в каждое время года ловится при берегах острова, но когда ловится, то в таком количестве, что значительный запас оной солится и оставляется впрок. Во множестве ловится осенью сиг, но менее обыкновенного ладожского, и кроме домашнего употребления отправляется в Петербург, где продается под именем валаамки.

Итак, монастырь имеет следующие хозяйственные предметы свои: дрова, рыбу, сено, некоторую часть хлеба, овощи. Для строения имеет следующие материалы свои: дикий камень и бревна, кирпич при своих дровах обходится не более 12-ти рублей за тысячу, известь удобно достается водою и получается без платы с казенных мраморных ломень. Не нужен под строения бут, он здесь природный, и воздвигнутые на нем здания стоят без всякого повреждения.

Монастырь выстроен на губе Ладожского озера, на высокой обнаженной каменной скале. План его состоит из двух четвероугольников, из коих один помещен во внутренности другого. По линии внутреннего четвероугольника идут следующие здания: холодный собор Преображения Господня, пятиглавый, при нем колокольня с большим колоколом в 550 пудов. Под ним — церковь преподобных Сергия и Германа, где их мощи почивают под спудом в серебряной раке.

Сия церковь очень низка, но собор весьма пропорционален и великолепен: имеет внутри четыре столба, поддерживающие средний купол, иконостас старинный, нижний ярус коего украшен богатыми ризами. Один недостаток, по моему мнению, в архитектуре сего храма: он донельзя испещрен разноцветною росписью, в особенности, плафон отделан в самом глубоком вкусе. На левом углу внутреннего четвероугольника находится теплая церковь Успения Божией Матери, в которой зимою отправляется богослужение, по простоте своей и удобству настоящая монастырская, а на правом — небольшая церковь во имя святителя Николая.

Теплая церковь соединяется с холодным собором посредством широкой и длинной галереи, освещенной с обеих сторон окнами с прочными железными решетками. Это ризница. Посредине стоят в два ряда шкафы, отверстиями к окнам, наполненные богатыми ризами, и в значительном количестве сосудами и прочей утварью изобильно. Здесь хранится и сумма, сообразно узаконениям. При теплой церкви находятся келии пономарей, далее расположена братская трапеза, довольно просторная и без пощады расписанная, с трапезою соединяется кухня, весьма тесная.

Против собора помещены настоятельские келии, весьма тесные, низкие, неудобные. Они состоят из двух комнат, из коих одна служит спальнею, а другая приемною, в сей последней настоятель не может принять более десяти или двенадцати братьев — так она мала, хотя и вдвое более спальни. Четвероугольник оканчивается линиею, параллельной трапезе, перпендикулярной к собору и настоятельским покоям, заключающей в себе братские келии, тесные, низкие, в нижнем этаже сырые, гибельные для здоровья. Сырость на Валааме резкая, испаряется из камней и, сильно проникая в тело, производит жестокие ревматизмы, коими многие из братий страдают.

В наружном четвероугольнике келии несколько получше. В оном помещены: близ святых ворот, с одной стороны гостиница, с другой рухольная, а против собора библиотека, имеющая много редчайших отеческих книг, частию старинной печати, частию письменных, кои ныне игуменом Вениамином запечатаны. В числе прочих книг увидел я письменную святого Феодора Студита— это такая редкость, которую в первом монастыре встречаю. Над вратами устроен храм во имя Петра и Павла, в симметрию оному — больничная двухэтажная церковь с приделами Живоносного Источника в нижнем и Пресвятой Троицы в верхнем этажах. Итого церквей в монастыре пять, приделов семь. Внутренний четвероугольник строен отцом игуменом Назарием, а наружный игуменами Иннокентием и Иоанном. От пристани к монастырю ведет широкая и длинная каменная лестница, устроенная игуменом Вениамином. Церкви и часть келий покрыты железом, другая же часть сих последних имеют деревянные крыши.

Климат на Валааме весьма суровый, суровость оного умножается, во-первых, ветрами с озера, свободно действующими на монастырь по его высокому и открытому положению, во-вторых, испарениями из камней, отчего осенью стоят почти беспрерывные туманы, а летом в самые сильные жары нельзя доверять обманчивой благотворительности воздуха, простудные болезни очень сильно действуют на Валааме.

Существенным вознаграждением суровости климата и места, полагаю, благоразумное устроение келий. Уже и ныне некоторые из них распространены и улучшены соединением двух келий в одну. Сие средство тем удобнее, что пустых келий имеется много. Для уменьшения сырости в нижнем этаже, полагаю нужным и удобным полы приподнять и устроить слуховые окна, дабы воздух, проходя свободно в летнее время под полом, выносил гнилую сырость. Крыши, полагаю, постепенно покрывать железом, как сие уже и делается. Настоятельские покои необходимо умножить хоть одною комнатою достаточной величины для приема братии. Все сие улучшение можно произвести легко: каждый год от расхода остается до десяти тысяч рублей экономии.

Полезно было бы устроить гостиницу вне монастыря или, по крайней мере, заградить входы в нее из внутренности монастыря. Ныне она находится в ограде, останавливаются в ней посетители обоего пола, что для благоустроенного монастыря неприлично и служит причиною пустых слухов и соблазнов.

Обширность острова, покрытого лесом, в коем больших плотоядных зверей нет, дальнее расстояние от селений, домашние вспомогательные средства к содержанию, денежный доход, простирающийся до сорока тысяч в год и возрастающий от непредвиденных случаев тысяч на десять и на двадцать, доставляют Валаамскому монастырю возможность процветать и в нравственном монашеском отношении и по наружному устройству.

Бедность прибрежных финнов. Связь их с подначальными100. Вред от сих последних. Средства к отвращению сего вреда.

Берега Финляндии, приближающиеся к Валаамскому острову, представляют картины дикой природы более разительные, нежели сам Валаам. В двадцати верстах от Кексгольма начинаются обнаженные каменные горы, прерываемые озерами, и провожают путника почти до самого Сердоболя. Вы едете несколько верст, не видите даже кустарника — одни камни, свидетели бесплодия страны и бедности народной. Эта часть берега Ладожского озера, богатая камнями, очень богата и нищими.

Летом озеро покрывается челнами, несущими нищих по бурной пучине. Зимою, едва встанет лед, целые стаи спешат в монастырь, несмотря ни на дальность расстояния, ни на лютость мороза — за укрухом хлеба, в иной месяц перебывает их в монастыре до 10 тысяч. Идут и женщины с грудными младенцами, и дети, и старики увечные. Переход через озеро очень опасен для полуобнаженных бедняков, и нередко несчастные замерзают среди озера. Достигши Валаама, они рассыпаются по острову, ходят по братским келиям, по пустыням, стоящим уединенно в лесу, в скит — и таким образом безвременностию частых посещений не только нарушают спокойствие иноков, но и вносят двоякого рода соблазн: соблазн деятельного греха и соблазн подозрения в грехе.

Зло сим не ограничивается: некоторые из них завели связь с подначальными и доставляют им вино. Сей промысел столь усилился, что пьянство на Валааме не есть редкость, напиток приносится в лес в условленное место, спешат с разных сторон, увлекая с собой слабоумных братий, и предаются влечению постыдной страсти. Промысел вином столько сделался известным для прибрежных финнов, что зимою доставляется оно на лошадях, а летом на лодках.

Начальство монастырское сначала старалось принять меры к прекращению сего пагубного промысла, расставляло по берегу караул из братий и наемных работников, кои отнимали вино у привозивших оное финнов. Финны взяли свои меры: они приезжают вооруженные, и если б кто покусился отнять вино у финна, сей хватается за ружье и стреляет. Так дважды стреляли по нарядчику монаху Пахомию, хотевшему прогнать финнов, причаливших к берегу Валаама с вином. Настоятель не имеет средств удерживать финнов, жаждущих продать, и подначальных, жаждущих купить: в монастыре Валаамском нет ни штатных служителей, ни военной команды для средств против насилия, каковые здесь необходимы.

Дабы упрочить благосостояние и тишину Валаамского монастыря в сем отношении, кажутся мне нужными и полезными следующие меры:

1. Общежительный монах не имеет не только вещественной собственности, но и воли, следовательно, по своему произволению он и милостыни подать не может и не должен, а подает оную от лица своего общежития начальник — чрез тех братий, коим вверено сие послушание. И потому, кажется мне, для нищего гораздо удобнее, а для монастыря гораздо спокойнее, для братии душеполезнее, милостыню раздавать в Сердоболе, на имеющемся там монастырском подворье, отделяя на сие ежегодно сумму сообразно возможности и объявив о таковом распоряжении чрез земскую полицию береговым жителям. В монастыре же отнюдь ничего не давать, чем нищие скоро отучатся от опасных для себя и вредных для валаамской братии путешествий на челнах и по льду.

О сем предмете так рассуждает святой Исаак Сирианин, сей великий наставник монашествующих (Слово 13): «Если милостыня, или любовь, или милосердие, или что-либо почитаемое сделанным ради Бога препятствуют безмолвию, обращают око твое на мир, ввергают тебя в попечения, отвращают тебя от памятования о Боге, прерывают твои молитвы, вводят тебя в смущение и непостоянство помыслов, препятствуют заниматься Божественным чтением, которое есть оружие, избавляющее от парения ума, ослабляют хранение твое, делают так, что ты, прежде будучи связан, начинаешь ходить свободно и, прежде уединившись, возвращаешься в общество людей, пробуждают на тебя погребенные страсти, разрешают воздержание чувств твоих, воскрешают тебя, умершего для мира, низводят тебя от ангельского делания и поставляют тебя на стороне мирских людей, да погибнет такая правда».

Если же поместится в общежитии брат, имеющий собственность, и захочет часть оной раздать нищим, то обязан сию часть вручить настоятелю, а отнюдь не раздавать сам, как о сем повелевают и правила святые: «Не давай, — говорит Симеон Новый Богослов, — без отца твоего по Богу милостыню от имений, которые ты принес».

2. Благостояние монастыря еще более требует удаления из оного подначальных, которые и сами приходят в состояние отчаяния и подают резкий пример безнравственности братиям, соблазняют их беседами злыми и ослабляют в благочестивых подвигах. Как попечения, имеющие целию милосердие, столько похвальные для человека мирского, могут быть вредными для инока уединенного, так и пример порока и беседа злая несравненно резче действуют на монаха, нежели на человека светского.

«Как сильный иней, — говорит св. Исаак в 69 слове, — покрыв едва выросшую из земли зелень, пожигает ее, так и беседа с людьми пожигает корень ума, начавший производить злак добродетелей. И если обыкновенно вредит душе беседа с людьми, в ином воздержными, а в ином имеющим только малые недостатки, то тем более вредны беседы и свидание с людьми невежественными и грубыми, не говорю уже — с мирскими». Подначальный, живя противу воли на Валааме, не перестает скучать, негодовать на продолжительность службы, на строгость устава, суровость места, износить языком разврат и кощуны, живущие в его сердце, уныние свое и расстройство переливать в душу ближнего.

Ужасным и достойным сожаления образцом отчаяния служат два подначальные иеродиакона — Иосиф и Матфей: никогда они не исповедаются, не причащаются Святых Таин, никогда, ниже в светлый праздник Пасхи, нельзя их принудить прийти в церковь, живут как чуждые Бога и веры, предаваясь гнуснейшим порокам. Лица их — подобные только случалось мне видеть между каторжными в Динабургской крепости. Прочие подначальные, может быть, в других монастырях оказали бы более плодов исправления, нежели на Валааме. В отдаленных монастырях, скудных монашествующими, могли бы они нести некоторые обязанности и принести себе и обществу хотя малую пользу.

Таковыми полагаю:

1. Иеромонаха Германа первого,

2. Иеромонаха Германа второго Череменецкого,

3. Иеромонаха Ираклия,

4. Иеромонаха Варлаама,

5. Иеродиакона Сергия,

6. Монаха Палладия,

7. Монаха Иоакима,

8. Священника Сергия,

9. Диакона Иоанна Николаева Сергиева,

10. Диакона Тимофея Вещезерова.

Сии десять братьев служат по духу своему бременем для Валаамского монастыря, в Олонецкой же и Вологодской губерниях, в коих обители мне известны, они могут быть даже нужны и полезны. Отбытие их для Валаамского монастыря нисколько нечувствительно: в оном имеется указного братства 115 человек, кроме живущих по паспортам. Сверх того, слух об удалении подначальных из Валаама скоро распространится по обителям российским, и многие ревнители подвижнической жизни при сей благой вести потекут в недро монастыря, славного удобностию своею к исполнению монашеских обетов. Что же касается до иеродиаконов Иосифа и Матфея, то полагаю необходимым препроводить их в такие места, где мог бы над ними быть бдительный военный караул.

Вообще Валаам, лишенный штатных служителей военной команды, отдельного приличного места для содержания людей, предавшихся буйным страстям, не может быть исправительным и ссылочным местом, и, по мнению моему, существенно нужно исходатайствовать как для сей обители, так и других благоустроенных монастырей постоянное положение, коим бы воспрещалось помещение в оную людей порочной нравственности и подначальных. Для сих последних можно определить особенные монастыри на особенных правах, по тому образцу, как было в горе Синайской.

Там, описывает святой Иоанн Лествичник в статье о покаянии, находится отдельная от прочих обитель, называемая «темница», которая, однако, подчиняется монастырю, глаголемому «светильник светильников». О сей же темнице говорит он в статье о послушании: «Было место, на едино поприще от великия тоя обители отстоящее, стража, или темница, глаголемая неутешна, где никогда не видно было ни дыму из пещи, ни вина, ни елея на трапезе, и ничего кроме хлеба и мала былия не употреблялось. В сем месте игумен без всякого выходу заключает тех, иже по вступлении в иночество какими-нибудь грехами себя запутали. Он поставил над ними и наместника, мужа знаменитого, именем Исаака, иже от порученных ему требовал почти непрестанной молитвы и возделывал древес много, из ветвей коих они для прогнания лености плели кошницы».

Подобно сему установлению горы Синайской, где и ныне показывают место темницы, кажется, можно было бы и в России некоторые монастыри предназначить для подначальных. По мнению моему, в С. — Петербургской и Новгородской епархии к сему наиболее способны монастыри древние: Кириллов большой и Иверский. Помещения в них много, стены высокие, штатных служителей по 25 человек, Кириллов находится в уездном городе, а Иверский весьма близко к городу, почему в случае нужды оба сии монастыря могут иметь постоянно военный караул из солдат внутренней стражи, в сих городах находящейся. В Кириллове городская тюрьма помещена в монастырской стене и близ самых ворот, у коих по сей причине постоянно содержится гауптвахта.

Простота братии Валаамского монастыря. Люди образованные, но сомнительные в Православии ни постигнуты, ни исправлены быть не могут валаамскими старцами. О ереси на Валааме.

Рассматривая формулярные списки указной братии Валаамского монастыря, нашел я в числе 115 братьев: из духовного звания 8, всех не кончивших курса и вовсе не бывших в семинарии, кроме иеромонаха Аполлоса; из дворян — 4, знающих только читать и писать; из купцов — 4, кое-как знающих читать и пописывать. Итак, только 16 человек из таких сословий, в коих достигают значительной внешней образованности, из сих 16-ти образованный человек только один — иеромонах Аполлос, образованность прочих простирается не далее, как до знания почитывать и пописывать. Прочие 99 братьев или из мещан, или крестьяне, или вольноотпущенные лакеи, имеется отставных солдат 7 человек.

Из сего можно заключить о простоте и невежестве, столько натуральных валаамским старцам. Они ревнуют по Православию, требуют для еретиков тюрьмы, цепей (так выражались игумен Варлаам и монах Иосия), сами возмущаются и возмущают образованных людей, к ним присылаемых, которые, видя их ревность, переходящую в жестокость и неистовство, соблазняются их православием. В сем фальшивом положении находится иеромонах Аполлос и, сколько видно, находился архимандрит Платон.

Упомянутый иеромонах соблазняется небратолюбием валаамских старцев, их интригами — и по справедливости. Валаамские старцы тоже справедливо соблазняются его ученостию, некоторыми выражениями, так что из девяти летнего его пребывания на Валааме нельзя вывести решительного результата, православен ли он или нет.

И дабы разрешить сей вопрос, нужно поручить, по моему мнению, отца Аполлоса духовному лицу образованному, имеющему довольно времени для узнания его мыслей и довольно благоразумия и кротости для истребления в нем ложных понятий, если оные есть. Тетрадь монаха Порфирия на осьми листах, на которую доносители ссылаются как на собственноручное уличительное письменное доказательство ереси сочинителя, находится в оригинале при деле. В сей тетради доносители находят, что Порфирий называет таинства проформой, что, по его мнению, Моисей в Церкви чтется, а покрывало на лице его лежит, что в Церкви одна наружность, что Церковь подобна синагоге иудейской, лишенная духа.

По самой же вещи, в сей тетради находятся следующие мысли:

1. что игумен Варлаам и его партия, состоящая из семи человек, хотя и священнодействуют и приобщаются Святых Таин, но, находясь во вражде со многими лицами монастыря, занимаясь ложными доносами, священнодействуют и приобщаются в осуждение — только для одной формы;

2. что доносители хотя и занимаются чтением Св. Писания, однако духа любви, заповеданного Писанием, пребывают чужды, и потому в Церкви чтущийся Моисей для них сохраняет покров на лице своем;

3. что они, скитяне, занимаются одною наружностию и далеки от постижения сущности, или духа, религии;

4. что они, скитяне (а не Церковь), подобны синагоге иудейской, гонившей установить свою правду, в правде Божией погрешившей, Начальника жизни осудившей на смерть и обагрившейся кровию множества святых. Когда, собрав сих старцев, показал я им тетрадь Порфирия, «вот она! — воскликнули некоторые из них, — вот она, в ней таинства названы формою, а Церковь синагогою». Не хотелось бы верить, как уверяют иные, что все эти клеветы суть следствия злобы, впрочем, отвергнув сие последнее, нельзя не признать крайней безрассудности.

В доказательство ереси архимандрита Платона приводят валаамские ревнители приезд в Валаамский монастырь крепостного человека г. Рудовицкого и тайную беседу архимандрита с сим посланным в лесу — обстоятельство, в коем сам о. Платон сознавался. Надо заметить, что о. Платон во время помещения своего в Валаамский монастырь был совершенно предан учению и лицу г. Рудовицкого, что доказывает собственный письменный его отзыв.

Уже к концу его пребывания на Валаамском острове, достиг в сию пустыню достоверный слух о варварском обращении г. Рудовицкого с его дочерями, о его неистовом и утонченном вожделении, что вполне оттолкнуло от него архимандрита, наконец, дерзкое и безумное требование г. Рудовицкого уничтожило и последнюю тень доверенности и расположения в архимандрите — требование, чтобы о. Платон признал в нем, Рудовицком, Бога.

Валаамским старцам неизвестны были сии обстоятельства. Они только знали, что приезжало на Валаам подозрительное лицо, что архимандрит имел с ним сношение. Смущение их по сему предмету почитаю довольно натуральным.

Сомнение о ереси до того распространилось в ревнителях, что они почитают еретиком всякого брата, занимающегося в келье какими бы то ни было выписками. Истец, монах Иосия, просил комиссию обыскать келию послушника Алексея Попова, который, по его мнению, есть самый злой еретик. Келья членом комиссии при депутате со стороны настоятеля обыскана: найденные в ней записки, приложенные к делу, только служат доказательством невежества и безрассудной ревности монаха Иосии.

«Блюди, — говорит Великий Варсонофий некоторому иноку, — да не покажут тебе помыслы твои комара верблюдом и камешка утесом». Сие бы можно было посоветовать и тем семи или осьми валаамским старцам, кои подозревают в ереси игумена и до шестидесяти братий. Когда я спросил их, на чем основывают они свое подозрение, то монах Иосия отвечал: «На том, что игумен и соборные иеромонахи были ласковы к архимандриту Платону и иеромонаху Аполлосу, значит, что они и сами еретики». Вот вся ересь Валаамского монастыря. Должно было употребить довольно времени на объяснение ревнителям, что не в духе нашей Церкви еретиков жечь на кострах, томить в оковах и употреблять прочие меры, свойственные веку, лицу и религии Сикста V.

Снисходя такой простоте валаамских старцев, для прекращения и предупреждения смущений о ереси полагаю необходимым постановить следующие правила:

1. Не принимать на Валаам людей ученых, сомнительных относительно Православия, иеромонаха же Аполлоса вывести.

2. Вытребовать из библиотеки все книги, переведенные с иностранных языков, хотя бы они и пропущены были цензурою, книги же святых отцов, письменные и печатные, ныне игуменом Вениамином у братии отобранные и запечатанные, распечатать и давать для чтения братии, хотя они в цензуре и не были. Запечатаны патерики скитские, цветники и прочие книги отеческие, в пользе коих и Православии никто не сомневается.

3. Запретить настрого братии составление записок собственного сочинения, а кто имеет расположение заниматься письмом, может, по благословению настоятеля, переписывать отеческие книги, коих в печати нет, например Великого Варсонофия, святого Симеона Нового Богослова, святого Исаака Сирианина и других. Это занятие очень душеполезно как соединяющее в себе дело для ума и рук, оным занимались преподобные Афанасий Афонский, Симеон Новый Богослов и многие другие святые отцы. В наши времена в южных российских монастырях сие рукоделие в общем употреблении, в особенности процвело оно в Молдавском Нямецком монастыре.

4. Святой Библии отнюдь не давать новоначальным, разрешая им чтение книг Нового Завета, а из книг Ветхого Завета только одной Псалтири, равно не давать новоначальным и книги Добротолюбия, как по самому назначению своему имеющей исключительную одностороннюю цель: священное трезвение и умную молитву — делания, приличные преуспевшим в монашеском подвиге, неприступные для новоначальных, служащие для сих последних наиболее причиною прелести.

О сем так говорит святой Исаак Сирианин, сей великий наставник монахов, в 55 слове, составляющем послание его к преподобному Симеону Чудотворцу: «Уразумеем поругание бесов, жаждущих погибели святых, и да не пожелаем невовремя, мысли о высоком жительстве, да не посмеяны будем от лукавого супостата нашего». Сочинения сего святого мужа исполнены подобных предохранительных советов.

Общежитие Валаамского монастыря. Послушания. Старцы и ученики. Самочиние. Прелесть. Церковный устав. Средства к исправлению недостатков.

Образцом общежития признается Святою Церковию первое общество верных в Иерусалиме, о коем говорит евангелист Лука в Деяниях (4; 32): У множества же уверовавших было одно сердце и одна душа; и никто ничего из имения своего не называл своим, но все у них было общее. - С сожалением видел я совсем противный сему дух в Валаамском монастыре, где согласие утрачено, где иноки боятся, подозревают, поносят друг друга. От ссор и личностей возгорелись доносы, как в этом сознались сами доносчики.

Что может быть для инока несвойственнее тяжбы, говорит святой Симеон Новый Богослов, между тем как Господь повелел отдать и самую срачицу для избежания судилища! Вопиет апостол Павел к тяжущимся коринфянам: И то уже весьма унизительно для вас, что вы имеете тяжбы между собою. Для чего бы вам лучше не оставаться обиженными? для чего бы вам лучше не терпеть лишения (1Кор. 6; 7) Напрасно трубят игумен Варлаам и монах Иосия, что они готовы на крест: это слова неопытности. «Не веруй, — говорит небоявленный Василий, — в великих подвигах просиять тем, кои в малых скорбях малодушествуют». Гораздо ближе раздраженное состояние духа, в коем находятся доносители, смиренно назвать искушением, сознание в этом несколько раз вырывалось у отца игумена Варлаама в его беседе со мною.

В общежитии первенствующей Иерусалимской Церкви, повествует евангелист (Деян. 4; 35), каждому давалось, в чем кто имел нужду. Не так думают о сем ревнители валаамские. Они, устраняя рассуждение, сию царицу добродетелей по единогласному признанию всех святых отцов, требуют буквальной безразборчивой общины, забыв, что в общежитии апостолов давалось каждому, в чем кто имел нужду. Сколько люди различествуют между собою крепостию телесного сложения, привычками, насажденными воспитанием, умственными способностями, столько должны различествовать и своими нуждами. О сем подробно рассуждает Василий Великий в писаниях своих и запрещает ратовать естество.

Некоторый отец называет общежитие земным раем, а добродетель — святое послушание — древом жизни, посреди сего рая насажденным, от которого питающийся инок не умрет смертию греховною. Искусство в монашеской жизни настоятеля, способность его с терпением и кротостию носить немощи ближнего составляют необходимое условие доверия к нему братии, доверие есть условие послушания, которое без доверенности превращается в лицемерие, пред глазами человекоугодливое и льстивое, за глазами ослушное и самочинное. Искреннего послушания мало заметил я в Валаамской обители.

Вторая из важных причин сего недостатка есть неправильное понятие о старцах и учениках. Никто не противоречит приведенному игуменом Варлаамом примеру управления общежитием: он указывает на Моисея, управлявшего народом израильским при помощи семидесяти старцев. Но старцы должны быть помощниками настоятелю, а не составлять каждый отдельной партии, члены которой уже не хотят знать настоятеля и больше судьи его, нежели подчиненные. Так на Валааме ученики пустынника монаха Амфилохия (в числе коих и монах Иосия) все находятся в сильном раздражении против игумена.

Третиею, равновесною по важности своей, причиною полагаю самочиние, т. е. многие из братий живут совершенно по произволу, берутся за высокие делания и впадают или в прелесть, или в пьянство, или прочие слабости. Таковы следствия неумеренного, самочинного подвига, всегда сопряженного с высоким о себе мнением и презрением всякого совета. «Обе крайности, — говорит преподобный Моисей святым Кассиану и Герману, — равно вредят: и чрезмерный пост и чрезмерное насыщение чрева. Ибо знаем неких, непобежденных чревобесием, но низверженных чрезмерным постом, и затем впавших в ту же страсть чревобесия по причине немощи, приходящей от чрезмерного поста».

Относительно прелести были на Валааме разительные случаи: при игумене Иннокентии некоторый самочинный подвижник, многими почитаемый за великого святого, видел различные явления якобы ангелов и угодников Божиих. Однажды после такого явления взошел он на колокольню и, когда братия выходили из трапезы, вдруг подвижник бросается с колокольни и, ударившись о помост, разбивается до смерти. Ныне не заметил я прельщенных в сильной степени, один монах Пахомий, нарядчик, показался мне сомнительным. Во-первых, заметны в нем самолюбие и гордость в сильной степени, во-вторых, сказывает он, что чувствует в сердце сладость, в-третьих, следующее видение, о коем он мне сообщил, вполне есть видение прельщенного.

О. Пахомий говорит, якобы он, стоя в церкви во время молебна, видел игумена без лица, и некоторый невидимый дух подошел к нему, Пахомию, и приказал: когда будешь подходить ко кресту, то возьми оный из рук игуменских своими руками и приложись, а из рук игуменских не прикладывайся. Когда сие Пахомий исполнил, то явилось в нем столь сильное сладостное чувство, что если бы дух приказал ему тут же прибить игумена, то он откатал бы его немедленно. Это собственные слова Пахомия.

Относительно устава никаких важных перемен не сделано, если и сделано, то такие, кои уставом церковным предоставлены воле настоятеля. Например, жалуются на воскресные утрени, кои по зимам отправлялись вместо всенощных бдений. Устав предоставляет сие воле настоятеля, говорит: «аще настоятель изволит». Ревнители столько увлеклись привязанностию к своему уставу, что с презрением говорят о пении Киевской Лавры, посему можно бы подумать, что валаамское пение нисколько не отступает от печатных обиходов и ирмологов — и напрасно! Ропщут на то, что игумен Вениамин изменил пение, т. е. приказал неотступно держаться знаменного напева по печатным церковным книгам.

Их собственное пение валаамское есть нечто свое, есть искажение знаменного, оно слывет в южных российских общежитиях под именем самодельщины. Кто желает сподобиться слышания сей самодельщины, может пожаловать в скит, там ревнители устава валаамского сохраняют и сию святыню во всей нерушимости: дерут отвратительно в нос без всякого согласия и чина, столько свойственных в церкви — сем земном небе. Киевская Лавра есть такая обитель, в коей церковный устав исполняется неопустительно от иоты до иоты. Устав, принятый Церковию, есть устав Лавры Саввы Освященного, а валаамский устав есть список с саровского сочинения какого-то иеромонаха Исаакия: аллилуйя двоит заодно с раскольниками, пред всенощным бдением вычитывает (канон) полунощницу, в Светлую седмицу вычитывает каноны и акафисты.

Великие российские светильники Антоний, Феодосий Печерские, Сергий Радонежский не выдумывали своих уставов!

Повинуясь сыновне Матери Церкви, с благоговением лобызали ее святой устав. Сей устав святой как подробен, как удовлетворителен! Казалось бы, нечего и прибавлять, но мы, новейших времен настоятели, скудные добродетелию и богатые напыщенностию, желая выставить свое я, хотим быть славными не пред Богом послушанием, а пред человеками своим кичащимся разумом.

В южных обителях — Площанской, Оптиной, Белых Берегах, Софрониевой, Глинской — церковный устав наблюдается с точностию, подобно Киево-Печерской Лавре. Сии обители, кроме Софрониевой, отставая средствами к содержанию от Валаама, чином церковного богослужения, чином трапезы, чином послушания далеко опередили Валаам. Вознесши свой устав превыше всего и им превознесшись выше всех, валаамцы отступили от единства церковного. Мир сей, верный признак благословения свыше, отъялся от их обители: с 1817 года ездит туда синодство за следствием по доносам или о государственных преступлениях или о пороках смраднейших.

При внимательном наблюдении ясно видно, что причиною всех доносов, всего зла на Валааме есть их устав. Если устав сей и благословлено соблюдать преосвященными митрополитами Гавриилом, Амвросием и Михаилом, то благословлено потому, что в оном избраны разные статьи из сочинений Василия Великого и других святых отцов, соображение с коими полезно, а не с тем, чтоб уничтожить устав святой Вселенской Православной Церкви и дозволить на Валааме раскол.

Для исправления сих несовместностей полагаю нужными следующие средства:

1. Отец игумен Вениамин, проведя тридцать лет в беспрестанных трудах хозяйственных, занимался возобновлением и украшением Новоезерского монастыря по поручению почтеннейшего старца архимандрита Феофана, который по подобию праведного Иова, предоставив занятие внешними предметами о. Вениамину, сам занимался непрестанно молитвами и словом Божиим.

Я был в Новоезерской обители и видел работы, произведенные о. Вениамином, из коих удивился особенно ограде. Оная основана на сваях, вбитых в озеро при глубине воды, доходящей местами до трех сажен, таковых свай опущено до 20 т., по ним в два ряда идет тесаный дикий камень, и на сем цоколе возвышается прекрасная каменная ограда. Все постройки Новоезерского монастыря по ценам петербургским стоят не менее миллиона рублей.

В Валаамском монастыре устроена им от пристани к монастырю великолепная каменная лестница из целых плит дикого камня, часть келий покрыта железом и заготовлено вновь до трех сот пудов для постепенного продолжения сих работ. Устроена вновь церковь на сумму, пожертвованную купцом Набликовым, хозяйство ведется в лучшем порядке и с большею расчет ливостию, нежели прежде. В пятилетие его управления монастырский капитал увеличился на сорок тысяч рублей билетами и наличными деньгами.

Соображая, с одной стороны, его хозяйственные труды и способности, с другой стороны, полагая почти невозможным, чтобы валаамская братия к нему примирилась, почитаю весьма полезным и уместным доставить ему такое настоятельское место, которое бы могло служить наградою его многих трудов и где бы способностями своими он мог быть полезнее, нежели в Валааамском монастыре, устроенном и лишь требующим некоторых поправок.

2. Хотя наместник иеромонах Иринарх по следствию и оправдался, но по причине нарекания в столь гнусном пороке он не может более оставаться в своей должности и в обители. Казначей иеромонах Иринарх, обвиненный в подобных пороках доносом при игумене Варлааме, а в сем последнем доносе монаха Иосии, оказавшийся первым и единственным сообщником сего последнего, должен быть также лишен своей должности и выведен из монастыря. При увольнении из числа братства Валаамской обители как наместника, так и казначея, полагаю непременно нужным постановление, чтобы и впредь никогда не принимать их в монастырь сей. При том нужно повторить строгое запрещение нанимать мальчиков финнов в работники Валаамского монастыря.

3. Заштатного игумена Варлаама полагаю непременным вывести из обители, как потому, что он в бумагах своих был дерзок в выражениях о начальстве, так и потому, что он уже не может быть спокоен в Валаамской обители и не вмешиваться, как сам сознается, в управление, к которому совершенно не способен, что доказано опытом. В подобных обстоятельствах был игумен Назарий, возобновитель Валаамского монастыря: живя уже на покое, он не мог не входить в дела управления монастырем, и епархиальное начальство нашлось принужденным вывести его из Валаама. Принимая в уважение старость о. Варлаама и то, что во всем деле он только орудие для других, полагаю, переместить его в Оптин скит Калужской епархии с тем, чтобы Калужское епархиальное начальство поручило живущему там иеросхимонаху Леониду обратить особенное внимание на его душевное устройство. Игумен Варлаам сознавался мне, что он чувствовал много пользы от советов упомянутого иеросхимонаха. Оптин скит есть прекраснейшее место, яко рай земный. Показав столько отваги на диких скалах валаамских, старец успокоится и по душе и по телу в климате более нежном. Хотя он и сбирался храбро на крест, но желательно, чтобы и сию легкую исправительную, вполне снисходительную меру перенес, не предавшись малодушию. Мера сия необходима: его ревность доходила до буйства.

4. Иеромонах Амвросий, монахи Иосия, Пахомий и Амфилохий должны быть выведены из Валаамского монастыря, и Поелику они люди трезвые, то с пользою могут быть употреблены для белорусских монастырей в разные должности, могущие доставить пищу деятельности и некоторую рассеянность, которая в особенности двум последним нужна для истребления признаков пустосвятства.

5. Иеромонаха Арсения, на коего падает подозрение в искании игуменства валаамского, полагаю сообразно его прошению уволить из монастыря.

6. Для прекращения самочиния и неповиновения, для предохранения по возможности от прелести, наилучшим средством нахожу учредить, как и в Нямецком монастыре учредил знаменитый Паисий, от 4-х до 6-ти духовников и им вручить всех новоначальных. Духовники сии должны быть в духовном союзе с настоятелем и в полном у него повиновении, тогда точно они будут некоторое подобие семидесяти старцев, помощников Моисея в руководстве Израиля к земле обетованной.

Способными к сей должности полагаю: Дамаскина, скитоначальника, который один показался мне довольно искусным монахом во всем Валааме, и доколе не сформируются способные к сему люди, по настоящей нужде — иеромонахов Дионисия и Варсонофия и монаха Афанасия пустынника. Сим учреждением уничтожатся партии, водворится единение, и вся братия будут иметь духовное наставление по заповеданию святых отцов.

Прочим же братьям настрого запретить самочинное наставление ближнего, в числе прочих и старцу монаху Антонию, в коем прелести я не вижу, а учение его признаю слишком возвышенным и потому вредным для новоначальных, долженствующих деянием входить в видение. Полагаю полезным не допускать деланий резко отличительных, например, совершенного молчания, как сие на Валааме водится.

«Находясь среди братии, — говорит прп. Иоанн Лествичник, — внимай себе и отнюдь не старайся ни в чем показаться праведнее других. Ибо иначе ты соде лаешь два зла: братию соблазнишь лицемерным твоим благочестием, и себе дашь повод к высокоумию. Буди благ и тщалив душею, никакоже телом сие являя, ни образом, ни словом, ни гаданием». Святые отцы советуют благовременное молчание, и сами старались хранить оное, полное же и всегдашнее молчание сохраняли только те угодники Божии, кои от множества благодати были в непрестанном ужасе. «Совершенство безмолвия, — говорит св. Исаак, — есть молчание о всем». Так замолчал Великий Варсонофий, имевший дар пророчества и дар чудес, молчание человека страстного весьма подозрительно в шарлатанстве.

7. Нахожу необходимо нужным, чтоб вся братия занимались посильными трудами и избегали всячески праздности, матери пороков. Одаренные здоровьем могут трудиться в кухне, при погребе, в столярне, в хлебне, в просфорне, в прачечной и в прочих подобных послушаниях.

Слабого здоровья люди могут иметь келейное рукоделие, как то: шить белье, клобуки, камилавки, вязать сети для рыбной ловли, приготовлять серные спички, резать ложки, писать по уставу, писать иконы и прочее тому подобное. По сей части заметил я упущение — многие здоровые люди перстом не хотят ни к чему прикоснуться, требуют даже, чтобы работник принес дров к печке, извиняются приверженностию своею к безмолвию и умному деланию, а к вечеру странно видеть сего умного делателя в нетрезвом состоянии.

8. Полагаю существенно полезным учредить послушание вратаря, который был в общежитиях св. Иоанна Лествичника на горе Синайской, св. Серида близ Газы, в Киевской Лавре при преподобном Феодосии Печерском, а ныне имеется в Белобережной пустыни. Его обязанность не пускать безвременно братию за ворота для прогулки и для посещения гостиницы. Инок, желающий посетить кого в гостинице или выйти прогуляться, должен получить на то позволение настоятеля или благочинного, а без сего позволения вратарь из монастыря не выпустит, чем предупреждается много зла.

9. Для успокоения обители необходимо вышеупомянутый устав, сей кодекс аристократии и источник ссор в Валаамском монастыре, отобрать в архив Консистории, предоставив руководствоваться уставом великого во святых Саввы, принятым всею Церковию, в нравственном же отношении руководствоваться отеческими книгами.

10. Наконец, полагаю монаха Порфирия за его упорство и безвременное учительство, коим он многих соблазнил, переместить в Старо-Ладожский монастырь по настоящей нужде сего монастыря в братии, поведения он трезвого и скромного.

В трех верстах от монастыря имеется скит с церковию101, окруженною келиями, отстоящими одна от другой и от церкви на вержение камня. Келии в скиту необыкновенно худы и нездоровы, ни в одном российском монастыре подобных я не видал: пол на земле, до окон стены сложены из дикого камня, отчего необыкновенная убийственная сырость. Полагаю непременно должным и весьма дешевым перестроить их по образцу келий Оптинского скита, т. е. на имеющемся уже каменном фундаменте надстроить деревянные и расположить так, чтобы каждый флигель имел две или три келии для двух или трех братьев, а одному не позволять жить, разве пришедшему в значительные лета и в особенный духовный успех.

Египетского Скита великие отцы, особенно любившие безмолвие, как то: Арсений, Даниил, имели при себе учеников. Св. Иоанн Лествичник, живя в пустыни, имел ученика Моисея и во второй степени книги «Лествицы» написал: «Жительство монашеское разделяется на три вида, отшельничество, безмолвие с одним или, по большей мере, с двумя подвижниками и общежитие, требующее терпеливого пребывания друг с другом. Не уклонись, — говорит Екклезиаст, — ни направо, ни налево, (Прит. 4, 27) но иди царским путем. Средний из этих образов жизни многим был приличен. Горе одному, — восклицает тот же Екклесиаст, — ибо когда впадет он в уныние, или сон, или леность, или отчаяние, то нет человека, который может его воздвигнуть. А где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреде них, — сказал Господь». (Мф. 18, 20). В скиту совершается неусыпаемое чтение Псалтири с поминовением усопших братий и благодетелей обители.

На Валаамском острове имеются пустынники, живущие каждый отдельно в хижине, построенной в лесу. Устроение пустынных хижин, по моему мнению, должно быть также улучшено, и самое жительство пустынников приведено под правила Святой Церкви. Как в общежитии Валаама господствует дух самочиния, так и в скиту и в пустынях они не хотят следовать правилам святых отцов и уставляют везде свои.

Это кажется причиною того, что во всем монастыре едва обретается один инок, имеющий несколько искусства. А между пустынниками ни одного нет искусного, т. е. такого, который бы имел надлежащие понятия о страстях, о брани с помыслами, о искушениях душевных и телесных, о умном и сердечном делании.

Иннокентий, ученик преподобного Нила Сорского, путешествовавший со своим старцем в Палестину и Святую Афонскую гору, заставший в сей горе учеников великого наставника монахов святого Григория Синаита и обучившийся там систематически монашеской жизни, что доказывается писаниями и его и святого Нила, возвратившись в Россию, жалуется на тогдашних пустынников, совершенно схожих с пустынниками валаамскими.

«Святые отцы, — говорит он, — на три точию чина разделяют все монашеское жительство:

1. общежитие,

2. царским путем, или средним, нарицают еже во двоих или троих живущи, общее стяжание нуждных, общую пищу и одеяние, общий труд и рукоделие и всякое промышление житию имети, над вся же сия отсекающе свою волю, повиноваться друг другу в страсе Божии и любви,

3. уединенное отшельство, еже есть совершенных и святых мужей дело.

Ныне же неции, не внимающе силе Св. Писания, изобретоша себе не по воле, не по преданию св. отец четвертый чин или житие: зиждуще бо келии всяк идеже Аще хощет, далече или по близу, живут уединенно, всяк свою волю предпочитающе и стяжание с попечением гоняще. И по таковому их чину и жительству уподобляются отшельником, по отречению же св. отец и по страшному запрещению всем недугующим страстями душевными и дерзающим единоборствовати отшельнически с бесы подобны суть самочинником и самопретыкателям: сами бо себе изобретше житие, сами на нем и претыкаются, не могуще мирно и постоянно на нем пожити.

Присматряющися же люботрудне книзе святаго Григория Синаита, обрящет кто тамо не иное что нарицающе самочинием и единоборством, точию таковое уединенное и неприложенное житие. Наипаче же списатель жития сего святаго показует, яко ни единому от ученик его попусти по близу или по далече самому в келии жити, но в триех лаврах и в двух пиргах (башнях) множество инок старых и юных совокупив, предаде им чин отсечения своея воли и послушания.

И сам же сей блаженный старец многая и страшная словеса на уединенно жити хотящих, а еще страстных сущих испустив, и путь царский зело похвалив, глаголет: чин и устав сему быти во Святой горе Афонской, идеже и до днесь само древнее и новое построение келий аки живый образ всем показует царскаго пути. Аще бо келии с церковию или калибы кроме церкви, все на двух или на триех, а не на единаго вмещение имут".

Некоторые валаамские пустынники, к коим можно с сожалением приложить слова св. Григория Синаита: «леты точию и пустынию бесполезною и сладостным безмолвием нечто быти мнящися», приводят в свое оправдание следующее: дальше от людей, дальше от греха.

Сим и во времена Иннокентия оправдывались самочинники: «На что есть слово таковых, — пишет сей старец, — да не прогневаю, рече, ни прогневаюся на брата, уклонюся же осуждения и празднословия, един живущи. Не веси ли, друже, яко сия, ихже рек л еси, и подобная сим, смиряют паче и посрамляют человека, а не возвышают, якоже реша отцы: яко юности полезно есть падати. Тщеславие же и мнение, и лукавство, и сим подобное паче дмят и напыщают. Сего ради лучше есть живущи с братом познавати свою немощь и меру, и за сие себя зазирающе молитися, кающеся пред Господ ем, и очищатися вседневною благодатию Христовою, нежели тщеславие и мнение с лукавством внутрь носяще, их прикрывати и питати уединенным житием, их же ради ни след безмолвия уединеннаго, повелевает Лествичник со всеми великими отцы, видети.

И самое сие уединенное житие не мал вред обыче творити страстному. Безмолвие бо, — рече Великий Варсонофий, — вину приносит высокоумию, Ащеже и самыя страсти душевнии насильствуют его на сие, то кая есть надежда на таковое единоборство дерзати и не повинутися учению святых отец, еже в двух или триех безмолвствовати в пути царском".

Надо заметить, что старец Иннокентий жил в тот век, в который дух самочиния и грубости созревал в России и готовился выразиться в нелепостях раскола. Вред от такового самочинного, противного учению святых отцов, жительства обнаружен был в Валаамском монастыре многими несчастными опытами, из коих довольно упомянуть о двух, случившихся после 1825 года.

Был пустынник Порфирий, живший, как и прочие валаамские пустынники, самочинно, занимался умною молитвою и пришел в высокое о себе мнение, якобы он свят. Однажды осенью, посетив скитских старцев, хотел возвратиться в свою пустыню и сказал старцам: пойду чрез озеро. Они не советовали ему пускаться по озеру, которое только лишь встало, но он отвечал: «А как же древние святые отцы ходили по водам, ведь и я уже легок стал». Сколько ни уговаривали его старцы, он не хотел послушаться. Спустился на озеро, сделал несколько шагов, лед под ним подломился, и он потонул, прежде нежели могли подать ему руку помощи.

Другой старец Серафим хотел устроить себе келию непременно в скале, в таком месте, где озеро имеет до двадцати сажен глубины, упал в пропасть, и тело его едва могли отыскать для погребения.

Святой Кассиан Римлянин в слове о осьми страстных помыслах говорит следующее: «Подобает Божественному закону последующим всею силою подвизатися противу духа гнева и противу внутрь нас крыющагося недуга, а не напротиву человек ярость подвизающих, в пустыню и уединение отходити, яко тамо, сиречь не сущу подвижущему ны на гнев и яко удобно во уединении добродетель долготерпения исправити. От гордости бо и от еже не хотети себе укоряти и приписывати своему нерадению вины смущения, от братии отыти желаем. Донел еже убо нашея немощи вины инем приписуем, невозможно есть нам к совершенству долготерпения достигнути.

Начало убо нашего исправления и мира не от долготерпения ближняго к нам сущаго исправляется, но от нашего к ближнему незлобия. Егда же подвига долготерпения удаляющеся в пустыню отходим и уединение, елика от наших страстей не уврачеваны туда отнесем, покровенны, а не истребленны суть, ибо пустыня и отшельство страстей не избавльшимся не точию хранити тыя весть, но и прикрывати оныя знает и не ощущати самим в себе, коею страстию побеждаются, попущает.

Напротив же, мечтание добродетели таковым подмещет, и яко долготерпение и смирение исправиша, уверяет их, дóндеже несть радражаяй и искушаяй их. Егда же случится вина некая, подвижущая их и возбуждающая абие внутрь крыемыя страсти и прежде таящияся, яко же кони необузданны от своих станей искочивше, и в долгом безмолвии и праздности питавшеся, зельнее и свирепее к погибели влекут своего всадника. Множае бо в нас свирепеют страсти, не имуще от человек обучения".

Сие можно видеть на самочинных валаамских пустынниках, из коих большая часть необузданной вспыльчивости. Упомянутый уже иеромонах Амвросий-пещерник пришел однажды в такое неистовство во время настоятельства о. Варлаама, что при всей братии в трапезе, весь дрожа от ярости, кричал игумену: мы думали о тебе, что ты блажен муж, а теперь видим, что в тебе вскую шаташася язы ́цы; свиней бы тебе пасти, а не людей, и прочие подобные нелепости.

С сожалением обнаруживаю событие сие, дабы обстоятельства Валаама были ясны, и должен заметить, что оно есть одно из самых легких. Странное, достойное слез зрелище: постник, пустынник, пещерник, затворник, старец предается гневу до исступления. Но вникнув в учение св. отцов, найдешь сие естественным. «Присмотримся, — говорит св. Иоанн Лествичник (степень 8), — и во мнозех яростных бдение усердное, и пощение, и безмолвие сотворяемо увидим: намерение бо есть бесу растительныя страсти сея вещество, виною аки бы покаяния и плача тем подлагати». Сей святой Иоанн советовал некоторым безмолвникам, как сам пишет, из уединения выйти в общежитие, дабы им не претвориться из людей в бесов.

Причина всех таковых несообразностей на Валааме есть отступление от пути отцов святых и самочиние. «Аз, — говорит св. Авва Дорофей, — ино падение не вем монаху, но от еже веровати своему сердцу. Неции глаголют, сим падает человек или сим, аз же, якоже рех, ино падение бываемое кому не вем, разве от сего. Видел ли еси кого падша? Увеждь, яко себе последова: ничтоже тягчайше от еже последовати себе, ничтоже сего губительнейшее».

По сим причинам полагаю дозволить, как и прежде, пустынножитие на Валааме, но с тем, чтобы старцы безмолвствовали вдвоем или втроем, а отнюдь не в одиночестве. Отшельничество же дозволить только совершенному в монашеской жизни, помня то, что способного к отшельничеству и в древние времена история церковная представляет весьма редко, а погибших на сем возвышеннейшем пути самочинников весьма часто, как и св. Иоанн Лествичникзамечает (Слово 27): «Редки такие люди, кои бо сущему в мире любомудрию совершенно научилися, аз же глаголю, что еще меньшее число таких, кои ведят истинно любомудрствовати в безмолвии. Иже Бога истинно не знает, несть способен к безмолвию, и многим, будучи в оном, подвергает себя бедствиям. Безмолвие неискусных погубляет».

Св. Исаак так говорит об отшельничестве Великого Василия и Григория Богослова: «Блаженный Василий и блаженный Григорий не егда бяху праздни от делания заповедей приидоша в безмолвие, но прежде пожиша мирно и сохраниша заповеди, яже подобаше живущим со многими сохранити, и тако приидоша в чистоту души и сподобишася видения духовнаго. Аз верую истинно, яко, егда бяху живуще во градех, странныя бяху прием люще, и больныя посещающе, и нагие одевающе, труждающихся ноги умывающе, и Аще кто бы поял их по сим поприще едино, идяху два.

И егда сохраниша заповеди должны сущия между многими пребывати, и начат их ум ощущати первое недвижение и Божественная и таинственная видения, оттоле подщашася и изыдоша в безмолвие пустыни и оттоле претерпеша со внутренним своим человеком, яко быти тем зрительным, и пребыша в видении духовнем, дóндеже позвани быша от благодати быти им пастырям Церкве Христовы". Надо заметить, что св. Исаак был и сам отшельник.

«Да идет в пустыню, — говорит св. Кассиан, — точию совершенный и от всякия страсти очищенный, иже до конца в собрании общеживущи с прочими вся своя неправды изнурив и отвергнув, и сей до нея идти может. И да не от малодушия утекая, но да стяжет Божественное зрение, желая совершеннаго и светлаго видения Господа Бога. Сие бо точию на уединение доступно бывает совершенным. Всякия же страсти, Аще инок занесет с собою в пустыню, покрыты точию в нем пребудут, а не истреблены. Пустыня бо точию весть исправленный обычай имущим отверсти вход к веселому грению и видению светлых ангелов духовных, всех же оных иже в обычаях не исправлены суть, злобу хранити, не точию же, но и в лютейшую претворяти».

Знаменитый в отшельниках Онуфрий Великий сперва жил в одном из общежительных египетских монастырей и, будучи уже 60-ти лет, сподобившись видения Божественного света, удалился в пустыню. Святой Петр Афонский уже имел дар чудотворения, призванный Промыслом, уединился на горе Афонской в пещере отшельнической. Св. Арсений Великий, хотя и поставлен был в монашескую жизнь Божественным гласом, однако вступил в послушание к преподобному Иоанну Колову наставляться его учением, и когда сей, пишется в скитском патерике, подробно познакомил его с монашеским художеством, тогда благословил жить в особенной хижине. Хотя случались весьма редкие примеры, что прямо из мира некоторые переходили к пустынному отшельничеству, как например Мария Египетская, однако сии исключения не уничтожают общего правила. «Чин действий Промысла, — говорит св. Исаак, — различествует от обыкновеннаго чина человеческаго. Ты же общий чин сохрани. Аще ли же предварит в тебе благодать, тоя есть сие, Аще ли же ни, то путем всех человек, им же ходиша, по последованию преемничества, взыди на восхождение духовнаго пирга».

Остается мне заключить сие замечание повторением прежде сказанного, именно: что корень всех смут на Валааме есть их устав, коим воспитывается в братстве валаамском дух своеволия, самочиния, грубой гордости, раскола. Их настоятель есть вместе и их подчиненный, каждый ему кланяется и каждый указывает, будучи к сему допущен уставом. Хотя устав сей и подписан тремя митрополитами, но плоды оного заставляют говорить против него с правдивою ревностию: он есть произведение людей, коих святость ничем не доказана.

Устав общежития есть сочинение иеромонаха Исаакия, устав скита и пустынь есть сочинение игумена Валаамского монастыря Иннокентия. Если же оный будет сохраняться в Валаамской обители, то никогда нельзя в ней ожидать ни спокойствия, ни устройства нравственного, ни успехов в монашеском жительстве. Повергая сии замечания на благорассмотрение Вашего высокопреосвященства, имею честь представить устав Валаамского монастыря в подлиннике".

Возвращаемся к поведанию:

В этом же 1838 году, 18 апреля, архимандрит Игнатий был награжден орденом св. Анны 2-й степени, а 22 июня назначен благочинным всех монастырей С. — Петербургской епархии, которую должность исполнял до самого дня выбытия из Сергиевой пустыни.

В следующем 1839 году, мая 24-го, опять по предложению обер-прокурора, по постановлению Синода, архимандрит Игнатий был назначен депутатом с духовной стороны к следствию, производимому по предложению министра внутренних дел членом Совета министерства, действительным статским советником Коптевым об убийстве архимандрита Парфения, настоятеля Моденского монастыря Новгородской епархии.

По этому поручению, сделанному через два года после совершившегося преступления, уже после двух произведенных следствий, не только не открывших виновников, но неправильными действиями затруднивших открыть их, непосредственными действиями и распоряжениями архимандрита Игнатия открыты как виновные в убийстве, так и виновные в сокрытии следов преступления при первых действиях следователей. Дело это решено судебным производством 28 мая 1845 года. В апреле этого года архимандрит Игнатий награжден императорской короной на орден св. Анны 2-ой степени.

Возрождение пустыни не могло не радовать благочестивых поклонников, число которых особенно стало возрастать с 1840 года. Многие из жителей петербургских стали погребать в недрах обители своих усопших родственников и, вследствие этих близких для сердца их залогов, приносили ей, кроме денежных, разные пожертвования ценными церковными и ризничными вещами. Время от времени появлялись и такие благотворители из знатных и богатых людей, которые на собственное иждивение воздвигали в обители новые храмы, превосходные по великолепию и изяществу.

В 1843 году князь М. В. Кочубей начал строить церковь в честь Покрова Пресвятой Богородицы. Основание ее положено вблизи разобранной для того башни, занимавшей юговосточный угол монастырской ограды. Под всей церковью устроен обширный, хорошо освещенный склеп, в передней части которого предано земле тело супруги князя Кочубея, рожденной княжны Барятинской. Ход в склеп устроен во внутренности церкви, спуском под солею, которая по этой причине вместе со всей алтарной частью поднимается очень высоко над остальным уровнем церковного пола.

Эта церковь довольно значительного размера, нормандского стиля, богато отделанная снаружи и внутри, окончательно отстроена и освящена в 1863 году. Сумма, израсходованная на нее, как сказывают, доходит до весьма значительной цифры 250, 000 руб., она строилась без всякого участия в распоряжениях со стороны монастыря.

Давно нуждалась обитель в пространной зимней церкви, так как прежняя была слишком мала для вмещения всего числа богомольцев, стекавшихся в обитель на богослужения, особенно в дни Великого поста, но для постройки такой церкви обитель не имела достаточно собственных средств. На это важное для пустыни дело первая подала руку помощи княгиня З. И. Юсупова, пожертвовавшая на постройку 40,000 руб. С этой суммой приступлено было к делу. В 1844 году разобрана была до основания церковь преподобного Сергия, выстроенная на средства Сергиевой Лавры и существовавшая около 100 лет.

На месте ее был заложен новый двухэтажный храм, почти втрое больший размерами против прежнего; в нижнем этаже его предполагалось устроить два небольшие придела церкви и усыпальницы для погребения усопших, в верхнем — теплую церковь во имя преподобного Сергия. Но так как для построения всего храма сумма, пожертвованная княгиней Юсуповой, была недостаточна, то архимандрит Игнатий обратился к знакомым ему благодетелям обители и получил от них значительные пожертвования деньгами и строительным материалом. Чтобы сократить расход сумм, какой требовался для осуществления всего проекта строящегося храма, принимались всевозможные экономические способы: кирпич выделывался на собственном монастырском заводе, так как на монастырской земле была найдена очень хорошая глина.

Кроме того, иеромонах Игнатий, нынешний архимандрит, настоятель этой пустыни, под надзором которого производилась постройка, в ближайших окрестностях монастыря нашел превосходного качества гранит, послуживший в значительных размерах, по количеству и величине изделий, к украшению сооружаемого храма. При знании строительного дела как самим настоятелем, инженером по образованию, так и по практической опытности наблюдавшего за работами, при благоразумно принятых ими экономических мерах, нисколько не изменяя полноты проекта, расход исчисленных по смете сумм был сокращен наполовину. Постройка была завершена, был приготовлен изящный мраморный иконостас, но весь храм окончательно отделан и освящен уже при нынешнем настоятеле.

В 1855 году положено было основание еще одной церкви — во имя святого Григория Богослова, у северо-восточного угла монастырской ограды. Небольшая одноглавая византийского стиля церковь эта весьма изящна по внешней и внутренней отделке. Между прочими ценными материалами, употребленными на внутреннюю отделку, пошло немало мрамора, из которого сделан помост церковный. Стоимость этого храма, строившегося под непосредственным распоряжением архитекторов или подряжаемыми мастерами и рабочими ими же заготовленными материалами, простирается до 75, 000 руб. Он освящен в 1857 году и воздвигнут над прахом генерал-лейтенанта графа Кушелева иждивением супруги его. К числу возобновленных зданий относятся и две часовни, находящиеся при въезде в монастырь у Петербургской шоссейной дороги.

При возобновлении и сооружении храмов архимандрит Игнатий озаботился и о приобретении приличной их благолепию церковной утвари, священнослужительских облачений и других церковных принадлежностей. В его время ризница обогатилась многими драгоценными вещами, приобретенными частью на монастырскую сумму, частью от благотворителей: образа, кресты, сосуды, евангелия, митры, одежды и разные другие предметы в золоте, в серебре и в драгоценных камнях, стоящих многих тысяч рублей. На постройку и исправление различных зданий церковных, жилых и хозяйственных, а также на обработку земли и сельскохозяйственное обзаведение за все время управления монастырем архимандрита Игнатия Брянчанинова (23 года 10 месяцев) употреблено всей суммы до 420,000 рублей.

Возвращаюсь к поведанию: В Великий пост 1839 года Андрей Николаевич Муравьев102, служивший тогда в Синоде за обер-прокурорским столом, приехав к архимандриту в пустынь, известил его, что французский посланник при Русском дворе Барант желает быть в наступающее воскресенье в монастыре и присутствовать при богослужении. Муравьев просил архимандрита принять его с возможной приветливостью и даже показать ему, ознакомить его с внешним строем православно-монастырского быта. В этих видах был нарочно приготовлен на братской общей трапезе обед, хотя без рыбы, но такой, чтоб иностранный гость не затруднился принять в нем участие.

В воскресенье жданный гость приехал с сыном своим и двумя другими спутниками из лиц, состоявших в посольстве. Их сопровождал Муравьев. Все иностранцы стояли во время богослужения благоговейно, после литургии прошли в келии настоятеля, где посланник расспрашивал архимандрита об истории монастыря, о его уставе, о некоторых обрядах при священнодействии в литургии, причем с свободой выразил свое мнение, что наша Церковь ближе к древней, чем римско-католическая.

Приглашенный к обеду, Барант последовал за настоятелем в трапезу, где по обычной молитве сел и он за общим братским столом на предложенное ему место по правую руку архимандрита, кушал охотно и, когда встали из-за стола, после затрапезной молитвы, весьма благоговейно поклонился братии, благодарил в самых теплых выражениях настоятеля за радушный прием и отбыл из монастыря, весьма довольный всем, что видел и слышал. В высшем столичном обществе повторялись отзывы Баранта о стройном пении сергиевских монахов и о благоустройстве монастыря вообще.

Почти через год, в рождественские праздничные дни, архимандрит с Чихачевым был в доме Т. Б. Потемкиной103, где встретили и супругу посланника Баранта, которая пригласила их к себе обедать на 6-е января. В сам день Богоявления съехались приглашенные к этому обеду: архимандрит Игнатий с Чихачевым, А. П. и Т. Б. Потемкины, Тургенев, А. Н. Муравьев и готовившийся в аббаты француз, бывший домашним учителем в доме Закревского. Сначала разговор коснулся французской книги, которую очень одобряла супруга посланника и спрашивала о ней мнение архимандрита Игнатия, очевидно с желанием слышать одобрение и похвалу книге, но архимандрит, сказав свой взгляд, сумел остаться при своем, высказанном им, мнении. Готовившийся в аббаты начал с разгорячением говорить о религии, сопоставляя разности исповедания греческой и римской Церквей.

Архимандрит, сказав аббату, что он приглашен сюда не для богословского спора, добавил: «Впрочем, чтоб вести такой спор необходимо, чтобы обе стороны знали оружия своих противников — те основания, на которых предпринимаемый спор должен быть законно веден, а потому позвольте Вас спросить, господин аббат, читали ли Вы такие-то и такие книги св. отцов Вселенской Церкви?» И на ответ аббата, что он их не читал, архимандрит Игнатий заметил, что, следовательно, об этом предмете и речи быть не может, потому что они друг другу верить не будут, а основания у них совершенно разные. И разговор о религии сам собой прервался, а архимандрит Игнатий прочитал Баранту (переводя из книги) отрывок из жизнеописания Георгия, затворника Задонского104, в чем ему помогал Тургенев.

Барант отозвался, что тут видна истинно святая простота, без всякой примеси. Этим кончилась беседа и трапеза, и званные разъехались по домам. Через несколько времени в Великий пост был вызван архимандрит Игнатий к митрополиту, где при собрании всех членов Синода и обер-прокурора ему объявлено было именное высочайшее повеление, коим ему воспрещался выезд из монастыря впредь до разрешения государя.

Государю было доложено, что на обеде у Баранта архимандрит вступил в спор с аббатом о религии и оборвался, а потому с позором для Церкви и ее российских представителей должен был прекратить разговор. Торжественность обстановки была так внимательно соображена, что даже не был забыт доктор, которого пригласили на случай необходимости подания помощи медицинской, если наказание подействует по рассчитанному эффекту. Но доктор не понадобился в этот момент, архимандрит привез в пустыню сердце, поврежденное ударом нервным, началом аневризма сердца, которым впоследствии окончилась его жизнь. Он слег и несколько недель не мог выходить из кельи.

Говорят, что причиной этого высочайшего повеления было то, что императорский Российский двор был не в ладах с двором Французским, но в сущности тут были совсем другие причины. Нельзя не предположить, что государь лично гневался на архимандрита и что, заметив это, обер-прокурор воспользовался этим настроением императора, чтобы сокрушить архимандрита.

Около этого времени, т. е. в конце 1839 года, знаменитая красавица того времени, фрейлина большого двора В. Нелидова, обратила на себя внимание государя. В начале января 1840 года, приехав в Сергиеву пустыню, она открылась об этом архимандриту и спрашивала у него как бы успокоения своей совести по отношению к ожидающему ее падению, оправдывая таковое величием того лица, которое участвует в ее грехе, влечет ее к нему, причем сообщила, что духовник государя В. Б. Бажанов уверял ее, что в этом нет ничего особенно грешного, и оставила архимандрита весьма недовольная тем, что архимандрит, напротив того, Словом Божиим доказал ей, что высота внешнего положения человека, впавшего в грех этот, усиливает тяжесть греха, а никак не оправдывает ни ту, ни другую из согрешающих сторон.

С другой стороны, в таком исходе Барантовского обеда немаловажное значение имела перемена отношений обер-прокурора графа Протасова к архимандриту. Протасов в начале своего обер-прокурорства был очень расположен к архимандриту Игнатию. Он знал его еще юношей, был очень хорошего мнения о его образовании и духовной учености, соединенной с опытом жизни, и имел даже мысль сделать его ректором С. — Петербургской Духовной академии, но этому воспротивился митрополит Филарет Московский.

Однажды в откровенном разговоре архимандрит Игнатий выразил графу свою скорбь, что в Синоде развито взяточничество, развита симония, так что всякое дело, чтоб шло успешно, непременно должно быть оплачено. Граф вспыхнул, потребовал доказательств. Архимандрит не остановился привести их. Затем один из учеников архимандрита Игнатия, движимый завистью, донес Протасову, что архимандрит намерен гласно обличить его, Протасова, в превышении и злоупотреблении своей властью, тот поверил, и завязались надолго неприязненные отношения между тем и другим.

Когда шла речь о назначении на Варшавскую епархию епископа, который бы соответствовал требованиям этой страны, то государь сказал графу, что у него есть человек на это место, и указал на архимандрита Игнатия. Протасов ответил, что он молод еще, между тем, стал действовать решительно и сумел отклонить это назначение. Обстоятельство разговоров за обедом у Баранта докладывал он не по постановлению Синода, которому передал только высочайшее повеление к исполнению.

Нельзя не верить молве, что впоследствии состоявшееся постановление Синода о том, чтобы не возводить в сан епископа лиц, не кончивших курса наук в одной из Духовных академий, имело исключительной целью заградить эту дорогу архимандриту Игнатию.

В то же лето необходимость заставила митрополита спросить у государя, можно ли архимандриту Игнатию выезжать из монастыря своего для объезда монастырей епархии по его должности благочинного. Государь ответил, что он ему не запрещает бывать везде, когда того требует нужда или обязанности, лежащие на нем по его служебной деятельности. С тех пор архимандрит стал пользоваться прежним правом выезда из монастыря. Но так как это разрешение было дано и объявлено на словах, а воспрещение существовало на бумаге и в форме высочайшего повеления, то недоброжелатели приберегали этот документ и не преминули воспользоваться им при удобном случае, который вскоре и представился.

По смерти митрополита Серафима его место заступил митрополит Антоний105. Ему показали эту бумагу и уверили, что она имеет ту же первоначальную силу. Это злоумышление обнаружилось следующим образом. С. — Петербургский военный генерал-губернатор Кавелин пригласил митрополита освятить его домовую церковь и архимандрита Игнатия в числе сослужащих митрополиту. Тогда преосвященный Антоний объявил Кавелину, что сергиевский архимандрит не может быть у него в доме по вышеуказанной причине.

Кавелин разъяснил все дело: он изложил все обстоятельства государю, и его величество тогда же лично объявил митрополиту в присутствии всех собравшихся у Кавелина, что он, «желая только охранить архимандрита и сберечь его, поступил так, а если это его распоряжение кем иначе принято, то значит, его не поняли», и тут же всем рассказал, как он давно знает и любит архимандрита Игнатия, потому что он всегда стоил и стоит этого.

Живя на Бабайках, преосвященный Игнатий передавал своему брату Петру Александровичу, что вскоре затем обстоятельства потребовали представиться ему лично государю в Зимнем дворце. «Я вошел в залу, — говорил преосвященный, — и увидал чрез две залы, в дверях третьей, самого государя, который стоял и, грозя мне указательным пальцем поднятой кверху руки, смотрел на меня столь гневно, что, делая ему поклон, я стал мысленно молить Господа помиловать меня в будущей жизни, когда здесь на земле я обвиняюсь в том, в чем не виноват, и наказуюсь без помилования. Пройдя следующую половину залы, я, по обычаю, опять поклонился — лицо государя стало изменяться, и когда после двух еще обычных поклонов я приблизился к нему, то он обнял меня, с великою милостию отнесся ко мне и отпустил меня так неожиданно благосклонно, что мне стало даже страшно, что я по малодушию своему дерзнул молить Господа о земном помиловании, которое с такою очевидностию и быстротою было даровано мне. Тут положил я себе завет впредь не дерзать молить Господа ни о какой земной отраде».

Глава Х

Любовь к служению иночеству собственным примером и писаниями в архимандрите Игнатии была благодатным даром, возращенным в нем судьбами Божиими. Промысл Божий с самого раннего детства обставил его в доме родительском так, что независимо от направления воспитания и классического образования, которое тщались дать ему родители, самое это тщание, главным образом, повлияло на развитие любви к жизни внимательно-духовной и к безмолвию. Пятнадцати лет, т. е., кончая курс наук приготовительных в доме родителей, он уже ощутил благодатное пришествие мира духовного. «Несказанная тишина, — говорит он в „Плаче“ своем, — возвеяла в уме и сердце моем. Но я не понимал ее, я полагал, что это — обыкновенное состояние всех человеков».106

Впоследствии, как мы видели, искреннее произволение, при содействовавших ему обстоятельствах жизни и болезнях, утвердили его в вере в призвание его свыше к этому служению, и он твердой, мужественной волей принял на себя этот подвиг как свой крест, ему указанный перстом Божиим. Всеусильными трудами с редким по нынешнему времени самоотвержением вступил он на путь тесный Евангельский, чтобы в делании заповедей Христовых усугублять данный ему талант. Поэтому любовь к своему служению в нем преодолевала все препятствия, торжествовала над всеми превратностями жизни.

В нем витал дух живой веры в Промысл Божий, что было ощутительно для всех знавших его и ясно свидетельствуется его творениями. Он признавал, что жизнь человека, всецело предающего себя водительству Провидения, располагается по некоторому Божественному плану, первообраз которого начертан в священных событиях избранного народа Божия. Смотря на иноческую жизнь как на странствование по земной пустыне и приготовление ко входу в обетованную землю вечности, он учил, что надо соглядать эту вечность еще при настоящем земном существовании, чтобы обеспечить себе блаженное вступление в нее за пределами гроба. Это было не простое, поверхностное уподобление, а сознание, приобретенное духовной деятельностью, разительные удостоверения чего он видел на себе самом.

Часто, когда естественный источник его благих желаний иссякал от зноя страстей и бурь житейских, в нем неожиданно являлись новые ключи благодатных мыслей, внезапно истекавшие и обновлявшие изнемогшие силы; горечи жизни растворялись благодатной силой терпения и перерабатывались в ощущения духовно-радостные, приятные для духовного вкуса.

Он имел особенный дар смотреть на все духовно: малейшие случаи, ничтожные, по-видимому, обстоятельства часто получали у него глубокий духовный смысл и всегда находили отголосок в нравственном учении, которым он руководился, они доставляли обильную пищу его уму и сердцу и нередко в дивной гармонии слова изливались из его духовно-поэтической души. Таковы его произведения «Блажен муж», «Чаша Христова», «Песнь под сению креста», «Плач инока» и многие другие.

Из таких особенностей духовного призвания и настроения явствует, что высказываться письменно было душевной потребностью архимандрита Игнатия. Тщась раскрыть сущность монашеского жительства, архимандрит Игнатий подвизался олицетворить в себе самом и живописью слова изобразил другим духовную красоту нравов древнего египетского монашества, которое было образцом и целью его духовного подвига.

Иночество по учению и примерам святых отцов, преимущественно египетских, было с детства заветной его мыслью. Руководимый этим учением, он питал беспримерную в наше время любовь к киновиальному иночеству, и эта любовь была вполне осмысленная. Он смотрел на новоначалие иноческое как на основание аскетической науки, где зарождаются и развиваются монашеские нравы, а вообще на монашество как на науку из наук.

В таком духе он наставлял всякого расположенного ко вступлению в иночество и силой собственного стремления к своим высоким образцам производил могущественное влияние на юные, не испорченные жизнью души. Он охотно принимал таких в духовное родство с собой и руководил опытным словом своим, которое столь было действенно, что обращало сердца, изменяло нравы многих.

Способностью принимать исповедь помыслов, что составляет весьма редкое явление в наше время, архимандрит Игнатий обладал в совершенстве; многосторонняя опытность, глубокая проницательность, постоянное и точное самонаблюдение делали его искусным в целении душевных струпьев, к которым он всегда прикасался самым тонким резцом духовного слова. Умея владеть собой во всяких случайностях жизни, не падая духом в самых стеснительных обстоятельствах, он сообщал ту же твердость и тем, которые исповедовали ему свои помыслы: угнетавшая печаль после исповеди у него казалась им пустым призраком.

Правильное воззрение на страстную природу человека, плод многолетнего самонаблюдения, изложенное им в статье «Отношение христианина к страстям его»107, служило источником утешения для духовных питомцев, оно заставляло их при откровении помыслов высказываться с полной свободой, доверием и безбоязненно, они всегда слышали ответ, вполне примиряющий их с самими собой. Часто пример из собственной жизни, приводимый старцем, или указание на какое-либо в книгах описанное событие так близко подходили к исповедуемому случаю, что не оставалось никакого сомнения или недоумения в душе исповедующегося — ученик всегда уходил с утешением от старца.

Исповедь помыслов новоначальным иноком старцу всегда лежала в основах монашеского жительства, она входила как непременное условие в круг духовного воспитания архимандрита Игнатия.

Борьба с помыслами мучительна, особенно в начале подвига, когда еще нововступивший не навык ратовать против них орудием молитвы. Настроение себя по назиданию книги полезно и необходимо, но недостаточно. Трудно юному управить себя по духовной стезе, не имея в виду примера, а враг особенно сильно ратует именно на тех, которые избирают монастырь с прямой целью спасения, отвергая все мирские преимущества и выгоды, для таких-то духовное руководство живым словом, при исповеди помыслов, истинная находка, оно служит оплотом против наветов врага и делает собственную волю устойчивой. Все это хорошо в том случае, когда старец настолько мудр и опытен, что в состоянии уразумевать открываемые помыслы и постигать их причины и следствия, иначе его совет будет действовать разрушительно, как неверно поданное лекарство.

Благоустроению духовного быта новоначального содействует и то обстоятельство, когда старец его находится во главе управления. Где многоначалие или зависимость старца, там несвобода духовных отношений. Архимандрит Игнатий соединял в себе и то и другое, т. е. и мудрость духовную и внешнюю власть, а потому жительство под его руководством и в его обители было драгоценным приобретением для искавших монашествовать разумно.

Несмотря на свою болезненность, он принимал на себя труд ежедневно выслушивать исповедь помыслов, у учеников его было даже обыкновение вести дневную запись их, и они открывали свои помыслы чистосердечно, с прямотой, потому что старец был способен принимать такую исповедь бесстрастно. Польза от исповеди помыслов была для всех очевидна. При этом старец не подвергал учеников своих тягостным испытаниям, а сообразовался с физическими способностями каждого и умственным развитием, так что состояние под его духовным водительством было даже льготно, как в физическом, так и в нравственном отношениях.

Вот мнение самого архимандрита Игнатия об исповеди помыслов, основанное на строгом следовании учению святых отцов: «Все отцы согласны в том, что новоначальный инок должен отвергать греховные помыслы и мечтания в самом начале их, не входя в прение, ниже в беседу с ними. В особенности надо так поступать по отношению к блудным помыслам и мечтаниям.

Для отражения греховных помыслов и мечтаний отцы предлагают два орудия: 1) немедленное исповедание помыслов и мечтаний старцу, 2) немедленное обращение к Богу с теплейшей молитвой о прогнании невидимых врагов. Преподобный Кассиан говорит: завсегда наблюдай главу змия, т. е. начала помыслов, и тотчас сказывай их старцу. Тогда ты научишься попирать зловредные начинания змия, когда не постыдишься открывать их, все без изъятия, своему старцу. Этот образ борьбы с бесовскими помыслами и мечтаниями был общий для всех новоначальных иноков в цветущее время монашества.

Новоначальные, находившиеся постоянно при своих старцах, во всякое время исповедовали свои помышления, как это можно видеть из жития преподобного Досифея, а новоначальные, приходившие к старцу своему в известное время, исповедовали помышления однажды в день, вечером, как это можно видеть из Лествицы и других отеческих книг. Исповедание своих помыслов и руководство советом духоносного старца древние иноки признавали необходимостью, без которой невозможно спастись.

Наставления духоносного старца постоянно ведут новоначального инока по пути Евангельских заповедей, и ничто так не разобщает его с грехом и началом греха — демоном, как постоянное и усильное исповедание греха в самых его началах. Такое исповедание уставляет между человеком и демоном спасительную для человека непримиримую вражду.

Такое исповедание, уничтожая двоедушие или колебание между любовью к Богу и любовью ко греху, дает благому произволению необыкновенную силу, а потому преуспеянию инока — необыкновенную быстроту, в чем можно убедиться опять из жития преподобного Досифея. Те иноки, которые не могли действовать против греха постоянной и учащенной исповедью греховных помыслов, по неимению старца, действовали против него постоянной и учащенной молитвой".108

Кроме духовного руководства архимандрит Игнатий занимался со своими учениками развитием их способностей в искусствах и сообщением научных познаний, сообразно их положению. Так, заметив в послушнике Иване Малышеве наклонность к художествам, он дал ему возможность учиться живописи в Академии художеств, которая развила в нем познания и вкус настолько, что этот послушник, ныне архимандрит Игнатий, настоятель Сергиевой пустыни, имеет известность знатока-специалиста как по живописи, так и по архитектуре церковной.

Другому послушнику, Ивану Татаринову (ныне архимандрит Иустин109, настоятель Николо-Бабаевского монастыря), поступившему к нему под руководство с шестнадцатилетнего возраста, обладавшему прекрасным голосом тенора, доставил возможность изучить пение и музыку под руководством именитого русского маэстро Глинки, который выработал из этого даровитого юноши замечательного певца и композитора духовных песнопений в чисто православном духе. Вообще, трудами и всесторонним просвещенным вниманием этого духовного отца и наставника развились в монастырских послушниках вкус и любовь к образованию и занятиям научным.

Обращение архимандрита Игнатия с посторонними лицами было проникнуто особого характера духовностью: он относился ко всем умеренно, одинаково, как бы знатность и пол не имели на него никакого влияния. Он всегда вникал в душевное расположение человека, наименее обращая внимание на его внешность, и не раз повторял близким своим, что душу человека он всегда помнит, очертание же лица не напечатлевалось в памяти его.

Такому хранению себя от излишних впечатлений научил его внутренний подвиг, требовавший строгого самонаблюдения относительно всяких страстных ощущений, а потому подвижник подавлял в себе те кровяные движения, которые происходят обыкновенно при радостях встреч, удовольствиях беседы с разными лицами и обнаруживают страстные чувствования.

Вообще, по природе своей близкий к сангвиническому темпераменту, он тщательно наблюдал за охранением своего душевного мира, подавлял всякие излишние порывы и строго разбирал свойство каждого душевного влечения. Потому в его «Аскетических опытах» нередко упоминается о кровяных движениях, препятствующих духовному состоянию, о ревности, происходящей от кровяного разгорячения, о разнообразных действиях крови в разных страстях и тому подобное, что указывает на глубокое и всестороннее наблюдение старцем духовной человеческой природы и влияния на нее плоти и крови.

Глава XI

Сословное происхождение кладет свой типичный отпечаток на духовную природу личности, сообщая ей те сословные свойства, вследствие которых она сохраняет свою кастовую отдельность, в какую бы обстановку не переставлялась рукой Промысла. Одни, личности целостные, сохраняют такие сословные отличия во всяких положениях жизни, другие утрачивают их в большей или меньшей мере, будучи поставлены в иные среды общества, они в них сглаживаются окружающей средой и потому они легче сживаются с ней.

В архимандрите Игнатии резко обозначался сословный тип. Его всегдашнее стремление к самостоятельной деятельности по собственным убеждениям и мыслям, независимо от постороннего влияния, явственно выказывает тот характер действий, который в родном его сословии, вообще, выражался в личном произволе, составлявшем отличительную нравственную черту дворянства, современного архимандриту по воспитанию и служебной деятельности.

Такая самостоятельность была природным свойством архимандрита Игнатия, вместе с тем она подчинялась его религиозной деятельности и ей вполне руководилась. Уважение к собственной личности, эта неизгладимая черта родового происхождения, было также присуще его нравственной природе, оно отнюдь не имело в нем характера эгоизма и всегда согласовалось с монашеским смирением, исключало только низкую человекоугодливость и все, унижающее достоинство духовного человека.

Вследствие таких нравственных преимуществ своего сословного происхождения, усовершенствованного святоотеческим учением, которое ввело в самую жизнь его делание Евангельских заповедей, архимандрит Игнатий выделялся из той среды, к которой принадлежал по своему сану: его развитая, закаленная самоотвержениями личность не могла не проявляться везде и всегда в своей откровенной простоте, в своей не могущей изменяться, подлаживаться природе.110

По причине этого сословного несходства большая часть высшего духовенства, за немногими исключениями, чуждались архимандрита Игнатия. Они объясняли его поведение гадательно, с самой неблаговидной стороны: духовные совершенства человека объясняли страстными движениями падшего естества, его духовную свободу, его прямоту считали гордостью, более, оскорбительной дерзостью, его внешнюю обстановку, его сдержанное обхождение и изящный во всем вкус, эти видимые выражения сословного навыка, называли тщеславием и роскошью, строгую дисциплинарность порядков, это наследие военной школы, странным нововведением.

Нерасположение митрополита Антония к архимандриту Игнатию не было тайной для всех его окружающих. Зависть работала, чтобы разжечь это настроение петербургского владыки. Отовсюду строились ковы, везде искали потемнить, очернить доброе имя архимандрита, чему немало благоприятствовало то, что в пустыне в это время были кроме настоятеля еще два Игнатия, из них тогда особенно заметен был Игнатий, прозванный в обители «большим»,111 наместник пустыни, впоследствии архимандрит и настоятель Никандровой пустыни Псковской губернии.

Владея сильным тенором, с необыкновенно благообразной наружностью, он был весьма благолепен в богослужении, и, как человек умный, ловкий, бойкий от природы, имел способность снискивать благорасположение людей вообще. В новоначалии своем он нес послушание старшего келейника при архимандрите, где сделался известен всем, посещавшим настоятеля, что и облегчило ему впоследствии, когда он был возведен на степень священнослужащего и наместника, поддержать и распространить свои знакомства.

В обществе смешали лица и все, говоренное об Игнатии наместнике, приписывали Игнатию архимандриту. Злобная молва работала в своем духе осуждения и клеветы, а делатель заповедей Евангельских не позволил себе ни действий, ни слов, коими бы ему всегда было легко оправдать себя.

По инициативе митрополита Антония в Синоде был составлен протокол о переводе настоятеля Сергиевой пустыни архимандрита Игнатия настоятелем же в Соловецкий первоклассный ставропигиальный монастырь, чтобы под видом возвышения выслать его из Петербурга как лицо, подающее повод к соблазну. Архиепископ Псковский Гедеон112, бывший тогда на чреде в Синоде, остановил это предприятие, говоря: «Мы хотим похвалу и украшение нашего монашества сослать по каким-то земным изветам и, подобно Синедриону, приговорить праведного к казни за то, что он по отношению к нам действует несогласно с нашими понятиями, не ждет нас по несколько часов в прихожей, когда не застанет дома, и делает тому подобные оскорбления нашему понятию о нашем достоинстве, понятию, которое не сходится с его понятиями о его обязанностях относительно нас». Этот протест преосвященного Гедеона повлиял, и постановления не состоялось.

Другая причина нерасположения духовенства к архимандриту Игнатию заключалась в несходстве научного образования, от которого зависят понятия, взгляды, убеждения, образ мыслей и весь строй как умственной жизни, так и самой деятельности внешней. Получив образование в светском учебном заведении и затем перейдя к самостоятельному изучению святоотеческих писаний в монастырском уединении при деятельной монашеской жизни, архимандрит Игнатий отделялся от собратий своих в ученом духовенстве своей богословской научностью. Она вся основывалась у него на опытном знании аскетической жизни и отчасти проникалась началами светской учености, именно физико-математическими. Ни физика, ни математика не входили еще тогда в программы духовных образовательных учреждений.

Строго держась православного направления, архимандрит Игнатий твердо исповедовал, что Слово Божие, писанное по внушению Святого Духа, должно быть и объясняемо людьми, обновленными действенной благодатью Святого Духа, каковы были святые отцы православного Востока, а потому совершенно отвергал самовольные толкования, исходящие из душевного разума всех инославных писателей о предметах богословских. Причем, понятия его о некоторых религиозных предметах, заимствованные из опытного аскетического учения святых отцов Востока, отличались материализмом, свойственным уму, развитому в изучении естественных наук и просвещенному собственным аскетическим опытом, и чуждые уму идеалиста-мечтателя, не привыкшего свои понятия о предметах проверять или подчинять законам, указываемым положительной, точной наукой. Отсюда происходит то неприязненное отношение, какое существует между естественнонаучными воззрениями и отвлеченно философскими.

Сравнивая те и другие, составитель «Аскетических опытов» говорит: «Естественные науки непрестанно опираются на вещественный опыт, им доказывают верность принятых ими теорий, которые без этого доказательства не имеют места в науке. Философия лишена решительного средства к постоянному убеждению опытом. Какой дан в философии простор произволу, мечтательности, вымыслам, велеречивому бреду, нетерпимым наукою точною, определенною! При всем том философия обыкновенно очень удовлетворена собою».113

Поэтому, если богослов-математик в основу своего суждения берет, например, геометрические аксиомы, то ум его зиждет свою систему, как бы по чертежам, согласно со всеми научными истинами, и его положения и выводы, в целом своем, тождественны с их началами — иначе он не может рассуждать, посторонние же суждения, опровергающие такие выводы, по кажущейся несообразности с понятиями произвольными, мечтательными, будут всегда неточны, погрешите льны против истин научных. Спорные мнения здесь происходят, главным образом, от неудобоприемлемости математических истин для незнакомых с математикой.

Вследствие такого несходства в научном образовании вообще и в богословском в частности, было недоверие в значительной массе ученого духовенства к сочинениям архимандрита Игнатия как не сходящимся с духом академической образованности, несмотря на их чисто православный характер.

По распоряжению высших лиц духовенства было приказано цензорам духовным так исправлять сочинения, которые будет представлять архимандрит Игнатий, чтобы отбить у него охоту отдавать в печать свои духовные творения. Это распоряжение было сделано по поводу вышедшей из печати брошюры его «Чаша Христова»114. Она разошлась моментально — платили под конец по десяти рублей за экземпляр, но второго издания уже не было возможности сделать по причине цензурных исправлений, исказивших статью неузнаваемо. Об этом распоряжении духовного начальства цензор архимандрит Аввакум сказывал в интимном кругу, оправдываясь в ответ на вызванные по этому поводу укоризны. С трудом, при личном старании Сенковского, прошли тогда две статьи, напечатанные в его журнале «Библиотека для чтения»: «Иосиф Прекрасный» и «Валаамский монастырь115. Затем долгое время все труды архимандрита Игнатия ходили в рукописях между лицами, пользовавшимися его духовными советами.

Описывая свою юность, автор «Аскетических опытов» говорит, что «ум горел желанием узнать, где кроется истинная вера и истинное учение о ней, чуждое заблуждений догматических и нравственных». При такой жажде к обретению познаний истинной веры он пошел к ним отдельной стезей, объединив свое духовное образование в самостоятельном труде изучения святоотеческих писаний в монастырском уединении при деятельной монашеской жизни. Потому духовные писания его существенно отличаются от сочинений лиц, получивших воспитание в Духовных академиях.

Не говоря о собственно аскетических статьях, содержание самих его церковных проповедей почерпнуто им из опытного аскетизма и может быть ясно понимаемо только теми, которые сами изведывают на себе то внутреннее духовное возрождение, в духе которого писана его «Аскетическая проповедь». Когда одному старцу, подвизавшемуся в затворе Святогорского монастыря, иеросхимонаху Иоанну, было прочитано несколько строк из «Плача инока», то он воскликнул: «Как тут все верно сказано, вот я не могу только выразить по-ученому, словами, а тут вот, в сердце, все так чувствуется, что там говорится». При этом нелишне заметить, что этот прославленный святостью подвижник был малограмотен. Таков общий характер всех духовных творений епископа Игнатия.

В статье «О монашестве: Разговор между православными христианами, мирянином и монахом»116 автор, высказывая свой взгляд на духовное образование, доставляемое духовно-учебными учреждениями и монастырской жизнью, выясняет причину своего образа действий, говоря, между прочим, следующее:

«Между учением, преподаваемым в духовных училищах, и учением, которое преподается или должно преподаваться в монастырях, находится величайшее различие, хотяпредмет того и другого учения один — христианство. Первое учение — теоретическое, второе — практическое. Первое учение можно уподобить основанию здания, а второе — самому зданию, воздвигнутому на этом основании. Как невозможно строить здание без фундамента к нему, так и один фундамент не послужит ни к чему, если не будет на нем воздвигнуто здание.

Духовные училища сделались существенной потребностию для Православной Церкви. надо представить в ясности православному христианину, особенно тому, который приготовляется быть пастырем, и истинное учение Православной Церкви и всю победоносную борьбу ее с тайными и явными врагами, с прикрытыми и открытыми, борьбу, продолжавшуюся 18 столетий, разгорающуюся более и более. Изучение богословия требовало краткого времени в первые времена христианства, оно требует ныне времени продолжительного, прежде могло быть преподано в поучениях, произносимых в храме Божием, нуждается ныне в систематическом преподавании в течение нескольких годов. Доставление этого изучения в полном его объеме — вот цель наших духовных семинарий и академий: они преподают познания о христианстве основные, вводные, как назвал их преподобный Марк Подвижник (Слово 4), преподают их юношеству, еще не вступившему в общественное служение, приготовленному к нему лишь теоретически, не знакомому с познаниями, сообщаемыми опытом жизни.

На теоретических познаниях о вере должны быть назданы познания деятельные, живые, благодатные. Для приобретения этих познаний дана земная жизнь человеку. Христианин, живущий посреди мира по заповедям Евангелия, непременно обогатится познаниями не только опытными, но и благодатными в известной степени. Несравненно более должен обогатиться ими тот, кто, оставя все земные попечения, употребит все время свое, все силы тела и души на богоугождение, то есть монах. Он-то назван в Евангелии имеющим заповеди Господа, потому что заповеди Господа составляют все достояние его.

По этой причине ревностнейшие христиане всех веков, окончив образование свое в училищах, вступали и доселе вступают в монашество для стяжания того образования, которое доставляется монашеством. Для личного преуспеяния христианского нет нужды в учености человеческой, нужной для учителей Церкви, многие неграмотные христиане, между прочими и преподобный Антоний Великий, вступив в монашество, достигли христианского совершенства, разливали свет духовный на современников примером, устным учением, благодатными дарованиями своими".117

Глава XII

Когда предложение митрополита Антония перевести, или, вернее, сослать, архимандрита Игнатия в Соловецкий монастырь не состоялось, тогда желание выжить его из епархии повело епархиальное начальство к иному образу действий: к беспрерывной привязчивости, к обвинениям по слухам лживым и в сущности мелочным, но болезненно отзывавшимся в душе мученика-настоятеля, потому что общее направление этого образа действий клонилось к расстройству самой обители, к воспрепятствованию развития ее духовно-нравственного строя. Митрополит Антоний заболел и передал управление епархией своему викарному епископу Нафанаилу, лично ненавидевшему архимандрита, который, принимая чашу страданий, как чашу Христову, в терпении и молчании, не вынес телом тех мучительных скорбей, перед которыми дух его не только не падал, но и не преклонялся.

С ноября 1846 года болезнь приковала архимандрита к одру, к келье, в которой он провел безвыходно всю зиму. В конце зимы 1847 года он подал прошение об увольнении его по болезни на покой в Николо-Бабаевский монастырь Костромской епархии. Действие это было то именно, которого желали и митрополит и его викарный. Неблагорасположение епархиального начальства к настоятелю Сергиевой пустыни не могло быть тайной по настойчивости самого преследования. Огласилась и подача архимандритом прошения на покой и дошло до сведения некоторых из лиц императорского дома, которые довели все обстоятельства до государя и приняли открыто покровительственное архимандриту участие в ходе этого дела, вследствие чего преосвященный Нафанаил через Консисторию предложил архимандриту вместо увольнения на покой 11-ти месячный отпуск в указанный просителем монастырь для излечения болезни.

Отношения этого времени епархиального начальства к архимандриту Игнатию вернее всего определяются в письме архимандрита к архиепископу Курскому Илиодору118, присутствовавшему в 1847 году в Святейшем Синоде. Оно, вместе с тем, свидетельствует, как искренно желал и просил архимандрит совершенного удаления на безмолвие. Приводим полностью его содержание:

«Ваше высокопреосвященство, милостивейший архипастырь и отец!

Приношу Вам искреннейшую сердечную признательность за милостивое христианское участие в моих обстоятельствах. Видя такое Ваше участие, позволяю себе обеспокоить Вас этими строками. По самому участию Вашему примите их благосклонно, рассмотрите изложенное в них при свете духовного рассуждения, которым Господь одарил Вас.

В указе Консистории прописана мне следующая резолюция преосвященного викария С. — Петербургского с требованием от меня отзыва: «Консистория имеет спросить настоятеля Сергиевой пустыни архимандрита Игнатия: не пожелает ли он воспользоваться временным отпуском для излечения, и в таком случае архимандрит Игнатий в отзыве своем имеет рекомендовать то лицо, которому благонадежно может быть вверено исправление лежащих на нем, архимандрите, обязанностей впредь до возвращения его по выздоровлении».

Каждое дело, по мнению моему, имеет свойственный ход, от которого уклониться трудно, которому споспешествуют самые препятствия. Вы меня не осудите, если скажу, что вижу в делах человеческих невидимое, но мощное действие Промысла Божия, который, по учению преподобного Исаака Сирского, особенно бдит над оставившими суетный мир для взыскания Бога Спаса своего: Судьбы Твоя помогут мне, — воспевал боговдохновенный Давид.

В резолюции преосвященного викария я нашел и нахожу указание, чтоб я дал именно тот отзыв, который мною дан, отзыв, согласный с прошением об увольнении меня, поданным не в минуту душевного волнения, но надуманным годами и оттого имеющим характер твердости и основательности. Тем, что представляется мне указать на лицо, благонадежное для управления монастырем во время моего отсутствия, оставляются на мне заботы о благосостоянии монастыря и ответственность за все, могущее встретиться. При назначении такового лица мне невозможно обидеть моего наместника устранением его от поручения. Невозможно устранить его потому, что он один мог бы при благоприятных обстоятельствах поддержать Сергиеву пустынь в том виде, в котором она теперь. Невозможно указать на него по известным к нему отношениям преосвященного викария, который может своими распоряжениями связать, исказить все его распоряжения, расстроить монастырь, а вину расстройства, им самим произведенного, возложить на наместника. По подобным распоряжениям его преосвященства, если бы даже болезненность моя не вынуждала меня к удалению, и мне нельзя долее остаться настоятелем Сергиевой пустыни.

Сказав это, останавливаюсь распространяться! Весьма рад, что болезненность моя дает мне полновесный повод к удалению и избавляет от отвратительного многословия, долженствующего состоять из оправданий и обвинений, что так противно учению Христову, что мучит душу, хотя несколько вкусившую сладость мира, истекающего из соблюдения заповедей кротчайшего Господа нашего Иисуса Христа.

Резолюция преосвященного викария сохраняет по самому естественному ходу дела, обнаруживающему, впрочем, залог сердечный, общий характер его поведения относительно меня. Это — фигура, это — слова, из которых образуется какая-то маска, при первом поверхностном взгляде кажущаяся чем-то. Вглядитесь в нее поближе — увидите безжизненность, картон, белила, румяна, неблагорасположение, неблагонамеренность. Опять оставляю распространяться. Да не возглаголют уста моя дел человеческих, да не пресмыкается мысль моя в земном прахе, да не блуждает в соображениях человеческих, темных и производящих одно смущение, да помянет она чудеса Божии и судьбы уст Его. Яко Той Бог наш, и по всей земли судьбы Его.

Скажу Вашему высокопреосвященству просто и прямо: болезненность моя требует совершенного удаления моего из Сергиевой пустыни навсегда. Обстоятельства содействуют удалению. Вижу в этом судьбы Божии, вижу благодетельствующую мне руку Божию, ведущую меня в уединение, да узрю грех мой и попекуся о нем. В глазах моих люди в стороне. Действует Промысл Божий, в деснице которого люди — орудия, орудия слепые, когда благоволят о слепоте своей. От зрения Промысла Божия сердце мое сохраняет глубокий мир к обстоятельствам и людям. А мир сердца — свидетель святой истины!

Когда в день преподобного Сергия Вы, святый владыка, находились в Сергиевой пустыне для священнодействия, тогда в духовной, искренней беседе я сказал Вашему высокопреосвященству, что имею непременное намерение уклониться от должностей в безмятежное уединение. С тою целию оставил я мир, с таковою постоянною целию совершаю двадцатый год в монастыре. Я всегда желал глубокого уединения, боялся его, признавая себя несозревшим к нему, боялся самочинно вступить в него. Но когда указуется оно Промыслом Божиим, то благословите меня, грядущего во имя Господне.

Как уже оставляющий настоятельство Сергиевой пустыни могу с откровенностию сказать об отношениях сердца моего к этой обители. Четырнадцатый год провожу в ней, и ни к чему в ней не прилепилось мое сердце, ничто мне в ней не нравится. Только к некоторым братиям питаю истинную любовь. Кажется, едва выйду окончательно из Сергиевой пустыни, забуду ее. Я занимался устроением ее как обязанностию, принуждал себя любить Сергиеву пустыню, как в инженерном училище принуждал себя любить математику, находить вкус в изучении ее сухих истин, переходящих нередко в замысловатый вздор.

Стоящая на юру, окруженная всеми предметами разнообразного, лютого соблазна, обитель эта совершенно не соответствует потребностям монашеской жизни. Быть бы тут какому-либо богоугодному заведению и при нем белому духовенству! Не по мысли мне монастырь — Сергиева пустыня! И я ей был не по мысли: поражая меня непрестанными простудными и геморроидальными болезнями, производимыми здешними порывистыми ветрами и известковою водою, она как будто постоянно твердила мне: ты не способен быть моим жителем, поди вон!

Всякое решение Святейшего Синода приму с благоговением и благодарностию: уволят ли совершенно на покой, скажут ли, что увольняют впредь до выздоровления — за все благодарен. Одного прошу, чтоб развязали меня с Сергиевой пустыней. Я мог однажды привести ее в некоторый порядок, другой раз к такому труду не способен! Нужно было образовать сердца, воспитать новых монахов из юношей, ими заменить старожилов, окостеневших в своих навыках. Для этого нужно время, нужны годы, нужны нравственные и телесные силы: они истощились, повторение такого же труда для них невозможно!

Изможденное болезнями тело требует отдохновения, спокойствия, душа, насмотревшись на суету всего временного, хочет быть сама с собою, пред ней открывается вечность, она приготовляется в путь отцов своих, находит нужду, крайнюю нужду к этому приготовлению. Сократилось, исчезло пред нею время остальной моей жизни. В вечность! В вечность! Туда и взоры, и мысли, и сердце!

Некоторые стращают меня теми неудобствами, с которыми бывает сопряжена жизнь на покое не только настоятелей, но и архиереев. Отвечаю: нет рода жизни без своих скорбей, но я высмотрел жизнь монастырскую подробно, не только сверху, но и снизу, проведя многие годы послушником. Точно, пришлось видеть и некоторых настоятелей, живущих будто бы на покое, но по самой вещи на беспокойстве в полном смысле. Опять видел других настоятелей, для которых оставление должности и жительство на покое было средством к достижению сугубого спокойствия и по душе и по телу. В пример последних могу представить почившего в Бозе, известного по благочестию отца Феофана, архимандрита Новоезерского: я имел счастие его видеть, имел счастие с ним беседовать.

По моему мнению, заимствованному из учения преподобных наставников монашества, утвержденному собственными наблюдениями, настоятель, живущий на покое, если возлюбит поучаться в законе Божием, если изберет в жребий свой часть Марии, остережется от всякого участия в части Марфиной, то проведет тихо, безмятежно дни свои, особенно в монастыре пустынном и общежительном.

Есть у меня советник, которого советом я руководствуюсь в моем поведении при настоящих обстоятельствах. Пленяюсь его советом, увлекаюсь им! «Блаженни, — говорит он, — препоясавшиеся по чреслех своих к морю скорбей, простотою и неиспытным образом, любве ради яже к Богу и не давшии плещи. Сии скоро к пристанищу Царствия спасаются, и почивают в селениях добре потрудившихся, и утешаются от злострадания своего, и радуются во веселии надежды своея. Размышляющии же много помышления, и хотящии зело быти премудри, и предающии себе обращением помыслов и боязни, и предуготовляющиися и предзрети хотящии вредительныя вины, множайшии из сих при дверех домов своих выну седяще обретаются. Якоже рекшии: сыны исполинов видехом тамо и бехом пред ними яко прузи. Сии суть во время скончания своего обретающиися на пути, присно хотящии быти премудри, положити же начала отнюдь не хотяще. Невежда же плавает с первою теплотою и преплывает, попечения о теле отнюдь не творя.

Внемли себе, да не будет многость премудрости твоея поползновение души твоей и сеть пред лицем твоим, но на Бога уповая, с мужеством положи начало пути, исполненнаго крове, да не обрящешися присно скуден и наг разума Божия. Бояйся бо и ждый ветров не имать сеяти. Сего ради не упремудряйся излишнее отнюдь, но даждь место вере в мысли твоей и поминай дни оны многия и будущия и неисповедимые веки, сущие по смерти и суде, и не внидет некогда слабость в тебе. С мужеством начни всяко дело благо и да не с двоедушием приступиши к нему и да не усумнишися в сердце твоем, яко милостив есть Господь и взыскающим Его дает благодать яко мздовоздаятель, не по деланию нашему, но по усердию душ наших и вере. Глаголет бо: якоже веровал ecи буди тебе!" (Св. Исаак Сирский. Слово 58).

Мое настоящее положение очень похоже на то, в каком я был при оставлении мирской жизни. Многие судили и рядили о нем, но редкие при правильном взгляде на предмет. Отречение от мира может ли быть понято, истолковано теми, которые вполне пленены миром, погружены умом, сердцем, телом в наслаждения мира? Чтение отцов Церкви извлекло меня из мира, оно помогало в терпении скорбей от мира, оно зовет в уединение, чтоб там всмотреться в вечность прежде вступления в ее неизмеримые области. Читаю, вижу в себе, что, побыв в уединении, сделаюсь окончательно неспособным ко всякого рода наружным должностям!.. Уединение действует как отрава: умерщвляет.

Вы являете столь обильное расположение ко мне, что я считаю излишним просить Вас о чем-либо. Открывая пред Вашим высокопреосвященством мое состояние по душе и телу, я предоставляю все прочее на Ваше рассуждение. Вы, как имеющий практические духовные сведения, столь чуждые людям одного лишь светского образования и направления, можете оказать мне существенную помощь, сообщив моим обстоятельствам направление, соответствующее моим целям, облегчить мне стремление к ним, а посему и самое достижение их. Этим сделаете мне благодеяние не земное, благодеяние столь достойное святителя Христова, благодеяние, которому награда на небеси!

Испрашивая Ваших святых молитв и архипастырского благословения, с чувствами глубочайшего почтения и совершенной преданности честь имею быть Вашего высокопреосвященства и проч.".119

Вместо увольнения на покой архимандриту Игнатию разрешен был только 11-ти месячный отпуск для поправления здоровья в указанный им монастырь Бабаевский. По отъезде архимандрита в этот отпуск государь император, встретив однажды Чихачева, спросил о здоровье его товарища и приказал написать ему, что он нетерпеливо ожидает его возвращения. Такое милостивое внимание государя имело благодетельное влияние на общество иноков Сергиевой пустыни, волновавшихся недоумением, какой будет исход отъезда архимандрита Игнатия в отпуск.

Летом 1847 года архимандрит передал управление монастырем наместнику своему иеромонаху Игнатию (большому) и выехал в Бабаевский монастырь через Москву, откуда заезжал в Бородинский девичий монастырь по приглашению тогдашней игуменьи Марии120, вдовы генерала Тучкова, убитого в 1812 году на этом самом поле в знаменитом Бородинском бою. Здесь, по желанию игуменьи, архимандрит вечером имел беседу с инокинями всего монастыря о монашестве вообще, как о пути к совершенству христианскому и ко спасению вечному, и затем по ходатайству игуменьи обратил особое внимание на белицу, проживавшую в обители с больной матерью и сестрой, девицу Елизавету Шахову121, имевшую некоторую известность в литературном мире.

Шахова, вследствие душевных потрясений, была на краю отчаяния, она хотела утопиться, но покушение ее было отвращено рукой Промысла Божия. Архимандрит успокоил ее словом духовного назидания и потом во все время своей жизни оказывал ей покровительство, поддерживая ее и духовным советом и материально. Первое она принимала к сведению, находя всегда в самом совете оправдание своему уклонению от него, а вторым пользовалась, тщеславясь милостью милостивейшего из людей.

Здесь же познакомился он и с нынешней игуменьей Московского Алексеевского девичьего монастыря Антонией122, бывшей тогда келейной послушницей игуменьи Марии Тучковой.

Прибыв в Николо-Бабаевский монастырь, архимандрит Игнатий ездил в Кострому представляться епархиальному епископу Иустину, виделся с князем Суворовым, временно управлявшим Костромской губернией на особых правах, по случаю предшествовавших пожаров от поджигателей, и затем, поселившись безвыходно в обители, занялся серьезным лечением. Ему отведены были келии, состоявшие из четырех небольших комнат, в отдельном мезонине над келиями настоятеля. Помещение это, разобщенное с прочими жилыми помещениями, представляло большое удобство для безмолвия. С одной стороны из окон кельи открывался величественный вид обширной местности, орошаемой рекой Волгой, с другой окна обращены были во внутренность монастыря. Здесь архимандрит Игнатий написал много духовно-назидательных писем к разным лицам. Здесь написана была статья «Бородинский монастырь» по поводу вышесказанного посещения его.

Быстро прошло время отпуска для безмолвника. Весной 1848 года архимандрит Игнатий, выехав из Бабаевской обители, направился к Вологде, чтобы в с. Покровском поклониться почившим предкам своим и своей родительнице и свидеться с родителем своим и другими из ближайших родных. Здесь угостил он обедом всех крестьян и этим посещением своим простился навсегда с местом родины своей. Тут на могилах прародителей своих написал он статью «Кладбище», помещенную в 1-м томе «Аскетических опытов».123

В определенный срок прибыл архимандрит в Сергиеву пустынь. Продолжительное пустынножительство в безмолвии Бабаевском усилило в нем расположение к полному отшельничеству. Передавая брату своему о вышеупомянутом намерении Синода перевести его в Соловецкий монастырь, он сказал: «Думали меня наказать, а я думал, сделали бы они великое благодеяние мне, которому петербургские зимние ночи были коротки для молитвенных бдений».

В лето 1848 года, 15 июня, ее императорское высочество великая княгиня Мария Николаевна удостоила архимандрита Игнатия приглашения служить молебствие в Ново-Сергиевском загородном дворце124 ее по случаю получения ее высочеством части мощей преподобного Сергия. По этому случаю архимандрит написал статью, которую озаглавил

«Много святых произрастила земля Русская. Они сияют различными благодатными дарами с неба отечественной Церкви. Из этого блаженного сонма преподобный Сергий сияет даром помогать стране родной в ее опасностях и бурях, покровительствовать и споспешествовать ее царственному дому. Споборал он герою Донскому против несметных полчищ Мамая, споборал он потомкам Донского против хищных, мятежных казанцев.

Во время самого тяжкого отечественного бедствия, во время смут, произведенных самозванцами и сарматами, преподобный Сергий совершил дивное знамение, знамение историческое, подобного знамения не записано на листах истории других народов. Как волны сокрушаются, рассыпаются, ударяясь о скалу гранитную, так все усилия врагов сокрушились под стенами обители преподобного Сергия, пред его молитвами, пред силою Божиею, призванною и привлеченною его молитвою. На необъятном пространстве опустошенной, мятущейся России стояла Лавра Сергия, стояла камнем краеугольным. Этот камень отразил всепоглощающие волны! Этот камень сделался основным камнем обновления и величия России.

И цари народов, видя помощь Небес, ниспосылаемую чрез предстательство преподобного Сергия, возлюбили его и его обитель. Туда притекают они к нетленным мощам угодника Божия — к живым свидетелям на земли, как угодна Небу пламенная любовь к Богу, соединенная с любовию к царю и отечеству. Святый Сергий — русский народный святый. В соседстве древней столицы почивает Сергий сном воскресения, являя и предначиная свое воскресение нетлением и присутствием благодати Божией при его теле.

Чудное тело!.. Души многих не способны для присутствия в них Божией благодати, для такого присутствия способно это тело! Обыкновенно тела человеческие, разлучившись с душами, мгновенно заражаются тлением, начинают издавать зловоние, а это тело противустоит тлению многие столетия, проливает из себя благоухание! Это тело давно почившего, а дышит из него жизнь и является вечная духовная жизнь этого тела в различных исцелениях, в различных знамениях, которые совершаются над призывающими помощь преподобного Сергия, над лобызающими с верою и любовию его тело, освященное Святым Духом, над преклоняющими колена пред Святым Духом, таинственно и существенно живущим в этом священном теле.

Ныне совершилось счастливейшее событие, нынешний день должен носить наименование «дня благополучного». Призванный благочестивою отраслию царственного дома Русского, преподобный Сергий пришел частицею своего тела, всем исполнением обильной Божественной благодати, соприсутствующей его телу, пришел преподобный Сергий в обитель благочестивой и боголюбивой Марии. Давно насеялось в душе ее расположение к угоднику Божию, заступнику царей, Отечества.

Основывая свою летнюю обитель на берегах Бельта, на живописном холме среди чащи развесистых вековых дерев, Мария назвала обитель по имени преподобного Сергия. Рука ее, водимая вдохновением свыше, водимая любовию к угоднику Божию, начертала изображение храма. По собственному чертежу ее, устроенный храм стоит на оконечности двух аллей, обе они ведут от чертога царского к чертогу Божию. Преподобный Сергий воздвиг в обители своей храм Пресвятой Троицы. Последуя в этом преподобному Сергию, Мария посвятила храм Пресвятой Троице. Что ж удивительного, если и сам преподобный Сергий пришел в обитель Марии?

До 15 июня стояла в Петербурге погода ненастная, бурная. 15-го Мария назначила молебствие в своем храме Пресвятой Троицы пред мощами преподобного Сергия. С утра легкий ветер разогнал облака, благоухание лета разлилось в воздухе, на чистом синем небе сияло солнце во всем блеске. Небо казалось каким-то радостным: оно как бы приятно смотрело на дело благочестивой дщери царя русского, споспешествовало ее делу благому.

К молитвословию стеклись все жители царского чертога Марии, разделяя со своею повелительницею усердие к святому, утешаясь ее усердием святым. Погруженная в глубокое, благоговейное внимание, она, со старшею дщерию своею, предстояла мощам целебным и нетленным праведника. На берегу Бельта, при шуме волн его, при шуме ветра морского, раздавались молитвенные песнопения священнослужителей, песнопения хвалебные преподобному Сергию. Песнопения хвалебные душе его, ликующей с ангелами на вечном празднике Неба, песнопения хвалебные мощам его, принесенным в обитель благословенной, благочестивой Марии.

По совершении молитвословия, по произнесении прошения благоденственных и многих лет великому царю России, богоизбранному и боговенчанному всему его семейству, освященному и возвеличенному помазанием помазанника, Мария облобызала святые мощи святого жителя, вновь пришедшего жить в ее обители. Когда она удалилась, ее домочадцы приступили к святыне с тою простою и девственною верою, которая доселе хранится в сердцах россиян и составляет их духовную существенную силу. 15 июня — день, по справедливости названный «благополучным»! В этот день сколько родилось в царственной обители Ново-Сергиевской впечатлений, ощущений, мыслей — святых, благоугодных Небу.

Да снидет благословение Неба на тебя, виновница этого дня благополучного. Да снидет это благословение на супруга твоего, на чад твоих, на весь дом твой, на дела твои, на все часы и дни жизни твоей, и земной и небесной. А новый житель твоей обители да будет хранителем, стражем твоим, как был стражем рая пламенный херувим. Таинственно да глаголет он уму и сердцу твоему, да сказует им волю Бога, святые уставы вечности, скорую изменяемость всего временного, да научает тебя высоким добродетелям Евангелия, которые очищают и просвещают душу, которые одни с почестию вступят в блаженную и славную вечность. Ты здесь радушно, с любовию приняла Сергия в твою обитель, он да споспешествует тебе в созидании нетленной обители в селениях святых и вечных горнего Иерусалима. Да умолит преподобный Сергий Бога вписать имя твое на Небе в книгу живота, а на земли начертать его на скрижалях истории в светлых лучах славы. Эти лучи испущает из себя чистая святая добродетель.

Составлено 15 июня 1848 года"125.

Между тем митрополит Антоний скончался, его место заступил Никанор126, который тоже являл недоверчивость и нерасположение к архимандриту, но не настолько, как его предшественник. В 1851 году, апреля 21-го, архимандрит Игнатий был сопричислен к ордену св. Владимира 3-й степени. В этом году производилось в Новгородской епархии следственное дело по доносу священника Александра Ивановского о противозаконных действиях помещика Страхова и по встречному доносу последнего на священника за будто бы подстрекательство им крестьян Страхова к неповиновению.

Для расследования этого дела назначена была по высочайшему повелению комиссия, состоявшая из сановитых чиновников, именно: председателем был член совета Министерства внутренних дел тайный советник Переверзев, от Министерства юстиции — статский советник Афанасенко и Корпуса жандармов — генерал-майор Ахвердов, а со стороны епархиального начальства командирован был первоначально депутатом в эту комиссию Боровичского Троицкого собора протоиерей Костров.

Ведение дела указывало на необходимость депутата со стороны духовного ведомства с сильным характером и положительным знанием дела. Обер-прокурор Синода граф Протасов, лично заручившись предварительно согласием архимандрита Игнатия на принятие этого поручения, предложил Синоду, который во внимание к важности сказанного дела 7 июля 1851 года постановил командировать к производству этого следствия настоятеля первоклассной Сергиевой пустыни архимандрита Игнатия в качестве старшего депутата, подчинив протоиерея Кострова его руководству. Распоряжение это было получено архимандритом 10 июля.

Прибыв на место производства следствия в г. Устюжну (Новгородской губернии) 16 июля, он получил 17-го сообщение от председателя комиссии, что 12-го числа постановлением комиссии порученное ей дело признано обследованием совершенно оконченным и 15-го отправлено в С. — Петербург, а остается только производство сей комиссии, которое для обозрения, если ему будет угодно, во всякое время будет ему предъявлено. 28 июля был прочитан окончательный журнал комиссии, под которым архимандрит сделал следующую запись: «Сей журнал мною выслушан, на основании 1031 ст. XV т. Свода законов имею представить комиссии мнение, а на основании 1033 ст. того же тома покорнейше прошу комиссию дозволить мне снять с сего журнала копию».

В мнении своем он признал неправильным самый план действий комиссии, давшей доносу священника Ивановского второе место, а на первый план поставившей встречный донос Страхова, обвинение комиссией священника магистра Никитина в прикосновенности к делу признал чуждым всякого основания, обвинение священника Ивановского в возмущении крестьян Страхова — голословным и обязался по приезде в Петербург представить начальству в доказательство сказанных им положений подробную записку, что и исполнил.

Главное основание записки было то, что комиссия исказила смысл высочайшего повеления и канцелярскими оборотами дела уклонилась от исполнения высочайшего повеления, а заменила его своим умышлением в ограждение Страхова и к обвинению священника. Эти канцелярские извороты выставлены были рельефно. Сопоставленные с законами, они на каждом шагу обвиняли комиссию в намеренном извращении истины.

Записка эта была доложена государю обер-прокурором Синода, и новая следственная комиссия в 1852 году, по высочайшему повелению, при участии архимандрита Игнатия как старшего депутата с духовной стороны, открыла истину совершившихся фактов и утвердила справедливость выводов и обвинений, сделанных архимандритом Игнатием на действия первой комиссии, как в его мнении, поданном к окончательному журналу оной, так и в записке, представленной им по своему начальству.

Во время пребывания архимандрита Игнатия в Николо-Бабаевском монастыре, в Сергиеву пустынь поступил из Го-лутинского (sic.) монастыря Московской епархии послушник Иван Григорьевич Татаринов, юноша 16 лет, тенор с замечательным обширным и необыкновенно гармоничнозвучным голосом. Архимандрит взял его к себе старшим келейником, и в заботе своей о развитии этого даровитого юноши он нашел возможность познакомиться с Михаилом Ивановичем Глинкой127, нашим именитым маэстро русской национальной музыки.

Глинка с особенным участием отнесся к образованию и совершенствованию юноши. В продолжительных собеседованиях о духе и характере православно-церковного русского пения архимандрит Игнатий передал М. И. Глинке свои духовно-опытные воззрения по этому предмету. Глинка, сознавая истинность наблюдений и замечаний архимандрита, просил его изложить эти мысли на бумаге, что архимандрит и исполнил, написав статью, озаглавленную им «Христианский пастырь и христианин-художник», в которой изложил все, что предварительно передал устно Глинке. Приводим ее здесь полностью.

«Художник. Прихожу к тебе за искренним советом. Душа моя с детства объята любовию к изящному. Я чувствовал, как она воспевала какую-то дивную песнь кому-то великому, чему-то высокому, воспевала неопределительно для меня самого. Я предался изучению художеств, посвятил им всю жизнь мою. Как видишь, я уже достиг зрелых лет, но не достиг своей цели. Это высокое, пред которым благоговело мое сердце, кого оно воспевало, еще вдали от меня. Сердце мое продолжает видеть его как бы за прозрачным облаком или прозрачною завесою, продолжает таинственно, таинственно для самого меня, воспевать его: я начинаю понимать, что тогда только удовлетворится мое сердце, когда его предметом со делается Бог.

Пастырь. С того, чем ты кончил твою речь, начну мою. Точно, один Бог — предмет, могущий удовлетворить духовному стремлению человека. Так мы созданы и для этого созданы. Человеку дано смотреть на Творца своего и видеть Его сквозь всю природу, как бы сквозь стекло, человеку дано смотреть на Него и видеть Его в самом себе, как бы в зеркале. Когда человек смотрит на Бога сквозь природу, то познает Его неизмеримую силу и мудрость. Чем более человек приучается к такому зрению, тем более Бог представляется Ему величественным, а природа утрачивает пред ним свое великолепие, как проводник — и только — чудного зрения. От зрения Бога в нас самих мы достигаем еще больших результатов.

Когда человек увидит в себе Бога, тогда зритель и зримое сливаются воедино. При таком зрении человек, прежде казавшийся самому себе самостоятельным существом, познает, что он создание, что он существо вполне страдательное, что он сосуд, храм для другого Истинно-Существа. Таково наше назначение: его открывает нам христианская вера, а потом и самый опыт единогласным свидетельством ума, сердца, души, тела. Но прежде этого опыта другой опыт свидетельствует о том же: ни созерцание природы, ни созерцание самих себя не может удовлетворить требованию нашего духа, с чем должно быть сопряжено величайшее, постоянное блаженство.

Где нет совершенного блаженства, там в сердце еще действует желание; когда ж действует желание, тогда нет удовлетворения. Для полного удовлетворения, следовательно, и блаженства, необходимо уму быть без мысли, то есть превыше всякой мысли, и сердцу без желания, то есть превыше всякого желания. Не могут привести человека в это состояние и усвоить ему это состояние ни созерцание природы самой по себе, ни человека самого по себе. Тем более это невозможно, что в обоих предметах очень перемешано добро со злом, а блаженство не терпит ни малейшей примеси зла: оно — наслаждение цельным добром.

Художник. Почему же мы не видим этой теории в применении к практике?

Пастырь. Такое применение всегда трудно найти между человеками, особливо в настоящее время. Но оно и существовало во все времена христианства и существует ныне — не примечается толпою, которая, стремясь почти единственно к материальному развитию, не может сочувствовать истинно изящному, увидеть, понять его и оценить. Люди, одаренные по природе талантом, не понимают, для чего им дан дар, и некому объяснить им это. Зло в природе, особливо в человеке, так замаскировано, что болезненное наслаждение им очаровывает юного художника, и он предается лжи, прикрытой личиною истинного, со всею горячностию сердца.

Когда уже истощатся силы и души и тела, тогда приходит разочарование, по большей части ощущаемое бессознательно и неопределительно. Большая часть талантов стремилась изобразить в роскоши страсти человеческие. Изображено певцами, изображено живописцами, изображено музыкою зло во всевозможном разнообразии. Талант человеческий, во всей своей силе и несчастной красоте, развился в изображении зла, в изображении добра он, вообще, слаб, бледен, натянут.

Художник. Не могу не согласиться с этим! Искусства возвысились до высшей степени в изображении страстей и зла, но, повторяю твои слова, они вообще бледны и натянуты, когда они пытаются изобразить что-нибудь доброе, тем более Божественное. Мадонна Рафаэля, это высочайшее произведение живописи, украшена очаровательным характером стыдливости. Когда является в девице стыдливость? Тогда, когда она начнет ощущать в себе назначение женщины. Стыдливость — завеса греха, а не сияние святыни. Таков характер «Херувимских» Бортнянского, таковы характер «Эсфири» и «Гофолии» Расина, характер «Подражания» Фомы Кемпийского128, из них дышит утонченное сладострастие. А толпа пред ними и плачет и молится!.. Но я хочу знать, какое средство может доставить художнику изображать добродетель и святость в их собственном неподдельном характере?

Пастырь. Прекрасно уподоблено Евангелием человеческое сердце сокровищнице, из которой можно вынимать только то, что в ней находится. Истинный талант, познав, что Существенно-Изящное — один Бог, должен извергнуть из сердца все страсти, устранить из ума всякое лжеучение, стяжать для ума Евангельский образ мыслей, а для сердца Евангельские ощущения. Первое дается изучением Евангельских заповедей, а второе — исполнением их на самом деле. Плоды дел, то есть ощущения, последующие за делами, складываются в сердечную сокровищницу человека и составляют его вечное достояние! Когда усвоится таланту Евангельский характер — а это сначала сопряжено с трудом и внутреннею борьбою — тогда художник озаряется вдохновением свыше, тогда только он может говорить свято, петь свято, живописать свято.

О самом теле нашем мы можем тогда только иметь правильное понятие, когда оно очистится от греха и будет проникнуто благодатию. Изменения тела не ограничиваются и не оканчиваются одною земною жизнию. Здесь мы видим, что оно с зачатия своего до разлучения смертию непрестанно изменяется; многие изменения его остаются для многих неизвестными, оно должно еще окончательно измениться воскресением и посредством его вступить в неизменяющийся мир или вечного духовного блаженства, если тело соделалось к нему способным, или вечной смерти, если оно во время земной жизни подчинилось греху.

Чтоб мыслить, чувствовать и выражаться духовно, надо доставить духовность и уму, и сердцу, и самому телу. Недостаточно воображать добро или иметь о добре правильное понятие: должно вселить его в себя, проникнуться им. Тем более это необходимо, что ясное понятие о добре есть вполне практическое, теория показывает только средства, как стяжать понятия о добре. Ясное понятие о добре есть уже самое добро, потому что добро, в сущности, есть мысль, есть дух, есть Бог. Вкусите и видите (Пс. 33:9), — говорит Писание. Итак, духовное понятие — от духовного ощущения.

Художник. Какие мысли и соответственные им чувствования могут быть признаны достойными Бога, чтоб художник знал, что возможно ему изобразить искусством? Возьмем для большей ясности частный предмет, например, в церковном песнопении.

Пастырь. Первое познание человека в области духовной есть познание своей ограниченности, как твари, своей греховности и своего падения, как твари падшей. Этому познанию гармонирует чувство покаяния и плача. Большая часть людей находится в состоянии греховности. Самые праведники подвергаются весьма часто тонким согрешениям и, как они очень внимательно наблюдают за собою, то и признают себя грешниками гораздо более, нежели все вообще люди, притом они по чистоте ума гораздо яснее других людей видят свою ничтожность в громадности и истории мира. На этих основаниях они усваивают себе чувство покаяния и плача гораздо более своих собратий, мало внимающих себе. И потому чувство покаяния и плача есть общее всему роду человеческому. Этим чувством преисполнены многие песнопения, начиная с многозначительной молитвы, так часто повторяемой при богослужении: «Господи, помилуй». В этой молитве все человечество плачет и с лица земли, где оно разнообразно страждет и в темницах и на тронах, вопиет к Богу о помиловании.

Однако не все церковные песнопения проникнуты плачем. Чувство некоторых из них, как и мысль, заимствованы, можно сказать, с Неба. Есть состояние духа, необыкновенно возвышенное, вполне духовное, при котором ум, а с ним и сердце, останавливаются в недоумении пред своим невещественным видением. Человек в восторге молчит всем существом, и молчание его превыше и разумнее всякого слова. В такое состояние приходит душа, будучи предочищена и предуготована глубоко-благочестивою жизнию. Внезапно пред истинным служителем обнаружится Божество непостижимым образом для плотского ума, образом, который невозможно объяснить вещественным словом и в стране вещества.

В этом состоянии пребывают высшие из ангелов — пламенные херувимы и шестокрылатые серафимы, предстоящие Престолу Божию. Одними крыльями они парят, другими закрывают лица и ноги и вопиют не умолкая: «Свят, свят, свят Господь Саваоф». Неумолкающим чрез века повторением одного и того же слова выражается состояние духа, превысшее всякого слова: оно — глаголющее и вопиющее молчание. И высоко парят чистые и святые умы, и предстоят Престолу Божества, и видят славу, и закрывают лица, и закрывают все существо свое: величие видения совокупляет воедино действия, противоположные друг другу.

В такое состояние приходили иногда и великие угодники Божии во время своего земного странствования. Оно служило для них предвкушением будущего блаженства, в котором они будут участвовать вместе с ангелами. Они передали о нем, сколько было возможно, всему христианству, назвав такое состояние состоянием удивления, ужаса, исступления. Это состояние высшего благоговения, соединенного со страхом, оно производится живым явлением величия Божия и останавливает все движения ума. О нем сказал святый пророк Давид: Удивися разум Твой от мене, утвердися, не возмогу к нему (Пс. 138; 6).

Чувством, заимствованным из этого состояния исполнена Херувимская песнь, она и говорит о нем. Им же исполнены песни, предшествующие освящению Даров: «Милость мира жертву хваления» и проч. Особенно же дышит им песнь, воспеваемая при самом освящении Даров. Так высоко совершающееся тогда действие, что, по смыслу этой песни, нет слов для этого времени. нет мыслей! Одно пение изумительным молчанием непостижимого Бога, одно чуждое всякого многословия и велеречия богословие чистым умом, одно благодарение из всего нашего существа, недоумеющего и благоговеющего пред совершающимся Таинством.

После освящения Даров поется песнь Божией Матери — и при ней выходит сердце из напряженного своего состояния, как бы Моисей с горы из среды облаков и из среды громов, где он принимал закон из рук Бога, выходит, как бы на широкую равнину, в чувство радости святой и чистой, которой преисполнена песнь «Достойно». Она, как и все песни, в это время певаемые Божией Матери, в которых воспевается Посредница вочеловечения Бога Слова, преисполнена духовного веселия и ликования. Бог, облеченный человечеством, уже доступнее для человека и, когда возвещается Его вочеловечение, невольно возбуждается в сердце радость. Остановимся на этих объяснениях.

Художник. Согрелось сердце мое, запылал в нем огнь — и песнопения мои отселе я посвящаю Богу. Пастырь! Благослови меня на новый путь.

Пастыирь. Вочеловечившийся Господь уже благословил всех приступать к Нему и приносить себя Ему в словесную жертву. Его благословения тебе вполне достаточно, и я только этому свидетель. Престань скитаться, как в дикой пустыне между зверей, в плотском состоянии, среди разнообразных страстей! Войди во Двор Христов вратами — покаянием и плачем. Этот плач родит в свое время радость, хотя и на земли, но не земную. Духовная радость — признак торжества души над грехом. Пой плач твой, и да дарует тебе Господь воспеть и радость твою, а мне услышать песни твои, возрадоваться о них и о тебе, о них и о тебе возблагодарить, прославить Бога. Аминь".

Проникнутый стремлением осуществить эти мысли, Глинка, отправляясь заграницу, надеялся найти в Вене у директора тамошней консерватории Дена много данных о древне-православных напевах Восточной Церкви, но смертьоторвала его от этого предприятия.

В бумагах епископа Игнатия осталось письмо к нему М. И. Глинки от 27 августа 1855 года, свидетельствующее о взаимных отношениях их: «Я был очень нездоров, — пишет Глинка, — и в минуты тяжких страданий жаждал более всего удостоиться принятия Святых Таин из рук Вашего высокопреподобия, желания видеть Вас, получить благословение Ваше и отраду в беседе Вашей были так сильны, что я не мог устоять против этого глубокого влечения сердца.

Сверх того, я желал сообщить Вам некоторые мои соображения насчет церковной отечественной музыки, но теперь оставляю это до приезда Ивана Григорьевича Татаринова, которого прошу по возвращении навещать меня, и тогда, сообразя еще более все, относящееся к этому предмету, буду иметь честь представить Вашему высокопреподобию плод посильных трудов моих".

Мысль об удалении на жительство в безмолвие не оставляла архимандрита Игнатия. В переписке, оставшейся по кончине его, находим мы письмо его к игумену Валаамского монастыря Дамаскину, писанное в 1853 году сентября 25-го дня. Он пишет:

«Ваше высокопреподобие, честнейший отец игумен Дамаскин!

В сих строках продолжаю мою беседу с Вами, начатую в святой обители Вашей. По приезде моем в С. — Петербург был я у его высокопреосвященства митрополита Никанора. Он хотя ничего не сказал определенного относительно помещения моего на покой в Валаамский монастырь, но, как видится, он не будет этому противиться, потому что спрашивал, имеется ли там удобная келья для моего помещения.

С моей стороны намерение мое оставить настоятельство, к принятию которого я вынужден был необходимостию, есть намерение решительное. Остаток дней моих желал бы провести в Валаамской обители, только в случае невозможности поселиться в ней, — имею в виду Оптину пустыню. Последняя представляет больше выгод в материальном отношении: там климат гораздо благораствореннее, овощи и плоды очень сильны и в большем количестве, но Валаам имеет бесценную выгоду глубокого уединения. Сверх того, сухие и теплые келии (так как я из келий выхожу только в хорошие летние дни, а весною, осению и зимою почти вовсе не выхожу) могут и в материальном отношении много облегчить для меня пребывание на Валаамском острове.

Посему предоставив Самому и Единому Господу исполнить во благих желание раба Его и устроить мою судьбу по святой Его воле, с моей стороны считаю существеннейшею необходимостию для благого начала и окончания этого дела войти в предварительное объяснение, а за объяснением и соглашение с Вами, отец игумен.

Как лично я Вам говорил, так и теперь повторяю, что все доброе, все душеполезное, которое по милости Божией может произойти от сего начинания, вполне зависит от нашего единодушия о Господе, то есть единодушия Вашего и моего. Господь, сказавший своим ученикам в окончательные минуты Своего земного существования: Мир Мой даю вам, мир Мой оставляю вам, силен и нам даровать Свой мир, если мы будем учениками Его, стремясь исполнить Его волю, а не свою. На сем камени мира, который сам утверждается на камени заповедей Христовых, основываясь, имею честь представить на благоусмотрение Ваше следующие мои рассуждения.

Во-первых, скажу Вам, что из всех известных мне настоятелей, по образу мыслей и по взгляду на монашество, также по естественным способностям, более всех прочих мне нравитесь Вы. К тому надо присовокупить, что по отношениям служебным, как я Вам, так и Вы мне, давно известны. Сверх того, я убежден, что Вы не ищите никакого возвышения, соединенного, разумеется, с перемещением в другой монастырь, но остаетесь верным Валаамской обители, доколе Сам Господь восхощет продлить дни Ваши. Далее: как я выше сказал, по моей болезненности долговременной и сообразно ей сделанному навыку, я выхожу из келии только в лучшие летние дни, а в сырую погоду и холодную пребываю в ней неисходно, то по сему самому жительство в ските было бы для меня более сродным и удобным.

Самая тишина скита, в который навсегда воспрещен вход женскому полу, совершенно соответствует требованию моего здоровья и душевному настроению. Скит защищен отовсюду древами от ветров. Это бы дало мне возможность поработывать хотя в летние дни, что существенно нужно по моему геморроидальному расположению, на ветру же я не способен трудиться, потому что при малейшем движении от крайней слабости покрываюсь испариной и подвергаюсь простуде.

При Вашей опытности Вам понятно, что вслед за помещением моим в скит многие захотят в оный поместиться. Следовательно, если Вам внушит Господь расположение поместить меня в скит, то необходимо Вам снизойти немощи моей и, может быть, и других, подобных мне немощию. Испытав себя, я убедился, что одною растительною пищею я поддерживать сил моих не в состоянии, делаюсь способным только лежать в расслаблении.

Вы, конечно, замечаете, что и братия, в настоящее время живущие в скиту, отягощаются такою малопитательною пищею и к обеду наиболее приходят в монастырь. Удобное прежнему крепкому поколению соделалось неудобным для настоящего немощного поколения. Поелику же Вам не безызвестно, что суббота, пост и прочие внешние подвиги и наблюдения установлены для человека в помощь его душевному деланию, а не человек для них, то не заблагорассудите ли ввести в скит Валаамский постановления Оптинского скита, основательность которых и благоразумная сообразность с немощию настоящего поколения доказывается тем, что Оптин скит изобилует избраннейшим братством, весьма много способствующим к цветущему благосостоянию скита и самого монастыря.

Это избранное братство состоит из нескольких настоятелей, живущих на покое, и из нескольких лиц образованного светского круга. Будучи слабее телосложением, нежели простолюдины, они не способны к сильным телесным трудам и подвигам, зато способнее к подвигу душевному и к занятиям, требующим умственного развития. Вам известно, что святыми отцами подвиг инока судится по тому, что он имел в миру и к чему он перешел, вступив в монашество, по этому расчету лица вышеупомянутые, живущие в Оптином скиту, перешли к большему лишению, нежели те, которые в монастыре имеют, пожалуй, лучшую пищу и одежду, нежели какие они имели в миру.

Также Вам известно, что отцы древнего Скита Египетского не считали уже того подвига подвигом, о котором узнавали люди, а оставляли этот подвиг, вменяя его в грех (Патерик скитский, буква «С», в статье о Сисое Великом). Так думали и поступали святые отцы, желая приносить себя в жертву всецело Богу, а не человекоугодию и тщеславию. С сожалением я увидел, что некоторые журналы провозгласили печатно о строгости поста в Валаамском скиту в решительную противоположность Евангелию, которое повелевает, чтобы пост и прочие подвиги благочестия совершались в тайне (Мф. гл. 6), не только совершались в тайне, но и были скрываемы со всевозможною тщательностию, иначе не могут быть истолкованы слова: тыи же постяся, помажи главу твою и лице твое умыий (Мф. 6; 17).

Великие св. отцы весьма заботились о том, чтоб не только подвиги их, но и самые чудеса были прикрыты неизвестностию во время их земной жизни, и позволяли ученикам своим сказывать о них только после смерти их. Св. Исаак Сирский говорит в первом своем слове, что не обретается человек, могий терпети честь, ниже Аще кто нравы равноангелен будет. Самому апостолу Павлу дадеся пакостник плоти для охранения его от превозношения.

Поступок публикующего заживо подвиги иноков подобен поступку того отца, который для доказательства и прославления целомудрия своей дочери поднял бы пред всеми подол ее платья. В самом деле, что иное пост как не обличение степени борения против блудной страсти? Мы видим, что именно те из святых мужей (как например, свв. Моисей Мурин, Иоанн Многострадальный и другие) прибегали к усиленному подвигу поста, которые особенно были боримы блудом. Св. Петр Дамаскин называет пост, бдение и другие подвиги орудиями, которыми возделываются добродетели, почему желающему спастись надо смотреть на них как на орудия и для снискания орудий не приносить в жертву самих добродетелей.

Преподобный Кассиан в конце слова «О рассуждении» говорит: «Глаголют отцы: крайности обою страну равно вредят — и избыток поста и насыщение чрева, и безмерие бдения и сытость сна, и прочия избыточествования. Ибо уведехом неких чревобесием убо не побежденных, безмерным же постом низверженных и к той же страсти чревобесия поползшихся, за преходящую от безмернаго поста немощь». Сей же преподобный Кассиан в книге своей, которая имеется у меня на латинском языке, говорит, что однажды диавол очевидно предстал великому во святых Иоанну пророку и благодарил за пост, благоугодный диаволу. Сначала преподобный отец не понял, что бы это значило, но вечером, встав на молитву и почувствовав себя немощным от слабости исполнить молитвенное обычное правило, он понял, что был обманут129 в том при вкушении пищи пришедшим ему и принятым им помыслом, внушившим ему повоздержаться особенно и сверх обычая.

Св. Василий Великий и согласно с ним другие св. отцы утверждают, что если б нужно нам было иметь расслабленные тела, то таковыми сотворил бы их Бог, почему они заповедают меру поста именно таковую, какая необходима для обуздания плотских страстей, которая вместе с тем не расстраивала бы тел, но сохраняла их способными к исполнению заповедей Христовых, или проще сказать, к послушаниям и подвигам бдения, молитвы и коленопреклонений, к чему расслабленные тела окончательно не способны.

Все сие предлагаю, возлюбленнейший отец, на рассуждение Ваше, дабы Вы подвиглись к нисхождению моей немощи и подобных мне немощию. Если нынешняя братия Валаамского скита, состоящая единственно из простолюдинов, не в состоянии поддерживать силы свои исключительно растительною пищею, а для укрепления сил своих стремится к трапезе монастырской, то для истощенного моего телосложения и для телосложения людей нежного воспитания питание одною растительною пищею вполне невозможно.

Сначала и в Оптином скиту ревность учредителей его устремлялась, было, к особенному строгому посту, но, усмотрев, что при такой строгости скит должен остаться без братии, она смягчилась и дала устав для пищи более доступный, впрочем все еще гораздо более строгий, нежели устав о пище, положенный Церковию для схимника, живущего в монастыре. Однако, несмотря на такое смягчение, мало, очень мало было охотников из многочисленного братства Оптиной пустыни для жительства в скиту. Когда прибыл туда старец иеросхимонах Леонид с несколькими учениками своими, и настоятель предал ему скит в духовное управление, тогда скит начал населяться и населяться преимущественно людьми не крепкого телосложения, искавшими спокойствия в уединении. Число жившей в нем братии простиралось до 30 человек. Всему этому, то есть состоянию скита до прибытия о. Леонида и состоянию его по прибытии старца, я был очевидцем.

Старец распростер благотворное влияние на самый монастырь, поддерживая братию в расположении к настоятелю и укрепляя их в душевных бранях. Такое обилие окорм ления удвоило число братства в самом монастыре, а потому возвысило в нем порядок и привлекло в оный значительные пожертвования, при помощи которых монастырь отстроился и, сверх того, обеспечил свое содержание. Потому говорю я Вам так подробно о Оптинском ските, что цветущее его состояние и происшедшее от него благоустройство самого монастыря суть факты, а факты составляют самое верное доказательство.

Что же касается до самого общежития, то есть самого монастыря Валаамского, то я нахожу настоящее его устройство первым в России, далеко высшим знаменитых общежитий Белобережского, Площанского, Софрониевского, даже Оптинского и Саровского, потому что в этих монастырях, гораздо более близких к миру, иноки имеют несравненно более средств сноситься с миром, заводить с ним связи, иметь свое и тем отделяться от общего тела общежития.

Общежитие Валаамское должно оставаться надолго в настоящем его виде: оно необходимо для натур дебелых, долженствующих многим телесным трудом и телесным смирением косно, как выражается святый Иоанн Пророк, ученик Великого Варсонофия, войти в духовное, или, по крайней мере, душевное делание. В материальном отношении братия Валаамского общежития снабжены несравненно обильнее вышеупомянутых общежитий и одеждою и пищею. В Пасху там братия не кушают такой ухи, какую кушают валаамские иноки в обыкновенный недельный день, также и одеждою братия Валаамского общежития снабжены гораздо удовлетворительнее, нежели братия означенных общежитий.

Начертав пред Вами состояние Валаамского монастыря и скита, какими они представляются моим взорам, взорам, впрочем, очевидца их, я перехожу теперь к начертанию моего грешного и недостойного лица пред сими св. обителями. Вам известна моя немощь — мое происхождение и нежность воспитания. Для них принятие и того устава, который я Вам предлагаю по образцу скита Оптина, есть уже великий подвиг и распятие. Предпринятие чего-либо большего превышает мое соображение.

«Да не смятеши и отсечеши житие твое, — говорит преподобный Исаак Сирский в 80 слове, — и за вожделение мала труда да не останешься и престанеши от всего течения твоего. Яждь умеренно, яко да не всегда яси, и да не простреши ноги твоей выше силы, да не отнюдь празден будеши». За сим не угодно ли будет Вам обратить внимание на главу 36-ю иноков Каллиста и Игнатия (Доброт. Часть 2) «О рассуждении», положенную ими сряду после изложения телесных подвигов и уставопищия, подобающих безмолвствующим.

Надо заметить, что овощи и плоды средней России несравненно сильнее северных, а произведения южной России столько же сильнее среднеполосных, плоды же и овощи Цареграда и Афона, где жили св. Каллист и Игнатий, равняются питательною силою рыбе северных краев и даже превосходят ее. «Тело немощное, — сказал св. Исаак Сирский в 85 слове, — егда понудиши на дела многша силы его, помрачение на помрачение в душу твою и смущение тем паче наносиши».

Все сие представляя на благоусмотрение Ваше, прошу Вас снизойти моей немощи и единодушных со мною братий, которым подвигов общежития не понести и которые могут понести подвиг скитский по растворении его благоразумною умеренностию. Тем более кажется, настоящего случая не должно упускать, что всячески по прошествии непродолжительного времени должно же будет учинить упомянутое снисхождение и изменение в уставопищии скитском, иначе никто не будет жить в скиту. Стали немощны, батюшка!

Притом, как я выше сказал, устав Оптинского скита о пище строже положенного Церковию для схимника. Так, когда положено уставом употребление рыбы, она поставляется на трапезе, кажется, в течение сорока дней в году разрешается на сыр и яйца, масло скоромное и молоко.

Как в Валаамском общежитии не употребляется молоко, то и в скиту не должно вводить его, а прочее все полезно бы ввести как для пользы телесной, так и для пользы душевной, ибо и св. Иоанн Лествичник вкушал от всего дозволенного чину иноческому с целию избежать душевных страстей: тщеславия, мнения о себе, человекоугодия, тайноядения, лицемерства, лукавства, лжи, которые часто являются у подвижников по плоти и соделывают для них духовное преуспеяние решительно невозможным. Бог является простоте и смирению, и нельзя соединить служение Ему со служением славе человеческой.

Чувствую себя по приезде в свой монастырь столько же немощным, как чувствовал в бытность мою в святой обители Вашей. Но при удалении моем от должности и при перемещении в уединение Вашего скита, может быть, по особенной милости Божией дастся мне время на покаяние, и я потянусь несколько годов. В таком случае Валаамский скит может понаселиться расположенными ко мне иноками, как населился Оптин при пришествии туда о. Леонида.

На сие письмо мое покорнейше прошу ответа Вашего. Сообразно ему буду заботиться о дальнейшем устроении сего дела. С понедельника думаю отправиться в Ладожский монастырь недели на три.

Вашего высокопреподобия всепокорнейший послушник.

Подлинное подписал архимандрит Игнатий

1853 года 25 сентября

1. P. S. От братии моей я держу в секрете мое начинание, ибо если они узнают о нем преждевременно, то крайне смутятся. Если ж нужен вам кто для переписки со мною, то разве можно поверить сию тайну Вашему о. казначею с тем, чтобы он ее никому не передавал.

2. P. S. Чертеж келии скитской для деревянной надстройки я передаю Алексею Максимовичу. Бревна нужны четырехи трехсаженные по мере длины и ширины каменного флигеля. Не худо бы заготовить их ныне: они бы промерзли и попросохли. Предбудущую зиму можно бы жить в покоях, из них срубленных.

3. P. S. При перемещении о. Леонида в Оптин скит управлял скитом, в качестве как бы наместника, иеромонах Антоний, родной брат настоятеля, после же Антония сделан скитоначальником иеромонах Макарий, ученик о. Леонида. Отец же Леонид только упражнялся в духовном совете. И нам можно бы иметь для скита такого иеромонаха, который бы в нем начальствовал в качестве Вашего наместника. В виду есть такие люди"130.

30 ноября того же 1853 года игумен Дамаскин дал окончательный ответ на это предложение, убедивший архимандрита Игнатия до времени еще переждать в Сергиевой пустыне, пока обстоятельства позволят ему лично побывать в Оптиной Введенской пустыне и в тамошнем скиту обусловить себе желанный безмолвный приют.

Понеся великую утрату в кончине своего высокого покровителя государя императора Николая Павловича и не оставляя намерения переселиться на покой, архимандрит Игнатий в 1856 году предпринял путешествие в скит Оптиной Введенской пустыни с исключительной целью устроить там желанное пребывание на безмолвие. Он, было, совсем условился с настоятелем о приуготовлении ему кельи в скиту и о переделке ее, дал 200 рублей задатку и, возвратясь в свою Сергиеву пустыню, письмом просил Калужского епископа Григория о содействии ему и инокам оптинским в деле о перемещении его к ним в обитель.

На это письмо получил ответ преосвященного, который сообщил ему, что настоятель Оптиной пустыни, сряду по отъезде архимандрита, обратился к нему от лица всего братства с просьбой явить им архипастырскую милость, оградить обитель их от переселения в оную архимандрита Игнатия Брянчанинова.131Ввиду такого обстоятельства он вынужден был на неопределенное время отложить исполнение своей мысли о переселении на покой и предать дальнейшую участь свою воле Божией.

В 1855 году наместник Кавказский Н. Н. Муравьев 1-й,132 лично знавший архимандрита, приглашал его занять кафедру Ставропольскую, которая должна была скоро очиститься по причине обнаруженных обследованием, сделанным архиепископом Астраханским Евгением, беспорядков и злоупотреблений Ставропольской епархиальной администрации, но архимандрит, отказываясь, просил его не ходатайствовать об этом, откровенно писал ему, что в Синоде это поставят ему в вину и что успеха не будет, как на тот раз действительно и случилось. Митрополит Никанор по этому поводу на вопрос государя, почему они затрудняются согласиться на просимое назначение архимандрита Игнатия, отвечал: «Он не учился в Духовной академии».

Вскоре затем скончался митрополит Никанор. На кафедру С. — Петербургской митрополии призван был митрополит Казанский Григорий,133 который близко знал, понимал и был в духовном общении с архимандритом Игнатием и потому в видах пользы Церкви Божией тотчас предложил ему епископскую кафедру. Решившись не уклоняться от предлагаемого ему по судьбам Божиим, он изъявил свое согласие.

Митрополит намеревался хиротонисать его во епископа в Новгороде, и он уже готовился к этому, но вышло иначе. Новгородская кафедра была занята другим лицом (Платоном, впоследствии Костромским), а через год после этого он был возведен во епископа Кавказского и Черноморского. Предложение об этом было сделано в Синоде самим первоприсутствующим, и архимандрит принял это назначение как выражение промыслительной воли Божией, тем более что оно уже было вторичное от лица высокопреосвященного Григория.

25 октября 1857 года происходило, при значительном стечении общества, в Святейшем Синоде наречение, а 27-го совершена хиротония в Казанском соборе архимандрита Игнатия во епископа Кавказского и Черноморского при весьма многочисленном стечении народа. 28-го он совершал литургию в Невской Лавре в митрополичьей Крестовой церкви, затем первые три дня следующего ноября месяца провел в Сергиевской пустыне. 2 ноября посетила пустыню великая княгиня Мария Николаевна, «чтобы проститься с епископом Игнатием», как она изволила выразиться.

3 ноября был день воскресный, епископ Игнатий отслужил в пустыне Божественную литургию, участвовал в общей братской трапезе и, простившись со всеми, окончательно оставил Сергиеву пустынь и переехал в Невскую Лавру.

4 ноября, по назначению вдовствующей императрицы Александры Феодоровны, епископ Игнатий ездил в Царское Село для представления ее величеству. Государыня изволила принимать его в своем кабинете, причем пожаловала панагию, украшенную бриллиантами и рубинами, сказав: «С соизволения государя даю Вам эту панагию в память обо мне и о покойном государе».

9 ноября епископ откланивался у великого князя Константина Николаевича и великой княгини Александры Иосифовны в Мраморном дворце, причем имел продолжительную беседу о духовных предметах с ее высочеством, а 10-го в Царском Селе имел счастье откланиваться сначала у государя, потом у государыни особо, на их половинах, при этом императрице угодно было говорить с ним очень серьезно о монастырях вообще и о Сергиевой пустыни в особенности, и она выразила сожаление, что монахи Сергиевой пустыни ведут себя несоответственно своим обетам целомудрия и нестяжательности. Епископ отвечал: «Что прикажете делать, Ваше величество, когда есть дамы, самые высокопоставленные, двора Вашего величества, которые не жалеют никаких денег, чтобы иметь любовника, монаха Сергиевой пустыни». Государыня, закрыв лицо обеими руками, встала и быстрыми шагами ушла во внутренние покои свои.

17- го преосвященный участвовал в хиротонии Соловецкого архимандрита Александра во епископа Архангельского и Холмогорского. В этом же богослужении наместник Сергиевой пустыни иеромонах Игнатий возведен в сан архимандрита и, по рекомендации епископа Игнатия и единодушному желанию братства, назначен настоятелем пустыни. В записках епископа Игнатия находим о его преемнике собственноручную заметку: «Игнатий — муж разумный, добрый и благочестивый».

Из воспитанников по монашеству архимандрита Игнатия БрянчаниноваСергиева пустыня дала шестнадцать настоятелей: 10 архимандритов, пять игуменов и одного строителя.

Прожив в Сергиевой пустыне без двух месяцев двадцать четыре года, епископ Игнатий оставил ее в весьма цветущем состоянии. В его управление обитель украсилась, как мы видели, тремя новыми великолепными храмами.

Здесь уместно заметить, что, несмотря на непрестанные гонения, более или менее сильные, предержащих властей, преследовавших лично архимандрита, отношения столичного общества как к обители, так и к настоятелю ее, выражали последовательно возраставшее расположение и доверие, являемые доверием духовному совету архимандрита Игнатия, за которым обращались к нему лица благочестивые всех слоев общества, что доказывается множеством его писем этого характера. А с материальной стороны эти отношения выражались вкладами, приношениями и особенно стремлением предавать земле близких родных в стенах этой благоустроенной и, по богослужебному чину церковному, благоговейной обители иноков.

По исчислению наместника Сергиевой пустыни иеромонаха Агафангела, помещенному в его записках о пустыне, напечатанных в журнале «Домашняя беседа» за 1865 год, в июле месяце,134 ценность всех возведенных зданий и построек во время управления обителью архимандрита Игнатия Брянчаниновапростиралась на сумму до 420,000 рублей серебром.

Переходя ко времени отъезда епископа Игнатия на Кавказ, а с тем вместе к удалению от прямых, лицом к лицу, отношений к иерархам, стоявшим и стоящим во главе духовной администрации, находим уместным упомянуть о тех из них, особым расположением которых пользовался епископ, служа в сане архимандрита настоятелем Сергиевой пустыни.

Первое место по духовно-близким отношениям принадлежит духовному сближению с высокопреосвященнейшим Филаретом, митрополитом Киевским и Галицким135, что свидетельствуется письмами святителя Киевского, из которых приводим одно, первое из числа одиннадцати сохранившихся, все они одного духа и настроения.

«Возлюбленный в Господе Иисусе Христе брат, отец архимандрит!

Приношу Вашему преподобию искреннейшую благодарность за память о моем недостоинстве в день ангела моего. Примите и от моего сердца, любящего Вас, искреннейшее приветствие с Днем ангела Вашего, а паче с наступающим великим праздником Рождества Христа — Спасителя нашего и с новым летом благодати Его. Желаю и молю Господа Бога Сладчайшего Иисуса, чтобы пламенная к Нему любовь святого Игнатия Богоносца вселилась в доброе и благочестивое сердце твое, брате возлюбленне! С сею любовию и на севере не будет холодно твоей святыне. А как скоро почувствуешь холодность, возгревай недремленно сердце твое животворными словами Евангелия Господа Иисуса Христа. А имя Его сладчайшее и всеспасительное всегда носи в сердце твоем, да будет оно в сердце твоем начертано неизгладимою тростию Духа Святаго.

Многие милости аз, недостойный, получил от Господа Бога, но более всего благодарю Его благость за две милости: что избавил меня от юности от уз мира сего иночеством и что, недоведомыми судьбами Промысла Своего, сподобил иметь жительство в святой обители Пресвятыя Богородицы, Милосердой Матери иноков, при благоухающих Духом Святым пещерах преподобных отец наших Печерских.

Одно остается желание сердца моего, чтоб не лишиться части с ними в вечных обителях Отца Небесного. Желаю скорее разрешитися и быти со Христом. Четыре десят седьмый раз отпраздновал я духовно в уединенной пустыне моей день иноческого ангела моего — пора к Отцу Небесному. Боюсь такой старости, в которой можно растерять и малый запас для вечности, а приумножить поздно. Воля Господня да будет во всех, но Господь едва ли что дарует нам без молитвы.

Не успел я написать к Вам с о. Аполлосом, ибо отправлялся в то время для обозрения епархии. Брат сей у нас вел себя весьма хорошо, может быть, что-нибудь получил и для души. Да благословит его Господь Бог на новом месте. Призывая на Вас и на вверенную Вашему попечению обитель благословение Божие, с искреннейшим почтением и пастырскою любовию есмь и буду Вашего преподобия усерднейший богомолец.

Подлинное подписал Филарет, митрополит Киевский.

16-го декабря 1844 года. Киев".

Епископ Игнатий, живя на покое в Бабаевском монастыре, передавал брату своему такой случай: однажды архимандрит приехал навестить митрополита. Последний, встретив его и пригласив сесть, с нерешимостью говорит ему: «Не знаю, сознаться ли?» — «В чем?» — спросил, улыбаясь, архимандрит. «Да вот, опасаясь возношения по причине почестей от человеков, ради смирения себя, сшил себе мухояровый136 подрясник и сего дня обновил его». Архимандрит взял полу этого подрясника, плюнул в нее, растер и сказал высокопреосвященному: «В золоте ходите, но думайте о Церкви! В этом послушание Ваше и смирение Ваше». И по его совету митрополит снял мухояровую одежду.

Затем следует поставить добрые, милостивые и искренние отношения митрополита Новгородского и С. — Петербургского Григория, которые выражались самими действиями высокопреосвященного, настоявшего на возведении архимандрита Игнатия в сан епископа на Кавказскую кафедру.

Письма архиепископа Орловского Смарагда137 удостоверяют в искренне благосклонном расположении этого архипастыря к архимандриту. Приводим письмо его.

«Преосвященнейший возлюбленнейший о Христе брат!

Усерднейше приветствую Вас с возведением в сан епископа Российской Церкви и вступлением на боговверенную епархию. От всей моей души желаю преуспеяния во всем благом как новопоставленному достойному архипастырю, так и всей пастве Кавказской. Духовный луг Ваш долговременно напояем был живою водою Евангельского учения и примерами святых подвижников, и я совершенно уверен в том, что он, при благодати Божией, будет ныне произрастать самые благоуханные цветы для Церкви Христовой.

Премного благодарю за писание Ваше от 20 прошедшего января и прошу снисходительного извинения в том, что, не зная времени Вашего проезда чрез Орел, отлучился я из дома только денька на три в епархию. И нужно же было в эти именно три дня потерять мне драгоценнейшее с Вами свидание! Воля Божия да будет! Епархия Ваша несколько мне известна, особенно потому, что она подлежала некогда Астрахани, где я был пастырем и имел случай получить некоторые о Кавказе и Черноморье сведения, притом и семинаристы Ваши учились еще при мне в Астрахани. Черноморье, говорят, есть лучший угол в Вашей епархии. Но, вообще, при небольшом количестве церквей: жатва многа, а делателей мало.

Господь да умудрит и наставит Ваше преосвященство, как устроять Вам Дом Божий, иже есть Церковь Бога жива, столп и утверждение Истины. Я, с моей стороны, знаю, сколь трудно пастырю в новооткрытых епархиях, ибо и сам открывал в Белоруссии Полоцкую епархию и квартировал в жидовском доме, претерпевая и все прочие происходившие от недостатка средств и людей злоключения. Уповаю, что Господь милосердый оценит некогда мозолевые труды наши при насаждении в том крае Православной Церкви!

О себе доложу Вам, что здоровье мое сокрушается уже и от старости, ибо имею шестьдесят два года от рождения — близок предел земного странствования.

Помолитесь, владыко святый, о нашем недостоинстве. А я, стоя у престола Божия, не премину забвением святого имени и лица Вашего.

Прося продолжения Вашего к себе благорасположения, навсегда пребыть имею Вашего преосвященства нижайшим благоприятным слугою.

Подлинное подписал Смарагд архиепископ.

г. Орел 1858 года февраля 11 числа".

Митрополит Филарет Московский покровительствовал начальным шагам служебной деятельности архимандрита Игнатия и удостаивал его даже нередко беседой о деланиях иноческих. Однажды, говоря о послушании, на замечание архимандрита, что иноческое послушание старцу не допускает никакого рассуждения, владыка Московский заметил, что ныне уже таких послушников нет. Архимандрит отвечал, что, так как это, главным образом, зависит от воспитания, то есть и ныне послушники, хотя и редко, которые принимают это учение по образцу древних новоначальных, и сослался на келейного послушника своего, сопровождавшего его, архимандрита, в этот приезд к владыке.

Высокопреосвященный пожелал его видеть и видеть опыт такого послушания. Келейный архимандрита по имени Степан был позван и представлен владыке. Архимандрит говорит ему: «Степан, покажи язык владыке!» Тот высунул язык, не рассуждая и не конфузясь — и был отпущен.138Впоследствии митрополит Филарет стал не менее других противодействовать успешному ходу по службе архимандрита Игнатия и повлиял сильно на то, чтобы сочинения архимандрита были так изменяемы поправками цензоров, чтоб отбить у него всякое желание издавать их печатно. На него, как главного виновника этого распоряжения, указывал цензор архимандрит Аввакум.139 В бытность епископа Игнатия на Кавказе митрополит принял под свое покровительство партию лиц, совокупившихся для противодействия епископу, под главным руководством протоиерея Крастилевского и ректора семинарии архимандрита Епифания Избитского.

По внешним же отношениям он сохранял вид благорасположения, выражаемого постоянно ответными письмами самого вежливо-сдержанного содержания.

Архиепископы Гедеон Псковский, Илиодор Курский выразили свое расположение к архимандриту Игнатию, отстаивая его и защищая в Синоде.

Архиепископ Агафангел Волынский140 был его духовным сыном во все время своего пребывания в С. — Петербурге на чреде и сохранил до конца эти духовные отношения к епископу Игнатию, которого посетил уже жившего на покое в Николо-Бабаевском монастыре, ехавши в отпуск из Вятки, где до перевода на Волынь занимал епископскую кафедру.

Глава XIII.

Епископ Игнатий в продолжительное настоятельство в Сергиевой пустыни не только не скопил себе никакого капитала, но дошел до такого положения, что не имел даже средств без посторонней помощи совершить предстоявшую дальнюю дорогу. Он всегда был чрезвычайно щедр на милостыню, отказа не делал никому, если имел что подать. Когда не случалось денег, подавал вещами, так что келейные старались наделять просящих деньгами, сколько было возможно, предупреждая просителей от личных отношений к архимандриту. Поэтому, когда надобно было выехать из Петербурга, епископ вынужден был прибегнуть за денежным вспомоществованием к одному близкому ему по духовным отношениям лицу, которое и снабдило его пособием в 1000 рублей.

25 ноября он оставил Петербург и 26-го прибыл в Москву, откуда ездил в Сергиеву Лавру. 5 декабря вечером приехал в Тулу, где, будучи принят благосклонно преосвященным Алексием141, литургисал, и 7-го отправился в дальнейший путь. В Орле он не застал архиепископа Смарагда, явившего в бытность свою в Синоде искреннее расположение к тогдашнему архимандриту Сергиевой пустыни, и проехал до Фатежа, где по болезненности прожил трое суток в доме купца Харичкина. 13-го вечером прибыл в Курск, где 15-го служил литургию в соборе по приглашению Илиодора, архиепископа Курского и Белгородского, а 18-го переехал в Харьков, где 20-го отслужил литургию.

21-го епископ в четыре часа пополудни весьма засветло поворотил со станции «Голая Долина» в Святогорский монастырь, отстоящий в двенадцати верстах оттуда. Был один градус тепла. Ехали на колесных экипажах. Когда своротили с большой дороги на проселочную, к монастырю, поднялась сильнейшая степная снежная метель. В расстоянии сажени ничего не было видно. Ямщики сбились с дороги и ехали куда попало. Наконец, лошади упорно остановились без всякой видимой причины: оказалось, что экипаж епископа стоял на краю глубокого обрыва, над самой пропастью, и только к двум часам ночи, при ярко светящей луне и при двадцати градусах мороза, прибыл епископ в монастырь.

Следуя далее из Бахмута, он поехал в имение баронессы Кампенгаузен, пригласившей его провести у нее праздник Рождества Христова. (Имение это в сорока верстах от помянутого города). Для переезда выслан был епископу шестерик отличных лошадей. Первые двадцать верст лошади мчались быстро по летней дороге, покрытой ледяной корой. С началом других 20 верст дорога уже была покрыта снегом. Лошади пошли шагом. Чем дальше, тем снег становился глубже, шестерик остановился. Послали за другими лошадьми. Приведен был еще шестерик. Дормез, запряженный в двенадцать лошадей, тронулся, но снег становился глубже и глубже — лошади шли с трудом, часто останавливались.

Настала ночь. Кучера сбились в степи с дороги и по необходимости вынуждены были остановиться. К счастью, ночь была нехолодная. Отпрягли несколько лошадей, и верховые поехали отыскивать селения и помощь. На звук праздничных колоколов верховые приехали в село. Священник и диакон, готовившиеся служить литургию, собрали достаточное число народа, лошадей и быков и отправились выручать путника, проведшего ночь в степи. Епископ пересел из дормеза в сани и приехал в усадьбу в седьмом часу утра. Экипаж привезли на быках. Оказалось, что сбились с дороги в семи верстах от усадьбы по причине бесследно снегом заметенной степи.

4 января 1858 года епископ Игнатий прибыл в Ставрополь Кавказский к четырем часам пополудни. Архиерейского дома не было, и новоприбывший владыка остановился в приготовленной для него квартире в доме купца Стасенкова.

Существовал небольшой домишко, более похожий на хижину, который лет за четырнадцать до того подарил ставропольский купец Волобуев для временного помещения первого епископа Иеремии142. К этой хижине была пристроена столько же незатейливая половина из двух небольших комнат, названных залой и гостиной. Последняя служила вместе и моленной для архиерея, так как из нее были сделаны окошечко и входная дверь в пристроенную к этой хижине небольшую каменную церковь — Крестовую. Тогда же и этот плохой домишко пришел в крайнее разрушение, так что граждане посовестились принять в него епископа. Движимые благожеланием, они наняли для него квартиру на свой счет.

В день приезда преосвященный принимал в своей квартире духовенство кафедрального собора, граждан с хлебом-солью и начальника губернии генерал-лейтенанта А. А. Волоцкого143. Вечером слушал дома всенощную и на другой день — воскресный — 5 января служил литургию в Рядской соборной церкви, при многочисленном собрании служащих как гражданского, так и военного ведомств и граждан города, теснившихся по стремлению присутствовать при первом богослужении нового пастыреначальника. После заамвонной молитвы епископ приветствовал паству свою словом духовного мира о Христе Господе нашем. Приводим это слово как точное выражение духа всех отношений нового пастыря к пастве его.144

«Мир граду сему (Мф. 10; 12).

Произношу это приветствие, возлюбленные братия, по завещанию Господа моего, пришедши с посохом пастыря в богоспасаемый град Ставрополь, да проповедую и глаголю в сем граде и в окрестных градах и весях, ибо приблизилось Царство Небесное (Мф. 10; 7).

Царство Небесное, Царство Божие внутри нас есть (Лк. 17; 21). Царствие Небесное — мир Христов. В душе, в которой от покорности Богу утихли страсти, царствует Бог, царствует мир Христов.

Но мир Христов отнюдь не есть мир века сего. Подает Господь мир Свой не так, как доставляется мир обычаем падшего человечества (Ин. 14; 27). Единство пустой, даже неблагонамеренной цели, нередко водворяет между человеками временное и душепагубное согласие. Мир Христов — свят! Мир Христов — весь во Христе! Мир Христов насевается в душе Словом Божиим, зарождается от возделывания сердечной нивы заповедями Христовыми, питается этим невидимым, но небеструдным подвигом, возрастает от него. От действия Святого Духа мир Христов объемлет ум, сердце и тело совершенного христианина, соединяет эти части, рассеченные и разъединенные грехом, воедино; человека, примиренного в себе и с самим собою, составляющего уже собою единое и целое, каким он был до падения, соединяет с Богом. Такой мир испрашиваю себе и вам, возлюбленные братия, у единого Подателя истинного и святого мира, у Господа нашего Иисуса Христа.

Мир Божий, превосходящий всяк ум, по живому и точному понятию апостола, да соблюдет для Христа сердца и разумения наши, да соблюдет для Него земную деятельность нашу и зависящую от этой деятельности нашу вечную участь. Аминь".

В день Богоявления по совершении литургии освящал воду в бассейне, расположенном в середине города, при значительном собрании войск, с окроплением знамен и при многочисленном стечении народа, который принял владыку приветливо. Бассейн этот устроен в промежутке между двумя отделами бульвара, идущего вдоль всей главной улицы к Тифлисской заставе. Бульвар разделяет улицу на два пути, а бассейн составляет перекресток бульваров с улицей, идущей от лестницы из кафедрального летнего собора во внутреннюю часть города. На углах этой улицы, обращенных к бассейну, расположены с одной стороны ряды гостиного двора с Рядской церковью над ними, с другой — угол дома, в то время занимаемого гимназией с ее двухклассным педагогическим отделом специалистов.

В день Богоявления погода была чрезвычайно теплая. Окна здания гимназии, обращенные к бассейну, были открыты, и во время водоосвящения в них толпились любопытствовавшие гимназисты-пансионеры с надзирателями и наставниками, а в ближайшем к бассейну окне помещался в числе зрителей и директор гимназии Ианнуарий Михайлович Неверов.

Крикливо-шумные разговоры со смехом и хохотом собравшихся в этих окнах гимназистов продолжались во все время богослужения, но особенно сильно раздавались они тогда, когда епископ читал молитвы освящения воды. Сатанински дикий хохот самого директора резко покрывал шум и гам всего этого общества на соблазн всех присутствовавших, так что начальник губернии генерал-лейтенант Волоцкой вынужден был послать просить остановить эти неуместные выходки учащихся. Обстоятельство это дало епископу безошибочное понятие, вполне оправдавшееся впоследствии и на деле, о зловреднейшем направлении директора гимназии Неверова, ставившего основной целью воспитания юношества развитие в нем свободы мысли, не допуская ограничения этой свободы даже критикой самой основательной.

Епархия Ставропольская, учрежденная около 1840 года, не могла устроиться по особым обстоятельствам, не только воспрепятствовавшим успешному ходу этого благого правительственного начинания, но и осложнившим труд, предстоявший епископу Игнатию, необходимостью возвратить всех и каждого в правильные отношения к делу, на них возложенному, а самые правительственные учреждения и власти края — к благосклонному отношению к кафедре епископской.

Первым епископом Кавказским и Черноморским был преосвященный Иеремия — человек весьма благочестивый, но характера крутого. Из ревности к Православию он очень строго отнесся к раскольникам, в значительном множестве населяющим станицы Кавказского линейного казачьего войска. Отвага и мужество боевых частей войска проложили им путь к возбуждению энергического противодействия епископу через свое, их ближайшее, военное начальство, по представлению которого все население Линейного казачьего войска было изъято из ведения епархиального епископа и передано в ведомство обер-священника Кавказской армии. Таким образом, в только что учрежденной епархии из пятисот тысяч душ, составлявших ее паству, ровно половина (то есть двести пятьдесят тысяч) отошла из управления епископа, который никак не подозревал даже возможности такого отделения.

Так как епархия эта была поставлена в разряд третьеклассных, то епископ ее должен был содержаться на жалованье двухсот восьмидесяти пяти рублей серебром в год. Ввиду того, что такая сумма была крайне недостаточна для вновь открывшейся кафедры, требовавшей по всем частям необходимых обзаведений и устройств, Святейший Синод определил временно отпускать епископу из синодских сумм по тысяче рублей серебром в год карманных денег и по тысяче пятисот рублей — на содержание архиерейского дома, впредь до полного устроения кафедры.

Преосвященный Иеремия, весьма чтимый в обществе и народе за святость подвижнической жизни своей, действиями против раскольников возбудил против себя неудовольствие всего высшего начальства края, а потому не имел успеха во всех предприятиях своих по материальному устройству кафедры. Он скоро попросился на покой, в который и уволен, не успев сделать ничего прочного для устройства своей кафедры.

Место его заступил преосвященный Иоанникий145, который впал в противоположную крайность: оставив за собой только рукоположение, он предоставил ведение дел вполне на волю Консистории, взглядами которой руководствовался во всех своих сношениях.146

Консисторией же тогда управлял с полным самовластием соборный протоиерей Крастилевский, вследствие чего дела епархии вызвали формальное следствие, которое произвел Астраханский архиепископ Евгений по распоряжению Синода. Последствием этого было увольнение на покой епископа Иоанникия и оставление на рассмотрение и распоряжение имеющего прибыть нового епископа действий протоиерея Крастилевского и прочих членов Консистории. Вследствие такого хода дел епархиальное духовенство, весьма богатое материально по причинам богатства самого края, всегда теснимое Консисторией, среди общества не могло иметь никакого влияния, в простом же народе утратило доверие.

Плодом таких взаимных залогов между духовенством и народом было со стороны последнего неуважение к священному сану, непочтение к святой Церкви, к ее уставам и обрядам. Не достойно ли было удивления и сожаления, например, такое обстоятельство, что два протоиерея, члены Консистории, были почтосодержателями: Крастилевский по Военно-Грузинскому тракту, а Гремячинский — по Моздокскому? Хотя они не прямо от своего лица содержали станции, но действовали своими капиталами, о безопасности которых лично хлопотали и в присутственных местах и у гражданских властей.

Множество следственных дел по доносам обывателей на духовенство и обратно — духовенства на граждан — обременяли управления и служащих обоих ведомств и разжигали взаимные вражды и злобу, чем старались пользоваться подстрекатели, кляузники, находившие в этих смутах удовлетворение своих корыстных стремлений. Денежные средства духовенства вообще были так значительны, что при ста десяти приходах епархии священно-церковнослужители их имели на процентах в Ставропольском Приказе общественного призрения капитал, составлявший более чем ¾ всего миллионного капитала Приказа.

Ознакомившись с текущим делопроизводством Консистории, с лицами, ее составляющими, с отношениями их к обществу, к духовенству и к прочим управлениям края, епископ Игнатий немедленно принял решительные меры, во-первых, к восстановлению добрых и должных отношений между духовенством и обитателями города, как гражданами, так и служащими лицами и правлениями ведомств военного и гражданского, а во-вторых, к обеспечению добросовестного и бескорыстного движения дел по Консистории. Подробное изложение мероприятий его мы приведем ниже, из его отчета за 1858 год.

Весьма естественно было епископу Игнатию желать немедленно приступить к исполнению двух неотложных, необходимейших действий: к личному обзору епархии и к своему лечению минеральными водами. С этой целью он решился в лето 1858 года объехать всю восточную половину епархии, соединив обзор с лечением в Пятигорске и его окрестностях, лечением, необходимым для возможного восстановления его здоровья, потрясенного с детства, застуженного золотухой и впоследствии окончательно поврежденного в болотистой местности Сергиевой пустыни ревматизмами, неправильным лечением и геморроем.

Выехав из Ставрополя, он направился в Георгиевск, а оттуда в Пятигорск, где по совету и, руководясь указаниями главного доктора военного госпиталя Красноглазова, пил и принял полный курс ванн серных, потом щелочных в станице Ессентукской и, наконец, в Кисловодске, укрепляющие ванны Нарзана. Из Кисловодска в первых числах августа месяца епископ совершил поездку в Георгиевск для свидания с митрополитом Исидором147, перемещенным из Тифлиса в Киев. Митрополит ехал в Петербург, откуда уже намеревался в ту же осень отправиться в Киев. Он прибыл в Георгиевск в одиннадцать часов вечера. В дневнике епископа Игнатия найдена его собственноручная заметка под 5, б, 7 и 8 августа.

«До двух часов ночи беседовал митрополит со мною и гражданским губернатором генерал-лейтенантом Волоцким. Говорил почти один митрополит и единственно о предметах светских, говорил с большою охотою. 8-го он встал утром, в шесть часов, занялся со мною около десяти минут наедине разговором о предметах, касающихся Кавказской епархии и вообще Церкви. В это кратчайшее время он коснулся многих предметов, выказал по многим из них познания самые рядовые и даже самые недостаточные, направление ума с поверхностным взглядом и кавказскую самоуверенность. Ему лет шестьдесят — много с годом или двумя. Росту он менее, нежели среднего, но и не самого малого. Голова его сидит в плечах, шея очень коротка. В обращении мужиковат, но весьма сметлив — глаза так и бегают. Сметливостью своею он отличался постоянно на поприще своего служения. Силами еще очень свеж, хотя молва и провозгласила его повсюду весьма болезненным. Митрополит выразил свое неудовольствие на дворянство русское за медленность в увольнении крестьян».

Епископ, сообщая митрополиту об отношениях своих к семинарии, передал, между прочим, что в видах поощрения г. г. профессоров и учащегося юношества он приглашал по вечерам в праздники к себе нескольких человек преподавателей и с ними нескольких наиболее достойных юношей на чай, при этом предлагалось угощение фруктами или чем другим сладким и велись разговоры духовно-назидательного направления.

Это действие столько не понравилось митрополиту, что, несмотря на присутствие при этом начальника губернии, он не остановился осыпать епископа укоризнами, выговаривая ему за сие, как бы за какое преступление, и до такой степени увлекся своим разнузданным раздражением, что генерал-лейтенант Волоцкой счел не неприличным успокаивать его, выставляя ему молчание епископа перед его обвинениями как причину достаточную, чтобы умерить гнев его и положить конец крикливому его выговору.

Окончив лечение в Кисловодске, епископ Игнатий направил путь свой для обзора епархии вдоль южной и потом по юго-восточной стороне Ставропольской губернии.

Чтобы уяснить, по возможности, вернее найденное им современное состояние епархии, обратимся к взгляду на нее самого епископа Игнатия, высказанному им в его годовом отчете за 1858 год, когда он уже лично осмотрел большую половину ее, но еще не видал Черномории, не успев посетить ее за поздним временем, которого много было отнято ожиданием приезда великих князей Николая и Михаила Николаевичей, посетивших в осень того года Кавказ и проезжавших через Ставрополь. Обратимся к выпискам из годового отчета о состоянии епархии за 1858 год.148

Консистория. Личный состав Консистории. В 1858 году (то есть в год приезда епископа Игнатия на кафедру) значительно изменился. В начале 1858 года, вслед за епископом Игнатием, прибыли в Ставрополь новый ректор семинарии архимандрит Герман149 и новый инспектор, соборный иеромонах Исаакий150.

Первый из них по усвоенному ректорам праву начал присутствовать в Консистории, а второй — по предложению епископа, по представлению которого это распоряжение его утверждено Синодом. В марте прибыл и новый секретарь.

Столько чувствительное изменение состава Консистории поколебало авторитет члена Консистории протоиерея Крастилевского, дотоле господствовавшего в Консистории по причине весьма хороших способностей своих, по причине опытности своей в делах, в особенности же по причине неограниченной доверенности, которую питал к нему преосвященный Иоанникий. Страх к Крастилевскому несколько ослабел в прежних членах, и член протоиерей Сухарев — кандидат Московской академии, лицо характера правдивого — до сих пор безмолвствовавший, начал с пользой для дела подавать голос свой.

Но способности Крастилевского и знание дел именно Кавказского края не могли не привлекать внимания прочих членов и секретаря к его мнениям. Вслед за вниманием начала привлекаться и доверенность, тем более что ректор и инспектор, занятые семинарией, не могли уделять для дел Консистории столько времени, сколько эти дела требуют для основательного рассмотрения их. Превосходство в знании дела перед прочими членами, врожденная хитрость, доходящая до коварства, снова доставляли Крастилевскому первенство и преобладание в Консистории и доставили бы его, если б не было другой власти, его ограничивавшей и обуздывавшей.

В делах оказалось ощутительным столкновение, для многих неприметное: хитрый Крастилевский едва усматривал, что его противодействие становится приметным, как немедленно прибегал к уклончивой уступчивости. Но эта, при известных случаях, уступчивость не могла изменить общего направления, и столкновение сделалось ощутительным в самой административной цели, в цели нравственной и духовной. Исправление Крастилевского оказалось невозможным: удаление его из Консистории оказалось необходимым. От края епархии до другого края слышались жалобы и вопли на него.

Духовенство, привыкшее в течение десятков лет видеть в нем неограниченного властелина, трепетало перед ним. В сем 1858 году оно хотя и заметило ограничение его во влиянии и действиях, однако не доверяло этому состоянию ограничения, необычному для Крастилевского, и, зная из опыта его стойкость, ожидало с минуты на минуту вступления его в обычные ему права самовластия. Многие дела шли медленно, а иные вовсе не подвигались единственно по той причине, что лица, которым они были поручены, зная взгляд на них Крастилевского, не осмеливались действовать неблагоугодно ему.

Последнее обстоятельство служило весьма важным препятствием к приведению епархии в порядок, а в некоторых случаях могло бы породить самые неприятные и громкие события, как это будет фактически доказано и изображено при описании посещения епископом города Моздока. Получив такое практическое понятие о Крастилевском из рассматривания дел не только на бумаге, но и в их результатах, епископ по возвращении своем из обозрения епархии счел первой и священной обязанностью устранить из епархиальной деятельности то начало, которое в течение столь долгого времени лишало епархиальную деятельность благотворной правильности и впредь по усвоившемуся ему направлению не престало бы служить неистощимой причиной самого вредного влияния.

На сем основании епископ по предоставленному ему праву уволил Крастилевского от присутствия в Консистории и представил Святейшему Синоду о совершенном увольнении сего лица от звания члена Консистории. Святейший Синод уважил сие представление.

Вместе с сим, епископ счел нужным для решительного освобождения членов Консистории от влияния, которое должен бы сохранить на них Крастилевский, удаление его из епархиального города. Крастилевский уволен от должности кафедрального протоиерея, ему предоставлено настоятельство моздокского собора и благочиние над ним без всякого, однако ж, влияния на Успенскую загородную церковь, коей прихожане — наиболее осетины и черкесы. А так как Крастилевский счел несовместным для себя помещение в Моздок по ненависти к нему христиан-горцев, что вполне справедливо, то при открывшейся вакансии он перемещен в город Георгиевск на тех же правах, на коих был назначен в Моздок.

Место Крастилевского в кафедральном соборе и по присутствию в Консистории занял благочинный георгиевский протоиерей Василий Попов, характера открытого, прямого, направления соответствующего характеру благонамеренности и способности, доказанных четырнадцатилетним служением в должности благочинного, которую он сохранил за собой, несмотря на холодность к нему Крастилевского. Святейший Синод утвердил членом Консистории протоиерея Попова, который подробным знанием многих дел не замедлил оправдать свое избрание и весьма заметно подействовал на изменение характера Консистории, в составе которой остался только один член — протоиерей Гремячинский — с прежним направлением, но это лицо по способностям своим не могло влиять на остальной состав Консистории. Протоиерей Сухарев оказался весьма полезным деятелем.

Таким образом, в течение 1858 года как состав лиц, так особенно и решительно изменился и характер действий Консистории. Помощник секретаря Альбанов, на которого восходило много жалоб в Святейшем Синоде, в июне оставил службу в Консистории, которая в обновленном составе и характере вступила в служебное поприще 1859 года. Новые члены и секретарь присмотрелись к делам и церковным потребностям края. Мера благотворной строгости, употребленная Св. Синодом относительно членов, открыто вступивших в противодействие святителю, мера, поддержанная удалением из Консистории Крастилевского, прикрывавшего свое противодействие уклончивостью, внушила наличным членам особенное бодрствование над образом их деятельности, доставила им единодушие в стремлении к общему церковному благу. От этого бодрствования, от этого единодушия деятельность Консистории внезапно получила особенную энергию и развитие.151152

Екатеринодарское (в Черномории) духовное правление осталось неизменным в своем личном составе. Незначительное число дел давало возможность очищать их своевременно, без задержания.

Попечительство о бедных духовного звания. Попечительство о бедных преимущественно обращало внимание на обеспечение в средствах к жизни как тем, кои по преклонности лет не имели сил собственным трудом пропитывать себя, так и малолетних сирот. К ста восемнадцати семействам, получавшим пособие попечительства в 1858 году, поступило под его покровительство вновь двадцать два семейства.

В распоряжение попечительства поступали суммы: от сбора по пригласительным листам, от кружечного сбора и от выручки свечной в кладбищенских церквах. Таковым сбором покрываются все годовые расходы, а приобретенная им в прошедшие годы экономия, состоящая из шестнадцати тысяч пятидесяти рублей пятидесяти девяти копеек серебром, остается неприкосновенной в кредитных установлениях. Присутствие попечительства составляли два протоиерея и один священник, из них протоиерей Сухарев был докладчиком по делам попечительства.

Благочиния. Епископ Игнатий нашел необходимым по осмотре самой многонаселенной части своей епархии прибавить два благочиния, остальные шестнадцать переграничить соответственно местным удобствам. В г. Кизляре, значительно отдаленном от епархиального надзора, епископ учредил кроме официального благочинного конфиденциальный за духовенством Кизляра и его окрестностей надзор в лице настоятеля кизлярского Крестовоздвиженского монастыря игумена Германа, старца строгой нравственной жизни. Игумену дано было право назидать духовенство, останавливать нарушителей благоповедения, извещать епископа вообще о нравственности духовенства и в частности о тех, которые позволили бы себе поступки неприличные, несмотря на напоминание игумена, но он не имел права входить в сношения с Консисторией по сему поручению.

Протоиерей Сухарев, благочинный церквей города Ставрополя, по его просьбе уволен от этой должности по множеству его занятий как члена Консистории и законоучителя ставропольской гимназии. Одновременно с сим сделано и много других перемещений, увольнений и новых назначений благочинных.

С целью дать благочинническому надзору большее развитие епископ сделал следующие распоряжения: «Все священники, диаконы и причетники в случае желания их переместиться из прихода в приход и при других подобных обстоятельствах обязаны представлять свидетельства о согласии на то (или о беспрепятственности к тому) благочинного, если оба прихода состоят в ведении одного благочинного. Если же приходы находятся в разных благочиниях, то требуется от просителей, чтоб они на прошениях своих имели свидетельства обоих благочинных. Сверх того, диаконы и причетники обязаны представлять свидетельства своих приходских священников».

Эта мера имела благотворнейшее влияние на дух кавказского духовенства, носящего на себе отпечаток народного характера, общего всему населению края — характера отваги и своеволия. Диаконы и причетники отселе видят на самом деле, что приходские священники суть их начальники, а духовенство благочиния видит в своем благочинном начальника. Достойно замечания то, что все благонравные члены духовенства приняли это распоряжение с любовью, но оно не понравилось членам немощным. По причине этого распоряжения многие благонамеренные и благонравные люди сделались известными епископу и получили ход, также обнаружились многие характеры неспокойные и недостаточной нравственности.

Для обуздания и вразумления своевольных и непокорных, за нарушение упомянутого распоряжения установлено наказание небольшой денежной пеней в пользу попечительства. Вместе с нравственной пользой эта мера принесла и другую значительную пользу: ощутительно уменьшила письменные труды Консистории.

Второй мерой для доставления определительности влиянию благочинных признано было нижеследующее: прежде назначались следователями по разным возникавшим делам разные священники (по усмотрению Консистории). Таким образом, многие дела по благочинию оставались неизвестными благочинным. Сверх того, следователи священники, особенно те из них, которым чаще других поручались следствия, нередко с устранением от следствия благочинного за доставление следствию правильного хода, эти следователи, вполне сознавая свой авторитет, таинственно и гадательно доверяемый им, уже вменяли своих благочинных ни во что.

Для устранения этой неурядицы, так напоминающей мутную воду русской пословицы, епископ предложил Консистории употреблять для следствий по благочинию единственно благочинного. Хотя благочинные состоят наиболее при двухприходных церквах, и в случае их отсутствия по делам благочиния может заменять их по приходу их товарищ, но так как по духу времени следственные дела весьма умножились, а епархия малолюдная, раскинута на большом пространстве, то предоставлено всем благочинным избрать себе по помощнику, утверждаемому епископом, и этому помощнику поручать дела второстепенной важности (Уст. дух. Консист. Ст. 69).

Третьим средством к усилению благочиннического надзора признано сближение сношений между епископом и благочинными, коим предоставлено, между прочим, кроме официальных рапортов, получающих узаконенный ход, относиться к епископу и конфиденциальными рапортами, которые должны оставаться в кабинете епископа без огласки и предметом которых могут быть сведения, не терпящие официальности, но весьма нужные для полноты и ясности в административном отношении. Эти полнота и ясность сведений, как доставляющие правильное и определенное понятие, существенно необходимы епископу. Все упомянутые распоряжения изложены на бумаге и объявлены по епархии циркулярами с целью по возможности устранить недоумения и освободить Консисторию от излишней переписки, отвлекающей от должного внимания и занятия по делам первостепенной важности.

Общий взгляд на епархию. В период времени служения епископа Игнатия на Кавказе, край этот находился в переходном состоянии и, по-видимому, должен был оставаться в этом положении еще в продолжение значительного времени. Русское оружие постоянно теснило горцев в горы. По этой причине стратегические пункты переменялись, станицы линейных казаков переносились уже к самой подошве главного хребта Кавказских гор. Города быстро строились и начинали принимать цветущий характер, еще быстрее они пустели и упадали. Военное начало господствовало в крае. Направление всех прочих начал приспособлялось к успешному достижению военных целей.

Во главе разнородных управлений наиболее стояли люди военные. В городах жили, как бы в стане. В Георгиевске, особливо в Моздоке и Кизляре, с вечера и до утра невозможно было выходить на улицы невооруженным или без сопровождения людьми вооруженными, с сумерек на всю ночь ставни и ворота затворялись накрепко. Казалось, вся и все было готово при первом требовании обстоятельств сняться и перенестись на другое место. В самом Ставрополе здания выстроены были на скорую руку. Многие из них по наружности и значительности размеров довольно благолепны, но все — очень недостаточны по прочности, расположению и в хозяйственном отношении. Частные дома выстроены с целью наибольших выгод по постройке при наименьших издержках на постройку.

Весьма естественно, что такое состояние края имело значительное влияние на состояние епархии. Епископ, Консистория, семинария витали во временных приютах, в квартирах самых неудобных. Сначала гражданское ведомство оказывало содействие ведомству епархиальному. Впоследствии оно охладело к нему, устремив все свое внимание к доставлению развития городу и обществу в европейском направлении. Граждане, приносившие охотно пожертвования в пользу Церкви, обратили свое усердие к учреждениям в духе Запада. И то надо заметить, что местное купечество в это время очень упало, потому что все почти казенные подряды и поставки перешли в руки закавказского армянского купечества.

С прибытием епископа Игнатия на Кавказ, князь наместник и управляющий гражданской частью наместничества статс-секретарь Крузенштерн обратили благотворное внимание на Кавказскую кафедру.

По поручению князя Барятинского153 в 1858 году командующий Правым крылом занимался составлением проекта о разделении Кавказского края на две области: западную и восточную. Первая, составляющая правый фланг, названа Кубанской, вторая — левый фланг — Терской.

По этому проекту Ставрополь мог бы остаться единственно уездным городом. Главный город Кубанской области должен бы встать на реке Кубани, а главный город для Терской уже имелся — Владикавказ, на Тереке. Такое разделение края, требуемое военными соображениями, должно было иметь влияние и на положение епархии. Вопрос об этом был предложен епископу в форме конфиденциального отношения. По весьма любопытному содержанию своему как вопрос, так и ответ епископа вносятся здесь в текст без сокращений.

«Совершенно конфиденциально.

Его преосвященству преосвященнейшему Игнатию, епископу Кавказскому и Черноморскому.

Преосвященнейший владыко, милостивейший архипастырь!

Наместник Кавказский князь Александр Иванович Барятинский в видах административных предположил весь Кавказский край разделить на две области: Кубанскую и Терскую, введя в управление областей все части разнородных администраций на особенных началах.

В Кубанскую область должны войти все Черноморское войско и часть Казачьего линейного с населениями закубанскими, большая часть гражданского населения Ставропольской губернии с их управлениями, которые по составленному предположению в гражданском отношении имеют составить одно общее целое, так как остальные части края имеют войти в одно общее целое гражданского управления Терской области.

Такое разделение края, изменяя большую часть существующих отношений и зависимостей мест и лиц, потребуют, естественно, вместе с тем изменения и самих пунктов пребывания правительственных учреждений. Пункты эти должны быть определены центральностью новых областей и возможным сближением с настоящими нашими военными операционными линиями.

Неразрывность связи всех этих изменений требует соответственных изменений и устройств по управлению епархиальному.

В этом убеждении имею честь просить Ваше преосвященство взять на себя труд изложить Ваше мнение и соображения об устройстве епархии, которая бы обнимала обе области в одном управлении.

Обширность всего края, трудность путешествий в нем и необходимость частого посещения епископом непрестанно воинствующего православного населения рождают мысль или о разделении епархии или об учреждении викариатства. Эту мысль мою передаю Вашему преосвященству на ближайшее усмотрение соответственно духовным потребностям, которые Вам ближе знакомы.

По управлению Православной Церковью в поселениях линейных казаков существует ныне управление через обер-священника. По отношению к той части этого войска, которая должна войти в состав Кубанской области, я признаю необходимость соединить управление Церковью в лице одного пастыреначальника — епископа. Это личное убеждение мое основано, между прочим, и на близком, сравнительном изучении нравов и религиозных начал казаков черноморских и линейных.

Но, считая одни убеждения видимые недостаточными, обращаюсь к Вашему преосвященству с просьбой изложить и духовные основания учреждения епархиального управления в православных поселениях, для того чтобы я ими мог поддержать факты, замеченные мной в Линейном казачьем войске. Факты эти составляют упадок православия, крепость и торжество раскола и общая безнравственность, защищаемые от мероприятий правительственных отвагой и мужеством боевых частей войск.

При этом считаю нужным обратить внимание Вашего преосвященства на истинно-скорбные последствия действий по отношению к линейным казакам-раскольникам первого кавказского преосвященного Иеремии. Их ставят в вину православному епископу и их противупоставляют главной причиной, препятствующей восстановлению в поселениях Кавказского линейного казачьего войска этой церковной власти.

Вполне понимаю, что характер личности очень может разнствовать с характером и духом Церкви, но затрудняюсь в представлении оснований духовных, которые бы поддержали мои убеждения административные. А потому я бы просил Ваше преосвященство сообщить мне по этому обстоятельству Ваш взгляд и Ваше мнение.

Поручая себя Вашим святым молитвам и прося архипастырского благословения, имею честь быть Вашего преосвященства милостивейшего архипастыря и отца покорнейший слуга: Подлинное подписано начальником Правого крыла Кавказской линии генерал-лейтенантом Филипсоном154.

№ 719

20 Сентября 1858 года г. Ставрополь".

На это епископ отвечал:

«Совершенно конфиденциально.

Его превосходительству Григорию Ивановичу Филипсону.

Ваше превосходительство, милостивейший государь!

На письмо Вашего превосходительства от 20 сентября сего 1858 года за № 719 имею честь представить ответ в нижеследующих строках155:

1. Совершенно разделяя мнение Вашего превосходительства, что обширность и разнообразие Кавказского края, быстрое его развитие, обещающее многознаменательную будущность, особенные его требования, особливо при разделении на две области, из которых каждая должна иметь свое отдельное и военное и гражданское начальство, указывают на необходимость изменений и пополнений и в отношении к духовному ведомству края. Я полагаю на первый случай довольствоваться доставлением в помощь епархиальному епископу епископа-викария и усилением Кавказской Консистории. Учреждение двух епархий я признаю рановременным, основываясь на следующих фактах:

а) Кавказская епархия, обширная по пространству, весьма мало населена, по числу народонаселения своего и по числу церквей она равняется 1/4, 1/5, 1/6 и даже 1/10 других российских епархий, почему при разделении на две епархии эти епархии сделались бы непомерно малы (особливо Терская епархия), по малости своей непомерно слабы в действиях и влиянии.

б) При учреждении двух епархий понадобились бы два штата для двух архиерейских домов, две консистории, две семинарии. Все это потребовало бы двойных расходов для учреждения и двойных расходов для содержания. Между тем, существенная духовная потребность края есть именно та, которую Вы проницательно усмотрели и на которую Вы указали: потребность в частом, внимательном, отнюдь не поспешном и поверхностном посещении обширного края епископом по путям часто трудным и небезопасным. Такой потребности может вполне удовлетворить викарий.

2. Так как край находится в переходном состоянии и в настоящее время невозможно определить, где будет главный его город, даже где будут его главные города (ибо потребности края в настоящее время никак не могут быть его потребностями в его будущности), то я нахожу еще невозможным указать и того, где быть местопребыванию епархиального архиерея. Очевидно, что Ставрополь должен остаться на некоторое неопределенное время епархиальным городом.

События указывают, что он был только лагерем для главных военных и гражданских властей Кавказа — пусть он будет на время духовным станом для Кавказского епархиального ведомства. Из этого стана оно совершит первоначальные свои распоряжения и усмотрит открываемое временем и обстоятельствами свое постоянное и прочное местопребывание. Ставрополь — центральный пункт страны. В нем уже имеется свой приют для архиерея, имеется свое помещение для Консистории. С удалением многих правительственных мест и лиц многие здания останутся пустыми и могут служить временным помещением для семинарии и даже для епископа-викария, который, по мнению моему, чтоб быть существенно полезным, должен непременно жить в одном городе с епархиальным епископом, по примеру викариев С. — Петербургского, Московского и Киевского.

Направление и деятельность викария должны сливаться в одно с направлением и деятельностию епархиального архиерея. Сколько нужно частое посещение епархии викарием, столько же нужно постоянное пребывание епархиального архиерея при том пункте, откуда истекают все распоряжения. Тщательное наблюдение и опыт убедили меня в сей последней истине, которая, уверен, очевидна и для Вашего превосходительства.

3. Епархии в Православной Церкви Российской разделяются на три разряда, или класса. Первый класс усвоен митрополиям, второй — епархиям, особенно важным по значению в государстве, особенно обширным или многолюдным, управляемым наиболее генерал-губернаторами. Третий — епархиям, наименее значущим в государственном отношении, управляемым губернаторами.

Очевидно, что Кавказская епархия, долженствующая при новом административном разделении края совмещать в себе две области, из которых каждая будет управляться лицом, облеченным правами и властью генерал-губернатора, должна быть причислена к епархиям второго класса, как и сделано относительно некоторых епархий, например, относительно Донской, Рижской, Варшавской. Ныне Кавказская епархия состоит в третьем классе.

4. Необходимо нужно исходатайствовать Кавказской епархии штат и оклад, данный западным епархиям, по тому решительному сходству в отношении к средствам содержания, которое имеет Кавказская епархия с западными епархиями и по решительной невозможности существовать по ныне усвоенному ей окладу.

В настоящее время ей предоставлен оклад наравне с древними российскими епархиями. Но в древних российских епархиях архиерейские дома или находятся при монастырях, имеющих особенно хороший доход, или к ним приписаны монастыри, имеющие хороший доход. Частию этого дохода пополняется ничтожный денежный оклад, издревле отпускаемый из казны архиерею и его штату.

Так, например, Курский епископ получает к своему жалованию 285 рублей серебром в год, каковая сумма составляет и годичное жалование Кавказского епископа, — 7500 рублей серебром из монастырских доходов. Соответственно епископу и лица, составляющие штат его, получают к жалованию пополнение из доходов. Подобно приведенному образцу, и в прочих древних епархиях ничтожность денежного казенного оклада вполне и обильно пополняется доходом.

Такого дохода Кавказская епархия не имеет и не может иметь, ибо чудотворные иконы и святые мощи, составляющие причину доходов в монастыре внутри России, никак не могут быть принадлежностию края, в христианском отношении совершенно нового. Следовательно, единственным средством содержания епископа и всего Кавказского епархиального ведомства должен быть отпускаемый из казны денежный оклад. А как в подобном положении находящиеся западные епархии, также не имеющие местных доходов, вознаграждены окладом, то средство сие, по логической последовательности, может и должно быть применено и к Кавказской епархии.

Нищенский — так можно выразиться со всею справед-ливостию — оклад служил одною из тех главных причин, по которым Кавказская епархия со времени учреждения своего в течение пятнадцати лет не только не развилась, но, едва учрежденная, уже почти уничтожилась. Этот оклад был причиною значительных беспорядков, вторгнувшихся в Кавказское епархиальное управление: он вынудил многих членов управления прибегать к злоупотреблениям для доставления себе куска насущного хлеба. Так как за чертою, проведенною законом, лежит беспредельное пространство зла, то некоторые перешли от стремления удовлетворить необходимому к стремлению обогатиться.

Этот оклад не допускал и не допускает ни одного достойного чиновника к служению в консисторской канцелярии: там служат только те чиновники, которые по насилию обстоятельств не могут служить в другом месте. Таким образом, Кавказское епархиальное ведомство, предоставленное самому себе и нищете своей, во многих случаях послужило не назиданием, а соблазном для кавказской паствы.

Не с целию порицать какое-либо распоряжение или лицо, но чтоб дать точное понятие о настоящем положении Кавказской епархии и тем доставить повод к исправлению того, что сделано ошибочно, к пополнению того, что сделано недостаточно, я нахожу нужным сказать нижеследующее.

Кавказская епархия первоначально учреждена была для всего Кавказского края, который в географическом и статистическом отношении составляет целое. Этот характер целости, признаваемый сокровищем для всякой страны и ведомства в административном и хозяйственном отношениях, был нарушен отчислением из епархиального ведомства церквей Казачьего линейного войска. Произведенное этим отчислением разделение совершенно отличается от ныне предположенного разделения. Ныне разделяется страна правильно, со смыслом административным и хозяйственным. Произведенное разделение епархии отчислением казачьих церквей лишено смысла, есть вместе разделение и смешение.

Пишу это, имея под рукою карту Кавказского края, на которой изображено разбросанное по краю епархиальное ведомство. Оно подобно разбитому сосуду, которого составные части все налицо, но находятся в отдельном состоянии, который по этой самой причине негоден для употребления. На правом фланге церкви Линейного войска глубоко вдались в епархиальное ведомство. Напротив того, начиная от центра, епархиальное ведомство рассыпано по земле Линейного войска, подобно островам по морю. Уже сам Ставрополь составляет островок, отдельный островок составляется Георгиевским, отдельный островок — Пятигорским, большой отдельный остров — благочиниями Миловидова и Замятина. Далее опять отдельные островки: Ростовановка, Моздок, Кизляр с Таруновкою и Черным Рынком.

Во всей России нет подобной бессмыслицы. Напрасно прикрывают ее громкою фразою, говоря, что она сделана в видах административных. Это ошибочно: плодом административного соображения должно быть положение самое удобное, здесь видно противное. Распоряжение, противоположное всем правилам современной науки, уличаемое опытом в совершенной негодности, приведенное в исполнение с необыкновенною поспешностию, само сознается о себе, что оно — плод столкновения страстей.

Повторяю, что я говорю это отнюдь не для порицания кого-либо. Знаю, что ошибки и увлечения свойственны всем человекам, особенно удобны для тех, которые не наблюдают строго за своим умом и сердцем при свете Евангелия. Говорю откровенно, движимый любовию, для пользы дела и единственно в тайной беседе с государственным человеком. Утаение истины пред государственным человеком есть государственное преступление.

То же должно сказать о духовных учреждениях в Ставрополе. В избрании для них места, в самих проектах их не видно никакой системы. Все они разбросаны по разным частям и оконечностям немощеного города. Сообщение между ними крайне затруднительно в течение осени, зимы и весны, между тем, лица, им принадлежащие, должны наиболее ходить пешком.

Учредители и строители должны всегда непременно иметь в виду не только построение и учреждение чего-либо, но и доставление удобств, доставление средств к содержанию и ремонту учреждений и зданий. С этою целию разумные предки наши по большей части соединяли в одном месте и кафедральный собор, и архиерейский дом, и Консисторию, и семинарию.

Подражание этому порядку с целию пользы административной и хозяйственной необходимо особливо тогда, когда епархиальное ведомство получит возможность оставить свой временный стан — Ставрополь — и водворится в том городе, который сделается главным городом края, или, точнее, правого фланга, имеющего над левым огромное преимущество, соответственно огромному преимуществу Черного моря над Каспийским и в политическом и в торговом отношении.

Для того чтоб действия епархиального ведомства и самое существование его приняли должное развитие, необходимо нужно содействие, а не противодействие гражданского ведомства. Настоящие отношения сих двух ведомств изображаются следующими фактами:

1) На днях только получена мною данная на место, занимаемое временным приютом епископа, несмотря на то, что высочайшим повелением приказано передать это место в епархиальное ведомство еще при преосвященном Иеремии, почти вслед за открытием епархии.

2) Дача, находившаяся при открытии епархии на конце города, а теперь находящаяся на одном из лучших мест его, частию отданная городским обществом в епархиальное ведомство для постройки на ней архиерейского дома с службами, частию приобретенная покупкою, ныне находится в процессе. По наружности это процесс чиновника Крупинского, захватившего всю средину дачи, но в сущности это процесс, во главе которого стоит управляющий гражданскою частию. Он, прикрываясь известною юридическою софизмою, которою всегда усиливается прикрыться хищничество — якобы желанием общественной пользы — стремится при превышении своей власти, при попрании законов, произволом похитить у архиерейского дома всю центральную часть дачи и передать ее в частные руки, чем должно уничтожиться все достоинство дачи. Сей продолжительный и утомительный для епархиального ведомства процесс делал доселе невозможным построение архиерейского дома на определенном месте.

3) До сих пор гражданское начальство не отвело угодий, следующих по закону для содержания и поддержания архиерейского дома с его принадлежностями, что следовало бы сделать единовременно с учреждением епархии. Вместо угодий (по неимению их вблизи) кавказское епархиальное начальство ходатайствует о денежном вознаграждении. Менее значительные факты выражают одно и то же сочувствие и расположение. Такие отношения я застал сформировавшимися при прибытии моем на епархию, и трудно уже нынешнему гражданскому начальству переменить принятое им направление. Но мои личные отношения с губернатором генерал-лейтенантом Волоцким — наилучшие.

5. В письме Вашем Вы указали усмотренные Вашим превосходительством печальные последствия настоящего управления церквами Казачьего линейного войска и с логическою последовательностию обращаете наблюдательный взор Ваш к самим началам, из которых проистекли и должны проистекать таковые последствия. Ответ мой извлекаю из закона Божия, из постановлений церковных, из Священного Писания и святых отцов. Буду Вам говорить не мои собственные мнения, но буду излагать учение, признаваемое всею Православною Церковию, признаваемое ею божественным, каково оно и есть, а не человеческим.

Епископ составляет собою начало церковной иерархии. Он преемник апостолов, представитель на земле Господа.156 Он рукополагает пресвитера и диакона, он освящает храм или существеннейшую часть храма — антиминс, он освящает святое миро, этого тысячи собравшихся воедино пресвитеров совершить не могут. Он есть начало и источник всех христианских таинств и самого богослужения: Церковь христианская существовать без него не может.

Апостолы, проповедуя Евангелие во вселенной, по всем городам и областям поставляли епископов, а епископы рукополагали пресвитеров (священников) для полного удовлетворения потребности христиан. В церковном смысле священники суть орудия епископа: эти орудия действуют дотоле, доколе ими действует епископ. Когда он престает действовать ими, тогда они лишаются всей своей силы, ибо силы их и действительность не свои, а заимствованные.

Все вообще общество христиан именовалось Вселенскою Церковию, а Церковию частною и поместною именовалось и именуется общество христиан в городе или области: поместными были Церковь Римская, Иерусалимская, Коринфская, Карфагенская, Афинская.

Пресвитер никогда не был и не мог быть начальником Церкви, по той ясной причине, что он действует не собственною властию, а предоставленною, предоставляемою и прекращаемою его началом, которое — епископ. Когда пресвитер Павлин стал во главе некоторой части антиохийского народа, отделясь от епископа Мелетия, нисколько, впрочем, не отделяясь от единства веры, то Вселенская Церковь принимала все зависевшие от нее меры, чтоб устранить этот беспорядок, и называла его не иначе как расколом.157

Это обстоятельство известно в церковной истории под именем восточного раскола, так как Антиохия, столица Сирии, с сопредельными странами: Месопотамиею, Армениею и Грузиею — называлась Востоком, составляя восточную оконечность Римской Империи, Персия уже не разумелась в составе Востока.

Характер, подобный характеру восточного раскола, имеет и настоящее управление церквями Линейного войска. Весьма естественно, что главные пастыри российские, составляющие собою Святейший Синод, смотрят на это обстоятельство в церковном смысле и желали бы при могущей открыться возможности устранить нарушение церковного порядка и постановления, тем более, что он служит причиною скорби для истинных сынов Церкви, причиною соблазна для весьма многих, не понимающих нужд и видов административных и начинающих на этом основании сомневаться в самом Православии нашей Церкви. Раскольники же на этом основании внутри и вне России упрекают, обвиняют и уличают нашу Церковь в отступлении от Православия.

По причине таких соблазнов, которые нередко вторгаются в Церковь под влиянием более или менее ясным Запада, многие совращаются в раскол, непрестанно растущий в нашем отечестве. Это доказывается фактически: при императоре Петре I, когда народонаселение России простиралось до 17 миллионов, раскольников было до 700 тысяч. Если б они умножались пропорционально народонаселению, то при настоящем народонаселении в семьдесят миллионов число раскольников должно бы не превышать 3 миллионов, но число их простирается за 12 миллионов.

Так как в открытых отчетах, читаемых публикою, почти не видно совращения в раскол, а видно только одно обращение из раскола к Православию, между тем, на самом деле раскол быстро растет и уже принял гигантские размеры, то это приводит к логическому и практическому заключению: раскол распространяется в России наиболее путями и средствами, неизвестными правительству или делающимися известными только тогда, когда они совершат свое дело и принесут обильный плод. Одно из надежнейших оружий к ограничению и уменьшению раскола заключается в благоговении пред святейшими постановлениями Святой Церкви, кои суть постановления Божии, постановления Святаго Духа, в охранении их.

Протоиерей имеет только право, по церковному своему сану и значению, занимать первое место между братиею своею священниками.158

Он отнюдь не имеет церковного права управлять церквами целой области. Усвоение этого права священнику принадлежит характеру протестантизма и так понимается всеми, основательно изучившими христианскую религию.

Для всякой поместной Церкви лишение епископа есть лишение Богом установленной церковной власти, лишение религиозного начала, лишение источника таинств, источника иерархической власти и суда, источника церковного православного вероучения и нравоучения. Это — отъятие главы у тела, отъятие родителей у детей, изгнание из Церкви изображения Христова, Христова представителя. Неминуемым следствием такового разъединения должен быть упадок вероучения, от чего развиваются в стране расколы и ереси, и упадок нравоучения, от чего развивается в стране греховная, развратная и неруководимая совестию жизнь, что все усмотрено Вашим превосходительством.

Но как Православная Церковь страны не может существовать без епископа, сего единственного источника христианских таинств, то для церквей Линейного войска рукополагаются священники и диаконы, освящаются антиминсы и все прочее, для чего нужны власть и сан архиерейские, Кавказским епископом, по распоряжению Святейшего Синода, имеющему характер снисхождения к требованию обстоятельств, но не сообразно правилам и духу Православной Церкви.

По церковным правилам епископ должен производить рукоположения только в пределах своей епархии, отнюдь не вне ее. Он должен приуготовить к рукоположению лицо обильным назиданием и изучением лица, по посвящении он должен снова назидать посвященного и наблюдать за ним.159 Хиротония — великое таинство: при посредстве его человек перерождается внезапно из словесной овцы в пастыря. Совершитель этого перерождения — епископ. По причине духовного перерождения, при посредстве хиротонии, епископ вступает в духовное родство с посвященным.160

Живо ощущают это родство и совершитель таинства и тот, над которым совершено таинство. Епископ видит в посвященном духовное свое чадо, плод рукоположения, плод Духа, а рукоположенный видит в епископе своего отца, доставившего ему новое бытие, видит образ Творца своего, претворившего его из овцы в пастыря. Духовная печать, налагаемая на душу хиротониею, неизгладима, потому что она Божественна. Что Бог сочетал, — говорит Евангелие, — того человек да не разлучает (Мф. 19; 6).

Отлучение епископа от пресвитеров, им рукоположенных, отлучение епископа от паствы, для которой он исполняет все обязанности епископа, подобно насильственному отлучению родителей от рожденных ими детей немедленно по рождении их. Употребление епископа как машины для рукоположений и прочих церковных потребностей подобно употреблению родителей только для рождения детей. В одном случае — нарушение закона естественного, установленного Богом, в другом случае — нарушение закона духовного, установленного также Богом.

Упомянутое мною выше отделение пресвитера Павлина от Антиохийского епископа продолжалось долго, потому что было поддерживаемо правительством, которое нередко, в видах административных, требовало от Церкви разных уступок и, по кроткому духу Церкви, получало их, когда не сопряжено было с ними нарушение самих догматов. Но церковная история фактически свидетельствует, что самая верная и надежная административная мера состоит в тщательном охранении церковных постановлений, уклонение от них в видах административных, казавшееся первоначально полезным, впоследствии, в результатах своих оказывалось вредным, способствуя разъединению народа и ослаблению государства.

6. Весьма основательно замечание Вашего превосходительства, что характер личности, облеченной церковным саном, должен быть вполне отличен от характера, предначертанного Церковию для сана. Как в обществе человеческом, так и в частности в каждом человеке зло перемешано с добром. Такое смешение служит одним из практических неотразимых доказательств того, что человечество составляет собою разряд существ падших. Вместе с тем оно дает раскаянию и покаянию достоинство человеческих добродетелей, а очищение от зла, как частного, так и общественного, соделывает непременным долгом человеков. Зло и добро я принимаю в самом обширном, правильном смысле, признавая злом и недостаток благоразумия и недостаток самопознания.161

Никакие земные саны, никакие высшие призвания, начиная с апостольского, не остались неоскверненными падением человечества, а потому Православная Церковь никогда не останавливалась заменять личность недостаточную или недостойную — другою личностию, более удовлетворительною. Этой участи подвергались и патриархи, и митрополиты, и епископы, словом сказать, все чины церковной иерархии, но самое чиноположение, как установление Божие, Церковию всегда свято сохранялось.

7. Вы изволили упомянуть в письме Вашем о преосвященном Иеремии, первом Кавказском епископе. Я с ним не знаком и никогда не видал его, также в здешнем консисторском архиве нет никакого дела, которое бы изображало характер его действий относительно раскольников. Вообще, должно сказать, что ревность и восторженность, всегда очень приятные для массы народной, всегда лишены правильного взгляда на православную христианскую веру. Знаменитый церковный писатель святый Исаак Сирский назвал такое направление чуждым духовного разума и указал на кротость как на признак душевной силы, могущей благотворно действовать на человеческие немощи.162

Но люди с поверхностным понятием о христианстве признают восторженность и ревность святостию. Такая ревность — самое ненадежное оружие против зараженных лжеучением. Ересь и раскол суть грехи ума. Как каждый образ мыслей сопутствуется и содействуется сообразным ему духом или состоянием сердечным, то ересь и раскол всегда сопровождаются ожесточением сердца, ревность способна усилить это ожесточение.

«Желающий успешно сражаться против ереси, — сказал некоторый духовный писатель, — должен быть вполне чужд тщеславия и вражды к ближнему, чтоб не выразить их какою-либо насмешкою, каким-либо колким или жестоким словом, каким-либо словом блестящим, могущим отозваться в гордой душе еретика, возбудить и возмутить в ней страсть ее. Помазуй струп и язву ближнего, как бы цельным елеем, единственно словами любви и смирения, да призрит милосердый Господь на любовь твою и на смирение твое, да возвестятся они сердцу ближнего твоего и да даруется тебе великий Божий дар — спасение ближнего твоего.

Гордость, дерзость, упорство, восторженность еретика имеют только вид энергии: в сущности они — немощь, нуждающаяся в благоразумном соболезновании. Эта немощь только умножается и свирепеет, когда против нее действуют безрассудною ревностию, выражающеюся жестоким обличением".

Таков, по мнению моему, должен быть характер деятельности православного архипастыря по отношению к ереси и расколу.

Полагаю, что в сих строках я изложил ответ на вопросы, предложенные мне Вашим превосходительством в письме Вашем, ответ настолько удовлетворительный, сколько позволили мои скудные способности и познания. Остается мне желать, чтоб милосердый Господь, Податель всех благ и начала их — благой мысли, ниспослал Вам из духовной сокровищницы Своей помышления мудрые и преподобные, да положит их в основание порученного Вам дела. С чувством отличного уважения и совершенной преданности имею честь быть Вашего превосходительства покорнейшим слугою: Подлинное подписано Игнатием, епископом Кавказским и Черноморским.

№ 205

октября 3 дня 1858 года".

Предположение это, однако, не состоялось. В конце 1858 года получено циркулярное предписание князя наместника с изложением другого проекта, устраняющего вышеупомянутый, но еще не представлявший ничего положительного, как введенный исполнительно только в виде опыта на два года с 1-го января 1859 года. По сему последнему проекту изменялся только образ действий губернатора, епархиального ведомства он нисколько не касался.

Приведенные здесь два предположения фактически и живописно изображают переходное состояние края и тем дают возможность Св. Синоду составлять правильно свои административные соображения относительно Церкви.

Архиерейский дом. Архиерейский дом к 1858 году был, с справедливостию можно сказать, почти уничтожен.

1. Деревянная ветхая и тесная хижина, пожертвованная купцом Волобуевым преосвященному Иеремии на короткий срок, до времени построения архиерейского дома, должна была служить гораздо долее сего срока приютом епископу. Неудобство и необыкновенная простота этого приюта отнимали возможность у епископа заниматься епархиальными делами с должною отчетливостию. Сверх того, хижина, пожертвованная уже ветхою, в течение четырнадцати лет пришла в совершенную ветхость, начала разрушаться. Епископ должен был провести зиму с 1857 на 1858 год в частном доме. Самое место, довольно большое, но неудобное для архиерейского дома, долженствующего стоять отдельно и иметь характер монастыря, утвержденное высочайшим повелением за архиерейским домом еще в 1846 году, не было передано к 1858 году под различными предлогами в епархиальное ведомство.

2. Другое место, в лучшей части города, именуемой Воробьевскою, весьма удобное и живописное, куплено преосвященным Иеремиею у штаба. При этом месте имеется лесная дача с плитною ломкою, пожертвованная дому городом. По даче этой производится процесс с частным лицом, захватившим своевольно и насильственно значительный участок в ней и старающимся распространить свое владение. Естественно, что при таком положении этого места, при неизвестности, чем решится дело, построение на нем дома преждевременно. Был составлен проект дома, но столько недостаточный, что епископ Игнатий не решился представить его на утверждение Святейшего Синода.

3. Кавказское начальство, ходатайствовавшее об открытии на Кавказе епархии, намеревалось немедленно обеспечить содержание епископа и его дома угодиями или суммою денег за угодия, но обеспечение это до сих пор не осуществилось, как лицо, так и дом епископа оставлялись в самом затруднительном положении. Епископам Иеремии и Иоанникию выдавались в пособие 1000 рублей серебром в дополнение к жалованию и 1500 рублей серебром на содержание дома, последние 1500 рублей были отпущены и в 1858 году.

4. С открытием епархии даны были дому сорок четыре служителя, избранные из казенных поселян Ставропольской губернии. Дом, очевидно, не имел ни средств, ни места к поселению этих штатных служителей. Средства к содержанию их заключались в их скуднейшем жаловании и в том скуднейшем пособии, которое мог давать им дом. По этой причине положение штатных служителей, особливо семейных, было в полном смысле бесприютное, бедственное.

Меры к извлечению Кавказского архиерейского дома из состояния упадка и уничтожения в 1858 году были приняты следующие: 1. Усиленное ходатайство пред гражданским ведомством о приведении высочайшего повеления в исполнение введением во владение участком, пожертвованным для временного приюта епископу. И дом введен во владение упомянутым участком, и выдана Гражданскою Палатою данная на владение. 2. Деревянная хижина, в которой помещался епископ, оказалась столько ветхою, что с самого фундамента ее должно было перестроить вновь. Это исполнено в течение лета, причем дому дано другое расположение, более удобное и несколько больших размеров.

Сообразно дороговизне строительных материалов в Ставрополе, новое временное помещение епископа имеет самый скромный характер, впрочем, не чуждый изящества, доставляемого зданию гармоничными архитектурными размерами, удобством и простотою. Помещенный на конце города, вдали от шума, среди сада, епископский приют напоминает собою уединенные монастыри и скиты российские: Гефсиманию, Оптину пустыню и другие подобные. Хотя этот временный приют собственно для помещения епископа недостаточно удобен, и архиерейский дом предположено выстроить на другом, весьма удобном месте, однако приняты были все меры устроить этот приют со всею тщательностию и прочностию по двум причинам.

Во-первых, неизвестно, сколько времени он должен быть занимаем епископом, так как неизвестно, когда выстроится епископский дом в Ставрополе. Эта последняя неизвестность основана на другой неизвестности: останется ли, по переходному характеру края, губернским городом Ставрополь или подвергнется участи Георгиевска, быстро поднявшегося и быстро упавшего.

Здесь более, нежели в других местах ощущается нужда в училище для девиц духовного звания, так как многие села с церквами их стоят в отдаленных степях и почти лишены всех средств к образованию. Нынешний приют епископа для такого назначения особенно удобен. Близ него находится духовное уездное училище, а с другой стороны отведено место для построения семинарии. Следовательно, наставники как семинарии, так и училища могут быть наставниками и в духовном женском училище.

Кроме того, строения епископского приюта находятся внутри сада, окружены оградою, а в саду имеются виноградные лозы и фруктовые деревья, уходу за которыми могут девицы обучаться, так как сады и виноградники приносят многим из здешнего духовенства значительные выгоды.

Чтоб приобрести средства к восстановлению епископского приюта, епископ обратился с воззванием к пастве. Первоначально воззвание сделано к ставропольскому купечеству, которое, несмотря на недавнее образование общества и скудные свои средства, представило 3975 рублей серебром. По необыкновенной дороговизне материалов в Ставрополе, особливо лесных, которые вчетверо дороже, нежели в С. — Петербурге, эта сумма оказалась недостаточною.

Переписка о доставлении суммы на первоначальное обзаведение из Святейшего Синода, которую сначала весьма живо вело кавказское главное начальство, ходатайствовавшее об учреждении епархии, впоследствии слабо была поддерживаема и не увенчалась никаким результатом. Если б эта переписка и возбуждена была с успехом в настоящее время, то плода от нее можно было бы ожидать чрез несколько лет, и плод мог быть весьма неудовлетворительным.

Между тем, нужда в помещении для епископа не терпела отлагательств: безмездное помещение ему предоставлено было г-м Стасенковым только на полугодичное время, а епископ не только не получил квартирных денег, но в сем 1858 году не получил и той тысячи рублей, вдобавок к своему жалованию, которую получали его предшественники: наем квартиры, кроме совершенной неудобности, был вполне невозможен. Такое положение само собою указывало на один способ: способ усилить пожертвование купечества другими даяниями.

Для достижения сей цели, сообразно предшествовавшим примерам в Кавказской епархии и примерам в других епархиях, епископ обратился к причтам с предложением сделать посильное пожертвование из кошельковой суммы на устройство приюта для епископа. Предложение это принято духовенством с необыкновенным сочувствием. К 1 января 1859 года поступило до восьми тысяч рублей серебром. Этого количества денег оказалось достаточно для основательной и прочной постройки.

3. Место в Воробьевской части города, находившееся в процессе с чиновником Крупинским, к 1858 году едва не отошло, при средствах неправды и насилия, в значительной степени к упомянутому чиновнику, захватившему своевольно всю средину дачи и таким образом отнявшим все достоинство дачи, которой одни окраины оставались за архиерейским домом.

При приезде епископа оказалось, по особенно счастливому стечению обстоятельств, возможным остановить своевольное отмежевание г-ну Крупинскому земли, принадлежащей дому, и препроводить все дело в Святейший Синод, на основании 306 ст. IX т. Св. закон., изд. 1842 г., коею постановляется, что никакое решение, по которому отсуждается что-либо из действительного владения монастырей и архиерейских домов, не может быть приводимо в исполнение без пересмотра дела в Сенате и без утверждения императорского величества.

Несмотря на процесс и протест, г. Крупинский владеет захваченным участком, но остановился в дальнейшем хищничестве. Между тем, кавказский наместник уже дал по сему делу в течение прошлого лета предписание Ставропольскому гражданскому губернатору в пользу архиерейского дома.

4. Относительно наделения дома угодиями приняты были немедленно надлежащие меры: в особенности сношения по сему предмету с наместником Кавказским князем Барятинским оказались весьма успешными. Статс-секретарь Крузенштерн уведомил епископа формальным отношением от 25 сентября 1858 года за № 3702, что князь взошел с докладом государю императору чрез Кавказский комитет о ежегодной выдаче архиерейскому дому суммы в 3800 рублей серебром вместо угодий, которых край предоставить не может.

5. Штатные служители дома, по затруднительному положению их и в отношении к дому и в отношении к самим себе, не могли оставаться долее в этом положении. Посему епископ вступил в сношение со Ставропольскою Палатою государственных имуществ о том, нельзя ли заменить служителей деньгами, притом, предложив это как временную меру, указываемую насилием обстоятельств дома, по коим он не может в настоящее время своим штатным служителям дать никакого приюта, даже никаких средств к содержанию.

По совещанию Палаты с крестьянскими обществами, на которое епископ изъявил свое согласие, сделано представление в виде временной меры князю наместнику о выдаче от Палаты архиерейскому дому вместо штатных служителей суммы в 1760 рублей серебром, считая по 40 рублей за человека в год. Мера эта удостоена высочайшего утверждения.

Семинария. Кавказская Духовная семинария не имеет своего собственного дома, но помещается на квартире в частных, выстроенных со спекулятивною целию домах, на большой улице. По этой причине невозможно в ней иметь ни той чистоты, ни тех удобств, каковые имеются в зданиях, выстроенных или приспособленных именно для семинарии. Успехи воспитанников и нравственность их много зависят от занимаемого ими помещения: уже то, что семинария находится на лучшей улице города, при бульваре, вблизи общественных увеселений, много действует на воспитанников.

Ставрополь — город военный, город веселый. Другой квартиры, которая поместительностию удовлетворяла бы потребности семинарии и вместе не представляла вышеуказанных невыгод, не имеется. Место, отведенное для семинарии близ Варваринской церкви, хорошо, уже имеет при себе значительного объема сад, оно находится близ временного епископского приюта и очень уединенно. Относительно к удобствам и средствам успехи воспитанников и нравственность их удовлетворительны. Настоящие ректор и инспектор несравненно тщательнее исполняют свои обязанности, нежели прежнее семинарское начальство: с таким тщательным исполнением, естественно, сопряжены и большие требования к воспитанникам, что неминуемо должно принести свой плод.

По случаю предположенного построения семинарии в Ставрополе в прошлом 1858 году посланы были в Духовно-учебное управление справочные цены на строительные материалы. Необходимо заметить, что цены на материалы к 1859 году необыкновенно возвысились и посланная ведомость справочных цен в настоящее время уже вполне неправильна.

Приводим здесь данное епископом предложение от 18 февраля за № 21, в коем изложен его критический взгляд на проект здания для помещения Кавказской семинарии163. Предложение это свидетельствует о степени внимания епископа к делу об удобствах помещений семинарии.

«Находя суждение Кавказского семинарского правления по журналу его от 17 февраля сего 1858 года весьма основательным, весьма зрело обдуманным, нахожу необходимо нужным представить на благоусмотрение высшего начальства кроме записанного в журнале и нижеследующее: материал, из которого возводятся все каменные здания в Ставрополе, состоит из камня весьма ноздреватого, весьма удобно проникаемого воздухом, сыростию и холодом. Каменные здания в Ставрополе подвергаются особенно сильному влиянию сырой погоды, преимущественно же влиянию ветра и мороза. По сей причине при проектировании здания для семинарии в Ставрополе нужно иметь в виду совсем другие соображения, нежели какие имеются при проектировании зданий для постройки из кирпича.

Сверх того, Ставрополь стоит весьма высоко (т. е. находится на высоте до 250 сажень над уровнем моря), почему он подвержен действию ветров и морозов гораздо более, нежели вся его окрестность. Часто бывает, что в Ставрополе стоят морозы и лежит снег, а в степях вокруг его, даже к северу от него, весна во всем развитии, и производится пашня. Место, отведенное для постройки семинарии, живописное, весьма здоровое, но оно на возвышенном открытом холме, а потому наиболее подвержено действию морозов и ветров.

Зима 1857−1858 годов, сопровождаемая сильными морозами и ветрами, служила опытным доказательством, сколь необходимо принимать меры предосторожности, имея в виду свойство строительного материала, чтоб охранить здания от влияния атмосферы: большая часть каменных домов были пронизаны холодом, все усилия оттопить их оказались тщетными, следствием чего было значительное развитие простудных болезней в народонаселении.

На этих основаниях я нахожу, что жилые комнаты проектированного семинарского здания, особливо спальни для учащихся, должны чрезвычайно страдать от мороза и ветра. Основываясь на опытах, можно с достоверностию сказать, что при морозе в десять градусов и более — а с ветром и при гораздо меньшем морозе — в этих комнатах самым усиленным топлением невозможно будет достигнуть более пяти градусов тепла.

Комнаты второго этажа №№ 5, 11, 8 и 9, равно и комнаты 1-го этажа № № 5, 6 (угловая), 12 и 13 — должны очень страдать от ветров и мороза. Вообще, все комнаты здания, относительно вышеописанных местных условий, мелки и потребуют сильного отопления. Кроме того, что лица, которые должны будут проводить большую часть времени в холодных комнатах, неминуемо подвергнутся болезням, самое отопление здания при чрезвычайной дороговизне дров (ныне зимою они доходили до 18 рублей серебром за сажень) будет до крайности обременительно для семинарии.

Меры к избежанию вышеизложенных неудобств суть следующие: 1) Вообще, план здания должно увеличить в ширину, уменьшить в длину, чрез что комнаты сделаются глубже (они должны иметь до шести сажень глубины), следовательно, менее подверженными влиянию ветра и мороза. 2) В одной оконечности здания устроить церковь, а в другой — лестницу, таким образом, все жилые покои, в которых предназначено проводить жизнь учащимся с их ректором и инспектором, будут обращены только одною стороною к воздуху, а с трех прочих сторон будут вполне ограждены. При таком плане сохранится: 1) драгоценное здравие жителей здания; 2) значительная денежная сумма по отоплению здания.

Сие мнение мое предлагаю правлению приобщить к делу, и, оставив с него копию в правлении, подлинник представить воззрению высшего начальства.

18 февраля 1858 года".

Ставропольское духовное училище. Ставропольское духовное училище помещается в собственном каменном доме, находящемся близ самого епископского дома, пожертвованном при преосвященном Иеремии купцом Гниловским. Здание училища по наружности обещает гораздо больше, нежели каково оно в сущности, по общему характеру строений ставропольских. Оно не имеет удобств, необходимых и полезных для училища. Впрочем, есть возможность его перестроить и сделать более удобным.

Посещение епархии. В 1858 году епископ посетил ту часть епархии, которую занимает Ставропольская губерния, южная и восточная часть которой разбросаны, подобно островам по морю, по области линейных казаков. Островами можно по всей справедливости назвать города: Кизляр, Моздок, Пятигорск, самый Ставрополь, они со всех сторон окружены землями, принадлежащими линейным казакам. Такое положение городов губернии, теснящихся на небольшом уголке земли посреди другого ведомства, соединено с большими неудобствами и в гражданском отношении. Епископ, посещая епархиальные города, по необходимости должен был проезжать по казачьим станицам, в которых, вследствие вновь сделанного распоряжения, входил в храмы Божии и беседовал со станичным народонаселением.

Ставрополь. Губернский город Ставрополь, как впервые виденный епископом в 1858 году, имеет право на то, чтоб описание его в церковном отношении заняло первое место в описании посещенного епископом отдела епархии. Город недавно был казачьею станицею. Недавно в ущелиях его обитали горцы. Эти сыны дикой свободы, заметив, что водворение русских здесь прочно, а жительство для горцев в их характере и направлении неудобно и даже невозможно, удалились в горы, аул заменен станицею. Когда же климат Георгиевска оказался крайне вредным для здоровья, а местность, ныне занимаемая Ставрополем, одною из лучших на Кавказе, весьма высокою (Ставрополь возвышается на 300 саж. над уровнем моря), обилующею превосходными ключевыми водами, тогда перенесен был сюда губернский город. Казачья станица с деревянною своею церковию передвинулась за Кубань.

Холм, которым увенчивается Ставропольская возвышенность, ныне занят холодным кафедральным собором во имя Казанской Божией Матери, архитектуры Тона. Издали виден храм стоящим, как бы на облаке, над всем городом. Живописен и вид на город с площадки, на которой поставлен храм. К сожалению, архиерейское служение может быть совершаемо в этом прекрасном и поместительном храме только в течение шести летних месяцев. Он холодный, и если б был теплым, то отапливать его было бы весьма трудно, потому что зимою свирепствуют здесь сильнейшие ветры, а храм выстроен из местного, весьма ноздреватого камня, не способного выдерживать ни холода, ни ветра. Зимою торжественное богослужение отправляется в теплой церкви, почти домовой, выстроенной над лавками гостиного двора и потому именуемою Рядскою, во имя Спасителя.

На большой улице, ведущей от Петербургской заставы к Тифлисской, в виду кафедрального собора находится Троицкий собор, также холодный, в котором, однако, производится богослужение и зимою, так как он имеет деревянный пол, не так высок, как Казанский, и стоит на местности несравненно низшей, менее подверженной непогодам. Троицкий собор — архитектуры неопределенной, которая сделалась еще неопределеннее от пристроек. Кафедральный и Троицкий соборы имеют каждый свой приход; кроме них, имеют приходы церковь великомученицы Варвары на юго-восточной оконечности города и церковь великомученика Георгия на юго-западной оконечности.

Крестовых архиерейских церквей имеется две, обе теплые: Крестовоздвиженская при временном приюте, где пребывает епископ, и во имя св. Андрея Первозванного на Воробьевских высотах, где предположено выстроить архиерейский дом. При этой церкви св. Андрея, стоящей на живописнейшем месте, поместились несколько иноков, состоящих в штате дома, прибывших из пустынных российских монастырей. Один из сих иноков, весьма опытный в монашеской жизни, сделан духовником женской Иоанно-Мариинской общины, к величайшему утешению и назиданию сестер. Домовых церквей имеется три: в гимназии, в женском приюте и в тюремном замке.

Церкви в селах. Церкви в селах Ставропольской губернии, вообще, очень достаточны, некоторые очень богаты. Такое положение церквей, естественно, произошло от особенного богатства крестьян, богатства, которое доставляется им необыкновенным обилием края, щедро вознаграждающим самый легкий труд. Многие селения имеют вид уездных городов, а народонаселения в несколько тысяч душ. Хотя хлеб родится изобильно и по удобству сбыта постоянно по хорошей цене, но главнейшие доходы жителей получаются от виноградников, потом от скотоводства, а уже частию от хлебопашества, садоводства и огородничества. Есть крестьяне, выделывающие до 10 000 ведер вина, каждое ведро продается от одного до двух рублей. Такой крестьянин имеет до 150 голов лошадей и соответственное количество прочего скота, питающегося почти ежегодно, и зимою, подножным кормом.

Примечательнейшие храмы находятся в следующих селениях: храм Преображения Господня в с. Новоселицах — каменный трехпридельный, к сожалению, принадлежит к неопределенной архитектуре, весьма недостаточен в художественном отношении, худо расположен, оттого тесен. То же должно сказать и о главном храме в с. Воронцовке, принадлежащем князю Воронцову: этот храм еще громаднее, нежели храм в Новоселицах. Храм Вознесения Господня в с. Прасковеи выстроен в характере, первоначально употребленном архитектором Тоном, в том характере, который долгое время слыл под именем византийского. Этот храм размерами не уступает холодному собору ставропольскому, расписан московскими художниками соответственно вкусу и обилию края.

Лучшим храмом во всем Кавказском крае по отношению к зодчеству должен быть признан храм Святителя Николая в обширном и богатом селе Петровском. Он — в характере первых храмов Тона, очень похож на храм Екатерины Великомученицы в Коломне и Введения в Семеновском полку в С. — Петербурге, но отделка его гораздо грубее. Размеры этого храма удались необыкновенно, и по взаимной гармонии частей своих он превосходнее ставропольского собора, который по нем есть лучшая церковь на Кавказе в архитектурном отношении. Утварь и ризница повсюду достаточная, при многих церквах — богатая.

Вновь освящен храм во имя Трех Святителей 12 сентября в селении Отказном. Освящение совершал епископ при значительном стечении народа. Храм выстроен в вышепомянутом характере Тона на иждивение поселян казенного ведомства села Отказного.

Г. Георгиевск. В заштатном городе Георгиевске, некогда губернском — собор деревянный, обширный и прочный во имя Святителя Николая. Усердие граждан усиливалось выстроить каменный собор, но город быстро пустеет и беднеет. Благочестивое намерение граждан едва ли осуществится.

Против города Георгиевска в трех верстах от него, на левом берегу быстрой реки Подкумка, находится Чурековский аул, населенный теми горцами, которые, признавая над собою власть русского царя, изъявляли желание принять христианство. Аул состоял из горцев-христиан. В настоящее время эти горцы все без исключения магометане.

Печальное происшествие совершилось весьма недавно, во время управления краем князем Воронцовым. Рассказывают достоверные лица (хотя и рассказывают об этом конфиденциально), что горцы Чурековского аула в присутствии многих просили князя дозволить им возвращение к магометанству от христианства. Князь отвечал им, что он предоставляет это вполне их воле, лишь бы они с верностию служили государю. Следствием этого ответа было водворение магометанства в ауле, в котором немедленно выстроена и мечеть.

Неверен даже и политический взгляд, выразившийся в вышеприведенном ответе государственного лица. Распространение магометанства между горцами совершено турецкими миссионерами, наиболее в конце прошлого столетия, не столько в видах религиозных, сколько в видах политических. Горцы имеют самое недостаточное понятие о магометанской религии.

Их муллы совершенно не знакомы с языком арабским, а так как алкоран не переведен с арабского на татарский, общеупотребительный у горцев, то алкоран совершенно неизвестен не только народу, неизвестен и самим муллам, но мысль, что турецкий султан есть их единственный законный государь, насаждена и укоренена в них глубоко. Очевидно, что сообщение этой мысли горцам наиболее интересовало турецких миссионеров, так как латинскую пропаганду наиболее интересует главенство папы. Последствия этой господствующей мысли, выражающейся фактически, ясны. В настоящее время здесь смотрят на магометанство проницательнее, и главное начальство Кавказа оказывает большее содействие к обращению магометан в христианство.

Существенная причина отпадения горцев Чурековского аула заключается в том, что горцы, особливо женский пол, не знают русского языка, а наше духовенство не знает языка горцев, между которыми язык татарский есть общеупотребительный. Общение между духовенством и горцами-христианами должно по необходимости производиться при посредстве переводчиков, а это всегда затруднительно, при совершении же таинства исповеди вполне неудобно. При скудных познаниях о христианстве, каковые по необходимости должны были иметь христиане-горцы, хладность их к христианству и отпадение от него делаются понятными.

Печальное событие — упомянутое уклонение христиан в магометанство — есть событие, не только пересказываемое очевидцами, но и доказываемое письменными актами: в церковном архиве станицы Горячеводской уцелели некоторые записки, из которых видно, что из гор присылаемы были выходцы для крещения, согласно их желанию, и поименованы священники, которым поручалось совершать над ними Св. Крещение. Аул принадлежал к Успенской церкви, находившейся в Георгиевской станице, близ города Георгиевска, впоследствии перенесенной в другое место. Исповедные росписи за 1799, 1800, 1801 и 1821 годы, принадлежавшие сей церкви, сохранились: в них обозначены имена магометан горцев, принявших христианство и причисленных к Линейно-казачьему Волгскому полку.

Г. Пятигорск. Сколько упадает г. Георгиевск, постепенно из губернского сделавшийся уездным и, наконец, заштатным, столько возрастает и начинает процветать уездный город Пятигорск, по особенно обращенному на него вниманию правительства и значительному ежегодному стечению публики к целительным водам, находящимся в самом Пятигорске и его окрестностях. Местность Пятигорска живописна.

По долине под городом бежит быстрый Подкумок, город раскинут при подошве и по отлогам горы Машук, из которой в разных местах текут разной температуры горячие серные воды и которая имеет 240 сажен перпендикулярной высоты над Подкумком. Целительные источники бьют на высоте от 30 до 50 саженей. Гора имеет необыкновенно красивую форму, растительность на ней превосходная, местами стоят голые каменистые скалы и, доставляя картине разнообразность и разнохарактерность, возвышают ее достоинство. Рукою человека, когда он прикасается таким изящным произведениям природы, должно руководить особенное благоразумие и особенное благоговение.

Пятигорск представляет собою образчик современной цивилизации. При источниках и частию над самими источниками воздвигнуты обширные галереи, большею частию каменные, тяжестию своею подействовавшие на источники. Самый Нарзан — этот колоссальный, целительнейший ключ в Кисловодске, в 40 верстах от Пятигорска, едва не был подавлен галереею. Несмотря на гнетущую его тяжесть, он снова возник, но целебная его сила значительно ослабела. Один из нежных ессентукских ключей совершенно уничтожился под бременем галерей (в 18 верстах от Пятигорска, в станице Ессентуки, где находятся щелочные воды).

При водах как в Пятигорске, так в Ессентуках и Кисловодске разведены огромные парки, в которых по вечерам играет военная музыка. На весьма удобном месте выстроена каменная латинская церковь и обнесена каменною оградою. Православная церковь Божией Матери Всех Скорбящих, деревянная, тесная, низкая, находится в нижней части города близ бульвара. Государь император Николай Павлович, посетив в 1837 году Пятигорск, изволил заметить, что церковь Всех Скорбящих крайне тесна и не соответствует потребности города во всех отношениях, будучи в нем самое вместе с тем скромное здание.

Для составления строительного капитала государь повелел объявить приглашение к пожертвованиям по всей России. Этим способом собрано суммы по сие время более пятидесяти тысяч рублей серебром. Церковь заложена в 1847 году, к 1858 году она выведена до куполов. Явившиеся по всему зданию сильнейшие трещины заставили остановиться продолжением работы, и, по освидетельствованию повреждений техниками, найдено необходимым разобрать церковь до самого основания, так как самый фундамент оказался вполне недостаточным.

Построением церкви занимается комитет из гражданских сановников и чиновников, два священника Скорбященской церкви участвуют в комитете и доставляют сведения о ходе дела епархиальному начальству, которое до того не обращало ни малейшего внимания на построение храма, так как комитет непосредственно во всем относится к наместнику. Какими бы ни были причины неуспешных действий комитета, но недостаток г. Пятигорска по отношению к церкви остался к 1858 году в том же положении, в каком он усмотрен государем императором Николаем Павловичем в 1838 (sic.) году.

Епископ, посетив церковь Матери Божией Всех Скорбящих, по совещанию с городским духовенством и гражданами нашел возможным распространить церковь и наднести над нею деревянный купол, чтобы отвратить ту невыносимую духоту, которая делалась в церкви, особенно в летнюю жару. Составлен проект, одобренный Ставропольскою строительною комиссиею, жители Пятигорска приглашены к принесению пожертвований.

Воодушевленные благочестивою ревностию граждане в самом скором времени собрали достаточную сумму денег и добыли из гор превосходного достоинства лесной материал. С отъездом летних посетителей деятельно начались работы из материала, благовременно приготовленного, и к несказанной радости жителей двухпридельный обширный храм, увенчанный куполом, совершенно приведен к окончанию и освящен в конце поста святого апостола Филиппа. Праздник Рождества Христова пятигорцы уже встречали в новом храме, помещающим тройное число народа против прежней церкви.

Кроме деревянного собора имеются в Пятигорске домовая, весьма тесная церковь в военном госпитале и отдельная каменная церковь на кладбище. К крайнему сожалению, эта небольшая церковь, недавно выстроенная из прекрасного местного материала, дала сильнейшие трещины, должно сказать правду — здешние зодчие очень недостаточны.

В окрестностях Пятигорска по станицам Линейного казачьего войска Ессентукской, Железноводской и Кисловодской имеются раскольники. В станице Ессентукской находится единоверческая церковь, впрочем, с малым числом прихожан.

Моздок. Путь от Пятигорска к Моздоку и от Моздока к Кизляру лежит по станицам Линейного войска. Заметкам о последних дадим место после двух названных городов, принадлежащих епархиальному ведомству.

Моздок (ныне заштатный город) был прежде местопребыванием епископа Моздокского и Маджарского. За городом на равнине, орошаемой Тереком, где находился архиерейский дом, ныне находится одна деревянная церковь, при ней городское кладбище. Город населен наиболее армянами григорианского исповедания, занимающимися торговлею и живущими достаточно, русских гораздо меньше, живут они гораздо скуднее. Соборный храм армянский — каменный, гораздо обширнее и великолепнее православного, который деревянный.

За городом на противоположном кладбищенской церкви конце находится деревянная церковь Успения Божией Матери. В ней за правым клиросом в киоте присутствует древняя чудотворная икона Иверской Божией Матери. Исторические сведения о сей иконе имеются следующие:

В двенадцатом столетии знаменитая грузинская царица Тамарь, по кончине первого супруга своего русского князя Георгия Андреевича — сына Андрея Боголюбского, вступила в брак с князем осетин. Вместе с рукою своею она доставила князю и его народу христианство. Благочестивая царица не щадила ни трудов, ни издержек для водворения и утверждения святой веры между осетинами. В стране их многочисленные развалины свидетельствуют о многочисленности прежде бывших в ней христианских храмов. Созидание этих храмов приписывается преданием Тамаре.

Предание утверждает, что одни из развалин в Карталинском ущелии составляют остаток храма, в котором помещалась и хранилась икона Иверской Божией Матери — драгоценнейший дар боголюбивой Тамары осетинскому народу. Два раза храм был разрушен до основания пожаром, и оба раза икону Божией Матери находили целою. Шестьсот лет икона пребывала в Карталинском ущелии.

В конце прошлого столетия магометанство при посредстве турецких миссионеров вторглось с величайшим фанатизмом, более политическим, нежели религиозным, в Кавказские горы. Оно уничтожило между народами горскими то слабое христианство, которое еще держалось между ними, держалось более номинально, нежели на самом деле. Осетины склонились к исламизму, подобно прочим горцам. Но они, так как и все горцы, не сделались настоящими магометанами. Алкоран им неизвестен по незнанию горцами арабского языка, на котором написан алкоран. Перевода на татарский горцы не имеют. Неизвестен он самим муллам горцев, они считают его недоступною, высшей мудрости книгою.

Магометанство горцев ограничивается соблюдением некоторых наружных магометанских обрядов. Они склонились к некоторым верованиям, внушенным им миссионерами, большая часть понятий прежней неопределенной религии, в которой доселе видны признаки христианства, осталась при них. Главнейшею заботою миссионеров было внушать горцам, что их единственный законный государь есть турецкий султан.

В смутное время в религиозном отношении, т. е. во время проповедимагометанства между горцами в конце прошедшего столетия, икона Божией Матери сохранила верными христианству многие семейства не только осетин, но и черкесов, сохранила верными посредством дивных знамений.

Наше правительство в 1763 году пригласило горцев-христиан и горцев, желающих принять христианство, переступить через Терек и селиться близ Моздока. Вследствие повторенного приглашения в 1793 году партия горцев накануне преполовения Пятидесятницы прибыла к Моздоку, имея с собою икону Богоматери. Икона ознаменовала чудесами и путь свой и прибытие в православный город.

Преосвященный Гаий, епископ Моздокский и Маджарский, узнав о прибытии знаменитой на Кавказе иконы, вышел к ней для поклонения с духовенством с крестами и хоругвями. Архипастырь внес ее в собор, предполагая здесь предоставить почетное место иконе. Но Богоматерь особым чудом известила епископа, что Она желает пребывать вне города, на том самом месте, на котором Она остановилась и провела ночь на смиренной черкесской арбе — так называется двухколесная телега горцев. Преосвященный Гаий поспешил соорудить часовню на указанном месте, впоследствии прихожане построили деревянную церковь во имя Успения Божией Матери. Икона имеет 1 арш. и 12 вершков вышины, 1 арш. и 7 вершков ширины. Икона, как видно, была написана по золотому фону. Иные утверждают, что она покрылась копотию во время вышеупомянутых пожаров в ущелии Карталинском. Черты лика Божией Матери на иконе — строгие, характер письма — грузинский. Иконописец царицы Тамары, как говорит предание, приуготовлялся к написанию иконы сорокадневным постом и сорокадневными молитвами.

В настоящее время при Успенской церкви имеется прихожан 2 243 лица мужеского и 2 155 лиц женского пола, из них осетин и черкесов 1 238 лиц мужеского и 1 153 женского пола. Осетины признают икону своею собственностию, питают к ней пламенную привязанность, с которою должно обращаться весьма осторожно и благоразумно, по пылкости, решительности и невежеству азиатцев. Икона славна в горах. На поклонение ей стекается множество горцев-магометан. Армяне григорианского исповедания чествуют икону наравне с православными.

Икона совершает множество исцелений, под нею на шнуре висят многочисленные серебряные изображения членов человеческого тела, привешенные получившими исцеления. Многие магометане, поражаемые чудесами, совершающимися при иконе, принимают христианство, весьма многие магометане, по той же причине питая доверенность к иконе, питают доверенность и к христианству. Икона — апостол.

Точно! Чудотворная икона Божией Матери совершает в здешнем крае служение апостола, споспешествуя и свидетельствуя христианству знамениями. Нужно, чтоб и человеки оказывали усилия, им свойственные, к святому делу просвещения горцев Светом Христовым. Здесь епископом найдено странное распоряжение, а христиане-горцы найдены по причине такого распоряжения в самом тревожном состоянии. Многие из христиан осетин и черкесов весьма мало понимают русский язык, многие не знают его, женский пол совершенно незнаком с русским языком.

Наоборот, все священники при Успенской церкви были русские, совершенно незнакомые с осетинским и черкесским языками, даже вовсе незнакомые с татарским, общеупотребительным между горцами. По этой причине сношения между пастырями и паствою были крайне затруднительны, во многих случаях совершенно невозможны, особливо женский пол лишен был всякого назидания, всякой духовной пищи. Потребность в этой пище заставляла христиан-горцев приглашать к себе в домы мулл, которые своими наставлениями крайне повредили христианству между женским полом и непременно отвлекли бы от христианства всех моздокских горцев, если б не удерживала их в христианстве икона Божией Матери.

Азиатцы, по необыкновенно пылкому характеру, придя в разгорячение, теряют совершенно здравый смысл и руководствуются единственно темпераментом своим. Их тревожное положение сделалось известным князю наместнику, и он убедительно просил преосвященного Иоанникия удалить из Успенской церкви того протоиерея из русских, которым горцы были особенно недовольны. Русский протоиерей заменен другим русским протоиереем.

По прибытии епископа Игнатия в Моздок депутация горцев представилась ему для объяснения своего затруднительного положения по невозможности им понимать язык русской речи, на котором говорят их священники, и обратно, не могут быть понимаемы священниками, совершенно не знакомыми с их языком. Горцы жаловались, что они совершенно лишены таинства исповеди, что они совершенно лишены возможности получить желаемые ими понятия о христианстве по невозможности объясняться со своими священниками. Они жаловались особенно на неблагоприятное влияние протоиерея Крастилевского, коего прежний протоиерей родственник. Медленность следствия, производимого о злоупотреблениях прежнего протоиерея, приписываемая влиянию Крастилевского, сильно волновала горцев.

Вследствие фальшивого положения, невыносимого для нетерпеливых и своенравных горцев, они уже замышляли похитить икону и удалиться с нею в горы. Этот умысел сделался известным военному начальству и был бы исполнен пламенными горцами, если б они не были удовлетворены.164

Удовлетворения ожидали они от нового епископа. Епископ предложил горцам священника Варфоломея Синанова из грузин, кончившего курс в Кавказской семинарии в первом разряде, знающего осетинский язык, помещенного по каким-то странным расчетам в селение, соседнее к калмыкским кочевьям в Астраханской губернии. Осетины приняли это предложение с восторгом, другой священник дан им также из грузин, знающий татарский и осетинский языки, протоиерей из русских оставлен до усмотрения. Чтоб утешить и черкесов, епископ предложил им избрать из среды себя благонравного и способного юношу для приготовления в духовных училищах к служению Церкви.

Предложение это было принято с величайшим удовольствием: они избрали молодого человека из дворянского рода, получившего некоторое образование в моздокском училище гражданского ведомства.

Епископ вошел в сношение с князем наместником о увольнении черкеса из казачьего сословия для поступления в духовное звание. На сие князь изъявил полное согласие и взошел с представлением к военному министру, который доложил о сем государю императору. Его величество благоволил весьма одобрить эту меру. Отчисление черкеса из казачьего ведомства в духовное приводится в исполнение, между тем он по билету, выданному наказным атаманом, живет в архиерейском доме и посещает семинарию.

В Моздоке с чрезвычайною ясностию выяснилась необходимость знания кавказским духовенством татарского языка, как общеупотребительного между горцами. Эта потребность очевидна повсюду в станицах Черноморского и Линейного войска, граничащих с аулами горцев, и в особенности в городах Моздоке и Кизляре. Армяне, составляющие большинство народонаселения в этих городах и торгующие с горскими народами, все знают татарский язык, они с детства изучают его в видах успеха в промышленности. Почему же не изучать его с детства духовенству для успехов христианства?

Моздокское духовное училище помещается в ветхом деревянном домике епархиального ведомства. По тишине, господствующей в скромном Моздоке, стоящем далеко в стороне от большой дороги из С. — Петербурга в Тифлис, а, следовательно, в стороне от современной цивилизации, занятие науками могло бы идти успешно. Несмотря на благонамеренность и способность смотрителя училища, к 1858 году оно оказалось недостаточным по всем отношениям. Такое слабое состояние его должно приписать двум причинам: скудости содержания и чрезвычайно неудобному помещению.

Ныне первая причина устранена, приняты заботы к устранению и второй. Моздокское училище, находясь в городе, который населен иноверцами, располагаемыми к христианству чудотворною иконою Божией Матери, может оказывать величайшую пользу. Умный смотритель понимает это, имея много теплоты сердечной, он готов и может быть полезным для Церкви.

Город Кизляр. Кизляр должен быть назван вполне азиатским или, точнее, армянским городом.

Жителями Кизляра, как православными, так и армянами григорианского исповедания, особенно уважается икона Живоносного Источника, признаваемая чудотворною по ее древности и по преданиям о совершившихся при ней чудесах, которые нигде не были записываемы. Икона сия находится в приходской Живоносно-Источнической церкви и помещается за правым клиросом.

Кизлярский Крестовоздвиженский монастырь должен бы был иметь важное значение в отношении к церковной администрации, так как он находится в городе, населенном иноверцами, на самом конце епархии, в 500 верстах от епископской кафедры. К сожалению, он не удовлетворяет этой цели.

Главною причиною сего должно признать то, что кавказское начальство доселе имело в виду удовлетворение одних военных потребностей и приносило им в жертву все прочее. Недавно начала развиваться здесь гражданственность и гражданский быт начал признаваться существенным для человека, жителя земли. Недавно начала проявляться мысль, что война и войско суть орудия, которыми водворяется и охраняется гражданственность.

При прежде бывшем взгляде на край весьма доходная рыбная ловля отнята у монастыря в военное ведомство. Частные лица, видя этот образ действий, также дозволили себе присваивать монастырские угодья. Нынешний настоятель монастыря игумен Герман — старец деятельный, трезвый, старинных правил — провел двадцатилетнее управление свое в непрестанных процессах. Естественно, что при таком положении монастырь не получил должного развития, должно считать счастьем, что он не уничтожился.

Собственно русское духовенство в Моздоке и Кизляре, особливо в Кизляре, по малочисленности и бедности русского народонаселения, находится в крайне бедном состоянии. Польза Церкви требует, чтоб оно было поддержано.

Армяне. Здесь представляется весьма нелишним изложить религиозное состояние армян, жительствующих в значительном числе в Кавказской епархии, а в городах Моздоке и Кизляре составляющих большинство народонаселения. Они не понимают евтихиевой ереси, следовательно, не понимают того существенного догматического различия, которым отделяется их Церковь от Церкви Восточной. Разъединение они приписывают разности в обрядах.

К обрядам они не имеют той особенной привязанности, которая заметна в русском народе. Обряд свой, когда объяснится его несовместность, армяне оставляют легко. Так, они имеют обычай разговляться в Великую Субботу, по окончании богослужения сего дня. Некоторое лицо из их духовенства представило им странность сего обычая, указав на основательность обычая православных, и армяне с любовию, без всяких споров согласились разговляться в день Св. Пасхи, после литургии. Вообще в них заметно непритворное, сердечное влечение сблизиться с православными, с русскими. Обстоятельство это имеет, по мнению моему, особенную важность. Оно важно не только в религиозном отношении, но и в государственном.

Если б Провидение благоволило, чтоб армяне соединились с Православною Церковию, для чего нужно единственно объяснение недоумений с обеих сторон, то государственная польза их в здешнем крае была бы неисчислима. Торговля их обнимает собою не только Кавказский, но и Закавказский край и самые горы. Зная татарский язык, общеупотребительный между горцами, они свободно странствуют в горах, посещают аулы и мирных и немирных горцев, завели с ними близкие сношения. Они могли бы быть под наружностию промышленников превосходными миссионерами и превосходными политическими агентами, имея к исполнению всех этих обязанностей отличные, врожденные способности.

Теперь нравственное положение армян — неопределенное. Оно и должно быть таким: у них есть душевное влечение к русским, но недоумения не устранены, единения нет, естественное и логичное последствие этих условий — неопределенность.

Станицы Кавказского линейного войска. Путь от самого Ставрополя, чрез Георгиевск, Моздок, до Кизляра лежит мимо станиц Казачьего линейного войска. Грустное впечатление производит эта область, к которой усиливаются привить протестантское положение, не свойственное Православной Церкви, вопреки желанию народонаселения. Церковный характер области есть характер раскола. Это вполне ясно и ощутительно для всякого, имеющего определенное понятие о Восточной Церкви. Видят и ощущают это сами казаки, из которых весьма многие изучают и изучили веру. Повсюду в станицах встречали епископа с величайшим радушием, в некоторых являлись к нему депутации с изъявлением своего искреннего желания иметь архиерея во главе своей Церкви. Даже был предложен вопрос: «Скоро ли мы будем принадлежать к Православной Церкви?»

Этот вопрос определяет то понятие, которое казаки имеют о религиозном положении своем. Повторяю: многие между казаками очень тщательно изучают веру, их понятия о вере никак не должно сравнивать с понятиями о ней лиц высшего образованного круга. Самое развитие между казаками раскола служит доказательством, что вера составляет для них предмет глубокого, строгого размышления и изучения, отнюдь не такой предмет, к которому они были бы равнодушны, на который они смотрели бы поверхностно и мимоходно.

При всех вышеупомянутых изъявлениях сочувствия епископ отвечал, что настоящее положение церквей Линейного войска есть следствие административных соображений, что в удовлетворение набожному чувству православных, предписано епископу посетить их храмы и доставить им все желаемое христианское назидание и утешение. Такой ответ если не успокаивал вполне, то налагал на уста молчание. Лицам более образованным он не мог быть и предложен. Здесь всем известно религиозное направление князя Воронцова: он не останавливался публично оказывать особенное внимание и расположение к магометанскому духовенству, давая ему во многих случаях предпочтение пред духовенством православным.

Как три иудейские отрока в пещи и плену вавилонском исповедали, что Бог по истине и по суду навел все это за грехи их (Дан. 3; 28), так и Кавказское епархиальное начальство должно рассуждать о своем положении относительно церквей Казачьего линейного войска. И в настоящее время имя Крастилевского духовенством войска произносится с ужасом, как бы имя Шамиля. Духовенство это громко рассказывает о бывших злоупотреблениях, а высшие лица, рассуждая о времени разрыва и вспоминая это время, поставляют ненарушимым условием при воссоединении, долженствующем рано или поздно последовать, кротость и сохранение благоприличия при обращении с ними.

Виды административные, в которых князь Воронцов передал церкви целой области в управление пресвитеру, отняв их у епископа в противоположность постановлению Св. Духа, доселе не объяснены. Но они должны же быть объяснены когда-либо, хотя для истории, как нарушение неприкосновенного, святого характера Православной Церкви. Такое объяснение неминуемо должно оказаться весьма затруднительным, а фраза, провозглашающая административное соображение, голословна, а потому неудовлетворительна.

Защитники меры должны представить в причину ее, как они и теперь выставляют, неправильность и несообразность в действиях, которые допустил себе епископ Кавказский. Но это не оправдывает меры, употребленной против таких действий. Церковное предание представляет, что во все служения, самые святые и высокие, начиная с апостольского, человек вносил злоупотребление и грех, усвоившиеся человечеству. При таких случаях Церковь никогда не останавливалась устранить лицо, злоупотреблявшее служением, но самое служение, как установленное Св. Духом, она постоянно сохраняла неприкосновенным.

Апостол, оказавшийся недостойным апостольского служения, заменен другим апостолом. Патриархи и другие архиереи, впавшие в ересь или обнаружившие деятельность, несообразную с служением, были лишаемы и престолов и санов, престолы и саны их передавались лицам более достойным. Но заменение для целой области епископа пресвитером с употреблением епископа как машины и орудия для освящения храмов, рукоположений и прочего, для чего невозможно обойтись без епископа, есть новость в Православной Церкви. Новость эта представляется ничего не значащею для непонимающих веру. Она имеет огромное значение и в глазах раскольников: ибо учение о епископе принадлежит к одному из важнейших предметов их размышлений и суждений.

Епископ Кавказский исполняет все потребности церковные для области линейных казаков, только не управляет этою своею паствою. Главный священник Кавказской армии находится при штабе армии, в Закавказье — в крае, совершенно отделенном существенным, естественным разграничением от страны, собственно именуемой Кавказом, почти не имеющей натуральных отношений с Закавказьем. Управление церквами из такой дали вполне неестественно и повергает эти церкви в самое бедственное положение во всех отношениях. Казачий атаман, его штаб, главные лица казачьего управления имеют своим пребыванием Ставрополь, окруженный отовсюду станицами и церквами Казачьего линейного войска.

Сношения о делах, происходящих пред глазами, должны делаться с Тифлисом, на расстоянии пятисот верст, за гигантским хребтом седоглавого Кавказа, с главным священником, имеющим дома свою специальную обязанность и никак не могущим удовлетворять возложенному на него управлению церквами Казачьего войска по самой отдаленности их и отчуждению от него. Положение, для которого так трудно найти смысл, не может быть продолжительным.

Монастыри. В Кавказской епархии имеются к I января 1858 года два мужских монастыря и один женский. Из них мужской — Екатерино-Лебяжинская пустынь и в сорока верстах от нее — Мариинская женская — учреждены на особых правах, высочайше утвержденных в положении о Черноморском казачьем войске. Обе находятся не в дальнем расстоянии от Азовского моря, и первая из них может стоять наряду с лучшими монастырями русскими по средствам к содержанию. Управляется она архимандритом, который вместе с тем и благочинный обеих этих пустынь.

Крестовоздвиженский Кизлярский заштатный монастырь находится на противоположной оконечности епархии, неподалеку от Каспийского моря. Монастырь имеет до 2000 рублей серебром ежегодного дохода, но очень потрясен в благосостоянии своем теми процессами о принадлежащих ему угодиях, в которые он был вовлечен.

Близ губернского города Ставрополя, в восьми верстах от него, имеется Иоанно-Мариинская женская община, о возведении которой в монастырь сделано представление в Св. Синод.

Монашество. Монашеская жизнь в обителях Кавказской епархии находится в младенчестве, и трудно, чтобы она в скором времени могла выйти из этого состояния. Для иноческих духовных успехов необходимо мирное состояние обителей. Но обе мужские обители этого мирного состояния не имеют и не предвидится, чтобы могли получить его, доколе светская власть не придет в то отношение к духовной, в каком она находится повсюду в России. А это может совершиться только тогда, когда война престанет быть исключительно началом, целию, извинением — правильным или неправильным — всех соображений и мер. Настоятели здесь нуждаются в познаниях и способностях по преимуществу канцелярских, канцелярские занятия их особенно значительны.

В Екатерино-Лебяжинской пустыни существует под председательством настоятеля комитет, в котором участвуют некоторые светские лица для управления хозяйством монастыря. В этом комитете долгое время господствовало большое разъединение между духовными и светскими членами его, бывшее причиною весьма затруднительной переписки. Ныне при весьма хороших отношениях епископа с главным черноморским начальством это разъединение уничтожено.

Но невозможно сделать никаких существенных изменений в церковном характере, по правилам церковным: ни то, ни другое не ведается и не понимается. Одна приветливость способна действовать с некоторым успехом против власти, находящей в военных соображениях средство быть неограниченною. Одна она может смягчать зло, производимое невниманием к постановлениям Церкви. С терпением и покорностию Промыслу Божию надо ожидать того времени, когда в Черноморском мужском монастыре окажется возможным ввести такой устав, который начертан вообще для всех православных монастырей преданием Св. Церкви, при котором только возможно нравственное и духовное благоустройство в иноческих обителях.

Церкви. В Кавказской епархии состоит всех вообще церквей сто шестьдесят восемь. Народонаселение Кавказа непрестанно и быстро увеличивается новыми выходцами из России, которые прежде всего заботятся, как свидетельствуют многие опыты, об устроении молитвенного дома для удовлетворения духовных нужд. Получив прочную оседлость, они стараются и о построении церквей.

Надзор над церквами производится благочинными не менее четырех раз в год. Церковное письмоводство, коим по малограмотности церковных старост по большей части занимаются священнослужители, находится в удовлетворительном состоянии.

Духовенство. Духовенство Кавказа первоначально собралось в этот отдаленный край из разных мест России. Выходцы эти не отличались особым благонравием, принадлежа по преимуществу к разряду людей, не надеявшихся на получение хороших мест на родине и устремившихся к пустынному тогда Кавказу с надеждою найти там и приют и довольство. Расчет этот оказался безошибочным. Дети пришельцев, получив образование в учрежденной на Кавказе семинарии, составляют новое поколение уже с своим характером, весьма утешительным, они проходят важное служение свое иначе, нежели как проходили их отцы — проходят весьма удовлетворительно.

На Кавказе — просторно. Кажется, и характеры образуются соответственно простору и довольству: в характере духовенства кавказского заметны особенное радушие, странноприимство, откровенность. Последняя черта особенно поразительна для лица, нового в крае. Между священниками много отличного достоинства людей.

Духовенство, вообще, в отправлении богослужения и назидании пасомых неленостно. Погрешности и упущения, без чего не обходится ни одно человеческое общество, исправляются мерами, в полном обилии доставляемыми нравственным преданием Церкви.

Опыт доказывает, что со времени вступления в поприще деятельности церковной нового поколения, вообще, все духовенство постепенно изменяется, возвышается, облагораживается. Если же еще и проявляются невежество и грубые пороки, то они проявляются преимущественно в духовенстве Черноморского войска, которое составилось из казаков, научившихся читать и писать, но и там в настоящее время нравственное состояние духовенства улучшается вследствие постепенного замещения открывающихся священнических вакансий окончившими курс воспитанниками семинарии.

Духовенство Кавказа, получая жалование от казны и пользуясь подаянием от прихожан, по большей части не терпит нужды, кроме Черномории, где оно, не получая жалования, хотя и довольствуется приношениями от прихожан, но приношениями весьма необильными. Некоторые из духовенства в поддержание себя и к воспитанию детей своих в учебных заведениях, занимаясь скотоводством в небольших размерах, сильно стесняются тем, что в станичных юртах [казачьи станицы со всеми землями — ред.] не отведено им ни покосных, ни пашенных мест и при сенокошении всегда достаются на долю духовенства самые невыгодные места.

Недостатка в духовенстве в настоящее время Кавказская епархия не имеет.

Отношение православного духовенства к иноверному и к жителям иноверным, живущим в городе Ставрополе и преимущественно в Кизляре и Моздоке, благоприятны. Это видно из того, что армяне с полною охотою посещают православные храмы, а в городе Кизляре, по ревности к дому Божию, уничтоженному за несколько лет пред сим пожаром, просят облечь их в звание церковных строителей, в чем, конечно, нельзя не видеть влияния на них духовенства.

Богоугодные учреждения. Больниц и богаделен при церквах Кавказской епархии нет, кроме города Екатеринодара, где при Скорбященской церкви богадельня на шестьдесят человек и больница на двадцать пять, под непосредственным надзором войскового начальства.

Раскол. Раскол в Кавказской епархии хотя и незначителен численностию, но весьма упорен в заблуждениях. Существенною, главною, почти единственною причиною сего — сопредельные станицы Кавказского линейного казачьего войска. Можно сказать безошибочно, что эти станицы, все без исключения, более или менее заражены расколом. Оттуда исходят ересеучители для совращения в раскол жителей Ставропольской губернии. Совратившиеся в раскол жители сел находят в станицах подкрепление в своих заблуждениях, оттуда получают наставников, которые позволяют себе совершать таинства и утверждать, что только там, в станицах, сохраняется истинная Христова Церковь.

При таком пагубном влиянии станичного раскола православное духовенство встречает непреодолимую преграду в успехе обращения своих раскольников в недра Православной Церкви. Кроме сего, к прискорбию, на Кавказе открылось новое гнездо для раскола во вновь населяемом городе Ейске, куда во множестве стекаются раскольники, пользуясь льготами, высочайше дарованными этому городу, и избегая преследования на прежних местах жительства. Есть уже печальные примеры, что чада Христовой Церкви отторгаются от стада Христова.

Для пресечения сего зла епархиальное начальство отнеслось к г. наместнику Кавказскому с просьбою воспретить принятие в Ейске лиц, которые не представят от прежних своих приходских священников свидетельств о своем православии, и даже вовсе воспретить причисление в г. Ейск раскольников. Протоиерею г. Ейска, лицу весьма деятельному, предписано тщательное наблюдение за раскольниками, предупреждение совращений и увещание заблуждающихся и совращенных.

Увеличение паствы и ее духовное развитие. Кавказ, богатый землями, постоянно принимает к себе новых поселенцев, из которых образуются самостоятельные приходы. Так на землях, принадлежащих калмыкам, кочующим в смежности со Ставропольскою губерниею, поселено по распоряжению правительства несколько станиц, в которых устрояются молитвенные дома, и даже в некоторые определены для исправления христианских треб священники. Кроме того, кавказская иерархия приобрела к Церкви Православной новых чад из иноверных христианских исповеданий и из нехристиан.

К утешению, чувство благочестия в истинных чадах Христовых весьма развито. Каждое поселение епархии заботится о создании храмов для общественных молитв и, не прибегая к пособиям правительства, от избытков своих приносит дары к алтарю, не только достаточные на создание храмов, но и на обеспечение их содержания и ремонта.

Усердие православных к посещению храмов Божиих и исполнению долга христианского, по благодати Божией, не оскудевает. Редки те случаи, чтоб православный христианин по нерадению или по слабости сознания в необходимости очищения совести исповедию принуждаем был к тому усиленными мерами.

В необразованном классе, чуждом грамотности, нельзя найти отчетливого знания молитв и полного разумения заповедей, особливо же истин веры. Но при всем том твердое убеждение в святости исповедуемой веры глубоко лежит и запечатлено в сердцах православно верующего народа. При благодетельной же попечительности правительства, усиливающего обучение крестьянских детей в школах, и в семейства простого народа входят любовь и обычай к назидательному чтению, доставляющему яснейшее понимание начальных истин веры и заповедей, вместе способствующему к изучению нужнейших молитв.

Замечательнейших пожертвований на храмы Божии было четыре: I) в 4000 рублей в с. Безопасном крестьянина Лунева; 2) в с. Прасковеи крестьянки Терновской — 2000 рублей; 3) в г. Ейске складчиной пяти человек купцов устроен иконостас в 2000 рублей; 4) в г. Екатеринодаре казаком Сесюрею возобновлена церковь на 1287 рублей.

Катехизические поучения введены в шестидесяти шести церквах. Все образовавшиеся в семинариях и кончившие курс обязываются произносить проповеди своего сочинения по назначению епархиального начальства. Для рассмотрения катехизических поучений учрежден в городе Ставрополе особый комитет из лиц, получивших высшее духовное образование, в который и отсылаются они чрез Консисторию. Но общей систематической программы к последовательному произношению катехизических поучений не составлено. Впрочем, о составлении таковой предложено чрез Консисторию комитету. Произносятся эти поучения в праздничные и воскресные дни по окончании литургии.

В Кавказской епархии положено учредить женское училище при Черноморской женской пустыни. Но училище это по новости самой обители не получило еще правильной организации. Составление проекта для сего училища предоставлено предварительно Черноморскому войсковому начальству, как ближайшим образом знакомому с духом и потребностями местных жителей. Попечительною настоятельницею пустыни уже заведено училище в размере и благоустройстве, сообразных с средствами обители.

Из ведомости, доставленной Палатою государственных имуществ, видно, что в сельских церквах Ставропольской губернии учреждено двадцать училищ для крестьянских детей. Обучением их вообще занимаются приходские священники, с хорошими, по отзыву той же Палаты, успехами, каких можно ожидать при крестьянском быте, при коем на обучение уделяется не более полугодичного времени, а на все остальное время дети отзываются к домашним занятиям и полевым работам. Для многих училищ не устроено приличных помещений, а собирают преподаватели учеников в свои дома.

Заключение. Кавказская епархия только с северо-запада граничит с православным народонаселением — с областию донских казаков. На восточной оконечности своей она примыкает к Каспийскому морю, на западе — к Азовскому и Черному. Значительная часть Ставропольской губернии составляет необитаемую пустыню, и весь край Кавказский наиболее населен по своим окраинам. Самая обширная грань к югу. Здесь соседи русских — горские племена магометанского исповедания. Как Китай отделяется от Монголии стеною, так мирные селения гражданские Кавказского края отделяются от горских народов непрерывною цепью станиц Черноморского и Линейного казачьих войск.

По берегу Каспийского моря граница епархии весьма непродолжительна. По ней между русскими живут в значительном количестве ногайцы и трухмены (туркоманы), народы татарского племени. Пространная северная и северовосточная граница занята татарами-магометанами, небольшое число калмыков-идолопоклонников (до четырех тысяч душ) кочует на северной оконечности епархии.

Итак, почти всю границу обширной по местности епархии занимают магометане татарского племени или магометане-горцы. Между последними татарский язык — и общепринятый и общеупотребительный, как между европейцами — французский. Сего мало: горцы в значительном числе, под названием мирных, живут по сю сторону цепи казачьих станиц, внутри страны, или находятся в самой цепи. Также татары живут в значительном количестве в селениях гражданского ведомства, или постоянно или временно, нанимаясь в работники.

Из такого взгляда очевидна главнейшая церковная потребность в настоящее время. Она заключается в том, чтоб основательное изучение татарского языка развито было в Кавказской семинарии, чтоб преподавание этого языка начиналось в духовных училищах, чтоб воспитанники были ознакомлены с языком не только книжным, но и разговорным. Развитие осетинского языка нужно в гораздо меньшем размере, нежели татарский: осетин немного, да и все они, подобно прочим горцам, знают татарский язык.

Познание татарского языка дает возможность священникам иметь общение с горцами и татарами и склонять их к принятию христианства, тем более что эти магометане, как выше было объяснено, имеют о магометанской религии самое сбивчивое и неверное понятие. Познание татарского языка даст священникам возможность буквально исполнять ясное и действительное завещание, данное пастырям Самим Господом: Идите, научите все народы (Мф. 28; 19).

Вот та единственная особенность и потребность, которая выставляется на первый план при тщательном рассматривании Кавказской епархии и нуждается в немедленном удовлетворении. Прочие потребности, которые, впрочем, явствуют из сего отчета, гораздо менее важны. Они могут быть удовлетворяемы, а недостатки и несообразности, существующие в епархии, могут быть смягчаемы и устраняемы постепенно, путем кроткого вразумления. Самое время объяснить для многих то, что для них теперь неясно.

Затем испрошением прощения у Св. Синода в тех погрешностях, которые могут быть усмотрены на поприще 1858 года, и испрошением благословения и молитвенной помощи на открывшееся поприще текущего лета епископ Игнатий оканчивает сей отчет свой.

В дополнение к этому отчету нелишним находим сообщить частное письмо епископа к Якову Алексеевичу Позняку, директору Синодальной канцелярии,165от 18 января, за № 7:

«Ознакомившись, вообще, с делами Кавказской Консистории, считаю нелишним представить взгляд мой на них благоусмотрению Вашего превосходительства.

Здешнее духовенство набрано из разных епархий. Нужда заставляла принимать людей без строгой критики, да и невозможно основательно узнать при самой строгой критике человека, пришедшего из дальней страны, не жившего на месте продолжительно. По этой радикальной причине невозможно, чтоб во вновь устроенной епархии, при таком составе духовенства, не было значительных беспорядков. Строгим надзором и взысканиями можно более или менее обуздать безнравственных, но редкие из безнравственных могут совершенно измениться и сделаться нравственными. Следовательно, нужнейший способ исправления духовенства состоит в заменении старых, закоснелых новыми, благонравными воспитанниками семинарии. Этот способ требует времени.

Дела Консистории не так запутаны, и делопроизводство идет совсем не так худо, как это представлялось при борьбе, возникавшей от столкновения страстей, причем с обеих сторон писалось с разгорячением, и многие дела представлены односторонне, а, следовательно, и неправильно.

Так, например, о протоиерее Петрове взято одно дело и представлено с действиями по нему епархиального начальства высшему начальству. Оказывается, Петров был судим по двадцати делам, из коих по каждому имеется распоряжение епархиального начальства, и все эти распоряжения находятся в связи между собою. Исторгнутое из среды этих двадцати дел одно дело и представленное отдельно, точно, не показывая связи между решениями епархиального начальства, дает решению его по одному делу вид странный.

В таком положении, каково дело Петрова, находятся некоторые другие дела. Я приказал все такие разнородные дела об одном лице доложить мне вместе и надеюсь уже в правильном виде представить дела, нуждающиеся в представлении Св. Синоду. Сами изволите видеть, что такой образ действий требует времени. Но он и весьма точен и облегчит труды для самой канцелярии Св. Синода.

Призывая на Вас благословение Божие" и проч.

Вникая в материальный быт чинов, служащих в канцелярии Кавказской духовной Консистории, епископ препроводил в оную из собственности своей триста рублей серебром при предложении Консистории следующего содержания166.

«Обращая внимание на затруднительное положение чиновников Кавказской Консистории, довольствующихся общим окладом жалования, положенным для канцелярий консисторских в России вообще, между тем как в Ставрополе предметы продовольствия несравненно дороже, нежели в России вообще, я счел обязанностию моею явить мое пастырское деятельное участие в положении чиновников Кавказской Консистории. Удовлетворяя требованию таковой пастырской обязанности моей, я предлагаю Консистории триста рублей серебром из моей собственности на раздачу чиновникам по расписанию, которое предлагаю Консистории составить и представить на мое усмотрение.

Уповаем, что с сим скудным даром нашим, яко с даянием архипастыря, внидет благословение Божие, так как, напротив того, даяния незаконные удаляют благословение Божие от тех лиц и домов, коими сии незаконные даяния привлекаются. Доставителю сего предложения и при нем суммы в триста рублей серебром, келейному моему, рясофорному послушнику Иоанну, выдать расписку за подписанием члена Консистории и исправляющего должность секретаря. 10 марта 1858 года, № 29″.

Личные отношения епископа Игнатия к местным гражданскому и военному начальствам имело решительное влияние на добрые отношения и всего населения к духовенству. Влияние это особенно проявилось в отношениях Линейного казачьего войска, при объезде епархии, где по предварительному сношению Синода было сделано распоряжение о принятии епископа в церквах станиц, которые он проезжал, совершая обзор епархии.

Особенно замечательна была его беседа с раскольниками станицы Червленной, где командир Горского полка барон Розен пригласил епископа на ночлег в свой дом и представил ему всех офицеров полка и общество чинов-начетчиков по расколу. В конце беседы казаки-раскольники говорили: «Видишь, ты какой простой, владыка! И нас понимаешь, и мы тебя понимаем и говорить с тобою можем — может быть, мы бы и подались на твои слова, да ведь ты сегодня, а завтра на твое место станет другой, который с нами говорить не будет так, как ты, да и слушать-то нас не захочет».

Двенадцатого мая 1858 года совершено было освящение Георгиевского знамени, высочайше пожалованного Линейному казачьему войску, в станице Михайловской, отстоящей от Ставрополя на семь верст. К празднеству собраны были избранные воины со всех полков, прибыли все штаб и обер-офицеры, коим была возможность оставить свои посты, съехалось и линейное духовенство в довольном числе. Для совершения литургии был разбит обширный шатер походной церкви. Для совершения богослужения, а затем и церемониала освящения знамени начальство Линейного казачьего войска в лице своего наказного атамана пригласило епископа и с ним все старшее духовенство города Ставрополя, в коем находилась постоянно главная квартира войска.

Встреча епископа была сделана линейным духовенством согласно распоряжению Святейшего Синода. Все обстоятельства, кажется, условились и согласились, чтоб торжеству, вполне особенному по своему характеру, доставить еще и особенное великолепие. Самая погода, умеренно-теплая, тихая, споспешествовала учредителям празднества, и два хора певчих, каждый по сто человек, составленных из полковых казачьих хоров, с хором певчих архиерейских, исполняли пение богослужения с таким гармоническим согласием, что это небывалое по великолепному величию обстановки церковное празднество привело в восторг все воинское народонаселение и всех присутствовавших при нем.

По окончании продолжительного богослужения была предложена общая трапеза в особой, нарочно устроенной обширной палатке, с одной стороны совершенно открытой. Обедали духовенство и генералитет, военные и гражданские чины, а по обеим сторонам палатки у длинных столов обедали воины, прибывшие из прочих станиц к торжеству. По произнесении тостов за здравие государя императора, великого князя наследника, князя наместника Кавказского, атаман провозгласил тост за здравие преосвященного. На тост этот войско отвечало громким продолжительным «ура», киданием шапок кверху и прочими ему обычными выражениями удовольствия.

При отъезде епископа войско окружило его карету и проводило при криках «ура», а некоторые всадники сопровождали епископа до самого его дома, выказывая свою удаль и веселость лихим наездничеством и джигитовкой.

При сем случае особенно прямо и ясно выразилось желание не только начальников Линейного казачьего войска, но и самого военного народонаселения иметь епископа во главе их духовного управления. Это желание разделяло и линейное духовенство, тяготившееся отдаленностью управления в Тифлисе и предпочитавшее иметь сношения со Ставрополем, вполне естественным по близости его к станицам войска и по самым житейским нуждам необходимым.

По окончании Божественной литургии пред совершением последования, установленного для освящения знамени, епископ произнес к войску речь, которую начальство войсковое распорядилось немедленно напечатать в нескольких сотнях экземпляров для рассылки по всему Линейному войску. Приводим ее полностью167.

«Братия! — сказал епископ — Христолюбивое воинство славно доблестями своими пред царями земными — оно славно ими и пред Царем Небесным. Доказали это многие воины, доказал это святый великомученик Победоносец Георгий: он начал подвиг свой победами земными — кончил подвиг, восхитив Небо. Святый Георгий — витязь и земной и небесный.

Благочестивейшие самодержцы всероссийские указывают своему воинству на великомученика Георгия как на образец совершенного воина. Они того воина, который окажет высший подвиг, знаменуют именем и иконою великомученика Георгия.

Но здесь представляется особенное зрелище!.. Здесь не один воин из сонма храбрых отличается от прочих другов своих во имя победоносного Георгия, целое воинство получает знамя, на котором — изображение витязя Божия, на котором — его славное и святое имя. Что значит это? Это значит, что русский царь признал Кавказское казачье линейное воинство совершенным в храбрости, достойным высшей воинской почести и награды. Он признал в этом воинстве каждого воина героем, каждого воина — достойным встать под хоругвь величайшего из воинов — Георгия! Что признал русский царь, то признала вся Россия.

Братия! Многотрудными подвигами, потоками крови вы, отцы ваши и деды стяжали высокую милость православного царя, излившуюся ныне на Кавказское казачье линейное воинство. Ею он награждает и венчает воинство за многолетние подвиги воинства, ею он призывает вас к новым подвигам — уже не только к подвигам по плоти — к подвигам духовным. Вы получили на знамени вашем вождя, способного руководить вас на горы земные и на горы Небесные.

Победоносец Георгий не ведает преград: преград, утесов, пропастей нет для него, все глубины и высоты ему удобо-приступны. За ним, братия! За ним! До самых грозных и вожделенных врат в вечность. Карайте, громите врагов царя и отечества, как вы карали и громили их доселе, но вместе потщитесь одержать победу и над невидимым врагом Бога и человечества — над грехом, убивающим человека вечною смертию.

Каждый из вас да увенчается сугубым венцом, как увенчался неодолимый Георгий, удививший доблестию своею и человеков и ангелов! Каждый из вас да сподобится сказать с дерзновением и радостию: Подвигом добрым я подвизался, течение совершил, веру сохранил; а теперь готовится мне венец правды, который даст мне Господь! (2Тим. 4; 7, 8). Аминь!"

Об этом торжестве епископ доносил Святейшему Синоду, коему представил и экземпляр речи его.

Как выражение общего характера действий преосвященного, расположивших к нему общество мирян, приводим и следующий случай. Незадолго до этого времени в Ставрополе скончался от ран один из героев севастопольских: флота капитан 1-го ранга Константин Георгиевич Попандопуло, тело которого, по предложению епископа, 4 марта 1858 года, отпевалось в его Крестовой церкви.

Литургию заупокойную и обряд отпевания совершал епископ Игнатий с торжественностью, которой пожелал он почтить геройские подвиги почившего. Близких родных у Попандопуло не было. Смерть застигла его в Ставрополе, где он, возвращаясь с минеральных вод, вынужден был остановиться и зимовать, по невозможности за болезнью возвратиться в места родины своей. Гроб почившего, поэтому, по преимуществу окружали лишь лица, отдававшие долг заслуге воинской, живое, теплое участие которых выразилось благоговейным и внимательным предстоянием во все время неспешно-величественного богослужения епископа.

Перед отпеванием тела почившего преосвященный краткой речью объединил присутствующих в их готовности с благоговейно-духовным умилением проводить отшедшего воина-героя. Шествуя к совершению последования отпевания тела, епископ, остановившись на амвоне, обратился к предстоявшему собранию военных и гражданских чинов со следующими словами168:

«Благочестивые слушатели! Господь наш Иисус Христос сказал: Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих (Ин. 15; 13).

Такую высшую любовь явил жизнию своею, доказал смертию своею почивший раб Божий, воин Константин: он положил душу свою за веру, царя и Отечество. Ныне он безмолвствует во гробе, но самое молчание его есть громкая, живая, убедительнейшая проповедь о высокой любви.

Братия! Почившему витязю, принесшему себя в жертву любви, принесем посильный, прощальный дар любви: пролием теплейшие молитвы к Господу, да приимет и вселит душу раба Своего в горние обители вечного покоя, откуда навсегда удалены всякая печаль, всякое воздыхание, где жительствует Свет Невечерний и блаженство бесконечное. Аминь".

После отпевания тело почившего было отвезено на родину его в Крым.

Глава XIV

В Кавказской Духовной семинарии с прибытием нового ректора архимандрита Германа и нового инспектора, назначенного на эту должность из профессоров Новгородской семинарии, соборного иеромонаха Исаакия, дело преподавания и надзора вообще в семинарии, а вместе с тем и нравственный быт учащихся заметно изменился к лучшему. По ходатайству епископа, в непродолжительном времени инспектор был возведен в сан архимандрита.

К первым распоряжениям епископа относится резолюция169, положенная им на журнале семинарского правления относительно наказаний провинившихся воспитанников.

«Желаю, — писал епископ, — чтоб в духовных училищах Кавказской епархии употреблялись следующие наказания:

1. Выговор без употребления бранных слов — слов, только унижающих человечество и подавляющих чувство чести в юношах, каковое чувство, при правильном о нем понятии, есть сокровище.

2. Поставление в угол или к штрафному столу, просто или на коленях.

3. Оставление без обеда и без ужина, на хлебе и воде.

4. Наказание розгами, за исключением воспитанников самой семинарии.

5. Наказание арестом в темной комнате, с полным лишением общения с товарищами и с содержанием на хлебе и воде.

Сей последний вид наказания употреблять преимущественно для воспитанников семинарии, соразмеряя продолжительность наказания важности проступка. В случаях же нарушения правил подчиненности, вежливости пред начальством, благоприличия в храме Божием, паче же в случаях грубости начальству и при ожесточении продолжать арест до того самого времени, как наказанный вполне смягчится и начнет выражать и приносить искреннее раскаяние. Преждевременное освобождение от ареста лица, пришедшего в ожесточение и оказывающего упорство, наносит существенный вред характеру того лица.

Наказание заушениями, дранием за волосы и за уши да будет извергнуто из духовных училищ. В ту минуту, когда воспитатель собственноручно наказывает воспитанника, в эту жалкую минуту человечество терпит нравственное унижение и в лице воспитанника и в лице воспитателя. Но в лице воспитателя такое унижение несравненно глубже, нежели в лице воспитанника. Воспитатель такими действиями лишает себя уважения воспитанников, их любви и доверенности.

Высокий, благородный характер воспитателя есть главнейшая узда и гроза для воспитанников. Приглашаю воспитателей кавказского духовного юношества на эту высоту, восход на которую преисполнен духовного плода, но не чужд и значительного труда с самим собою. Благочестивый и благонамеренный воспитатель должен положить себе за правило не прибегать в час своего гнева ни к выговору, ни к наказанию. Час гнева есть час безумия для всякого разгневавшегося, хотя бы разгневавшийся принадлежал к первейшим мудрецам. Наказание да будет плодом зрелого, беспристрастного суждения, только при этом условии оно благотворно для детей и возвышает в мнении их воспитателя. Наказание должно быть не жестоким, но полновесным, наказание слабое балует детей.

Сие мое желание объявить во всех духовных училищах Кавказской епархии".

Вскоре по вступлении в управление епархией, а именно января 25 1858 года, епископ счел необходимым сообщить письмом за № 11170 князю Барятинскому, наместнику Кавказскому, о нищенском положении, в котором находится Кавказская епископская кафедра. Он пишет:

«Обозрев средства, которые в настоящее время Кавказский и Черноморский епископский дом имеет для содержания своего, я имею честь повергнуть эти средства на благоусмотрение Вашего сиятельства. Картина этих средств неминуемо рождает вопросы:

1. Может ли епископ с присвоенным ему штатом содержать все требуемое от него? 2. Следовательно, самая вновь учрежденная епархия может ли существовать?

Эти вопросы отчасти уже и разрешены тем, что Святейший Синод доселе давал епископу тысячу рублей серебром вдобавок к его жалованию и тысячу пятьсот рублей — на содержание его и архиерейского дома.

К этому считаю нелишним присовокупить нижеследующее: епархиальные штаты утверждены в таком виде в конце прошедшего столетия, когда деньги были несравненно дороже, а предметы потребления несравненно дешевле. С того времени штаты остались неизменными, а недостаток их восполнялся хозяйственными пособиями, т. е. разными угодиями и оброчными статьями, которые наиболее выдавались казною, а иногда приобретались и частным образом.

Из прилагаемых при сем двух ведомостей изволите увидеть и микроскопический размер штатного положения для архиерейского дома и микроскопический размер выделенных ему угодий в пособие штатному положению. При таковых средствах оказывается решительною невозможностию содержание самого епископа, содержание в особенности эконома, духовника, иеромонахов и прочих чинов собственно дома, каковые должны быть монашествующие, также содержание секретаря и чиновников Консистории, которой делопроизводство никак не менее делопроизводства губернских правлений. Кафедральный протоиерей и прочие лица белого духовенства, как имеющие сверх жалования содержание от своих приходов, в существовании обеспечены.

Будучи убежден, что Ваше сиятельство желаете существования Кавказской епархии, я счел долгом моим представить воззрению Вашему настоящее состояние средств ее к существованию, единственно с тою целию, чтоб Вы изволили иметь о сем предмете полное и ясное понятие. Позвольте мне, всмотревшись более в дела, взойти к Вашему сиятельству с покорнейшим представлением об обеспечении содержания архиерейского дома. Ныне летом надеюсь лично представиться Вашему сиятельству, и, узнав взгляд Вашего сиятельства на этот предмет, с одной стороны, а с другой, ознакомившись со способами к обеспечению, я полагаю возможным для меня изложить пред Вами дело со всею отчетливостию.

Призывая на Вас обильное благословение Неба с чувствами отличного уважения" и проч.

Одновременно с этим письмом епископ начал переписку о замене штатных служителей при доме деньгами. Переписка эта велась исключительно с гражданским ведомством, и по крайней умеренности требований епископа о замене каждого рабочего платою дому по 40 рублей за человека в год, дело это было окончено с полным успехом. Представление об этом князя наместника было высочайше утверждено, и служители заменены денежным взносом в 1760 рублей серебром в год. Плата эта начала производиться с февраля месяца 1859 года.

При отъезде епископа Игнатия из С. — Петербурга обер-прокурор Синода граф А. П. Толстой неоднократно повторял ему обещание, что и ему, по примеру его предместников, будут выдаваться 1000 рублей серебром в вспоможение к 285 рублям жалованья, определенного по штату. По приезде в Ставрополь, хотя епископ неоднократно писал, напоминал и просил об отпуске этого обещанного пособия, представляя и крайне скудные средства кафедры, и неустройство ее, и местную дороговизну на все жизненные потребности, и болезненность свою, но все эти напоминания были тщетны. Очевидно, что вопреки благорасположению к нему митрополита Григория, он был злорадно предан скорби и лишениям через интриги канцелярии синодальной. Подтверждение этого видим и из следующей переписки по поводу устройства помещения для жительства епископа.

Двадцать шестого января 1859 года епископ входил с представлением в Святейший Синод о средствах, коими было выстроено временное помещение епископа, причем просил Святейший Синод о преподании благословения лицам, содействовавшим успеху этого дела пожертвованиями, в чем, впрочем, Синод отказал, сделав епископу замечание за действие неправильное, превышавшее его права по отношению к пожертвованиям из кошельковых сумм приходских церквей. Обстоятельства эти подробно изложены в отчете, а потому здесь не повторяются.

Заметим, однако, что распоряжение епископа было сделано «применительно, — как писал он в своем представлении,171— к ст. 134-й Устава Консисторий, по тому примеру, как сие прежде делалось в Кавказской епархии и как это делается в других епархиях. В образец избрана мною форма, которая была употреблена в Вологодской епархии (в 1832 или 1833 годах — в котором именно, не упомню) для исправления кафедрального теплого собора, причем епископ Вологодский и Устюжский Стефан пригласил церкви и монастыри форменными отношениями к пожертвованию на возобновление собора, не имевшего к тому никаких собственных средств, а я, будучи настоятелем заштатного Лопотова монастыря, участвовал во взносе приношений — форма, доставившая делу полную ясность, одобренная Святейшим Синодом, объявившим свое благословение жертвователям.

Воззвание мое было сделано чрез благочинных, на полученные деньги высланы церквам квитанции. Для производства работ составлена мною особая строительная комиссия. В состав комиссии я пригласил о. о. ректора и инспектора семинарии, священника Феодора Орлова, секретаря Консистории, и главу ставропольского купечества Деревщикова.

Донося о сем Святейшему Правительствующему Синоду, на основании 142-й статьи Устава духовных Консисторий, имею честь повергнуть пред Святейшим Синодом покорнейшую просьбу о том, чтоб Святейший Синод удостоил благословения усилие и усердие кавказской паствы к прочному водворению епархии в крае, что, несомненно, в положительной степени достигнуто устроением весьма скромного, но удобного и прочного приюта для епископа на месте, доставленном также безмездно усердием граждан.

Таковое действие устраняет колебавшееся в течение пятнадцати лет положение епископа на Кавказе, таковое действие может совершенно устранить переписку о выдаче суммы из Святейшего Синода на первоначальное обзаведение епископского дома, каковая переписка деятельно производилась при преосвященном Иеремии и в духовном и в гражданском ведомствах края, несколько замолкла при преосвященном Иоанникии и неминуемо должна бы была возникнуть с новою живостию, по причине того бедственного положения, до которого достиг архиерейский дом. Повергаю пред Святейшим Синодом покорнейшую просьбу о том, чтоб Святейший Синод благоволил объявить благословение за пожертвования кавказскому духовенству, достойному ободрения и нуждающемуся в ободрении, равно и купечеству ставропольскому, которое отвыкло от пожертвований в пользу Церкви и в настоящем случае сделало шаг в новом направлении, на котором оно нуждается в поддержке и поощрении, что неминуемо принесет пользу Св. Церкви и в вещественном и в нравственном отношениях".

Синод не обратил никакого внимания на нужды епархии, на нужды епископа и кафедры, на пользу Церкви и отдавал епископа и Церковь на ненависть и возможные притеснения, которыми наперекор даже первоприсутствующему митрополиту Григорию, как увидим далее, чиновный люд Синодской канцелярии находил возможность преследовать епископа, ненавистного этому люду за прямоту, за безбоязненную его борьбу с злоупотреблениями этого люда, за настойчивые заботы епископа о благе и его паствы и всего церковного строя.

Одновременно с этим представлением в Синод епископ, стремясь поддержать ходатайство, писал директору канцелярии Синода действительному статскому советнику П. И. Соломон, просил содействия его к удовлетворению этой его покорнейшей просьбы. Письмо это было совершенно бесполезно. Ответом на него было вышеупомянутое замечание Синода. Одинаково безуспешны были ходатайства епископа о том, чтоб ему, по примеру его предместников и согласно обещанию самих обер-прокурора и митрополита Григория, были отпускаемы в пособие тысяча рублей вдобавок к жалованью.

Все эти обстоятельства вынудили епископа по отношению к средствам жизни беспокоить высокопреосвященного Григория просительным письмом, отправленным 2 февраля 1859 года за № 9. Он писал:172

«Предместники мои по Кавказской кафедре, преосвященные Иеремия и Иоанникий, в дополнение к окладу епископа, к 285 рублям жалования и к 457 рублям на стол и экипаж, получали 1000 рублей серебром ежегодного вспомоществования. По производстве моем в сан епископа, находясь еще в С. — Петербурге и узнав о бедности кафедры Кавказской епархии, я просил письменно и лично его сиятельство г. синодального обер-прокурора графа А. П. Толстого о том, чтоб мне, по примеру моих предшественников, была выдаваема означенная вспомогательная тысяча рублей. Главнейшим основанием к такой просьбе было мое крайне болезненное состояние. Его сиятельство, по свойственной ему доброте сердца и сознавая всю основательность моей просьбы, заверил меня честным и благородным своим словом, что просьба моя непременно будет удовлетворена.

По прибытии моем в Ставрополь я нашел епископский дом в несравненно худшем состоянии, нежели в каком полагал найти. Я нашел руину во всех отношениях.

Такое состояние дома усилило нужды епископа. Надеясь на то, что обещанное вспоможение будет мне доставлено, я был спокоен и даже позволил себе из тех крох, которые остались у меня от дороги, дать триста рублей серебром на канцелярию Консистории, так как чиновники ее терпели особенную нужду по причине необыкновенно суровой и продолжительной зимы 1858 года. Сделаны из упомянутых крох и другие издержки в пользу епархии. Некоторые доходы, которыми сверх вспомогательной тысячи пополнялся оклад епископа и которые соблазняли край, девственный и строго смотрящий на образ действий духовенства, я немедленно отменил. Средства содержания епископа перешли от состояния умеренности к состоянию крайней скудости.

Внезапным сокращением средств к содержанию я был бы поставлен в весьма затруднительное положение, именно по болезнейшему состоянию, давно требовавшему пользования минеральными водами, если б особенная милость Божия не помогла мне неожиданно. Некоторое лицо, весьма мало со мною знакомое, без всякого даже намека с моей стороны, доставило мне тысячу рублей серебром с извещением, что оно делает мне эту помощь, узнав об особенной моей нужде воспользоваться минеральными водами и о неимении к тому средств.

Признаю эту помощь ниспосланную Богом: ибо воды произвели во всем моем организме чудное потрясение, волнение и преобразование, которые продолжаются до сих пор, освобождая меня постепенно, хотя и при мучительном действии от золотушной материи, гнездящейся во множестве во всех членах тела моего. Если не могу признать себя вполне исцелевшим по причине застарелости моей болезни и произведенного ею истощания сил, то должен с глубоким чувством благодарности к милосердию Божию и к орудию этого милосердия признать себя значительно поправившимся.

По возвращении моем в Ставрополь из епархии обширной, с населением редким, хотя и живущим в селениях многолюдных, видя, что вспомогательная тысяча рублей мне не высылается, отчего положение мое делается весьма затруднительным, я изобразил в покорнейшем прошении Святейшему Синоду от 25 сентября 1858 года за № 200 особенность положения Кавказской кафедры и основанное на сей особенности мое затруднительное положение по содержанию.

Такое положение православного епископа весьма естественно в стране инославной и иноверной, в которой он не имеет гражданского значения, неприменимо в стране православной, в России, где епископ необходимо должен сохранить повсюду соблюдающиеся обычаи, например, выезжать в карете, принимать посетителей прилично. А здесь, сверх того, надо особенно приласкать все сословия и все разнородные управления: ибо, по новости епархии, епископ имеет нужду в особой благосклонности всех сословий и всех управлений.

Содержание, которое прежде получал епископ Кавказский, по скудости своей служило предметом соблазна для здешней публики. Теперь соблазн усилился, потому что полное прекращение содержания, считавшегося скудным, известно всем чиновникам Казенной палаты и Казначейства, а чрез них — всему городу. Тысяча рублей, высылавшаяся собственно епископу, не выслана ни в 1858, ни в 1859 году, а 1500 рублей, высылавшаяся на содержание дома, выслана в 1858 году, но в 1859 уже не высылается.

Сведение о том, что Кавказский епископ поставлен в крайнее затруднение по содержанию, перешло при посредстве лиц гражданского ведомства чрез Кавказские горы, в Тифлис, сделалось там предметом разговора и соблазна. Кавказский наместник князь Барятинский писал к г. синодальному обер-прокурору, прося его исходатайствовать мне тысячу рублей, которую получали мои предместники в дополнение к своему жалованью. О сем я уведомлен формальным отношением. Мне очень жаль, что князь Барятинский должен был писать о сем графу Толстому, этому не следовало бы быть.

Необходимо, чтоб здесь имели уважение к голосу Святейшего Синода. Степень этого уважения постоянно будет гармонировать с действиями, которые благоугодно будет обнаруживать. Неблаговолением к личности надо пожертвовать интересам Церкви. Едва миновавшее моральное положение Кавказского епископа, положение, при котором выражалось совершенное невнимание к нему и к епархии, служит достаточным тому доказательством.

Что ж касается собственно меня, то я не могу довольно нарадоваться, что Господь извлек меня из шумной столицы, для которой я не способен ни по душе, ни по телу. Место здесь весьма спокойное, весьма уединенное. Жители посещают епископа только в великие праздники, тогда собирается их очень много.

На расходы по дому я должен был занять тысячу рублей. Эти деньги надо возвратить, что и надеюсь сделать по милости Божией, ибо князь наместник уведомил меня формально, что он ходатайствует пред государем императором о доставлении Кавказскому епископскому дому ежегодного денежного вспоможения из казны вместо угодий, которых край дать не может. Это вспоможение заменит деньги 1500 рублей серебром, высылавшиеся собственно на дом. По сей причине я ходатайствую только о предоставлении мне той тысячи рублей, которая отпускалась собственно епископу.

Примите, Ваше высокопреосвященство, благосклонно письмо сие, как дань, которую я приношу моей обязанности к моему сану и служению. Постараюсь принять все меры, если того сподобит меня Господь, чтоб не сделать чего-либо по увлечению и устоять на церковном поприще, на котором я поставлен. Если же это окажется невозможным, то сию невозможность отселе лобызаю со всею любовию, со всею радостию, яко устрояемую Промыслом Божиим в пользу окаянной души моей, имеющей совлещись тела и предстать на нелицеприятный суд Божий. Исполнив долг мой, предоставляю остальное воле Божией и благоусмотрению Вашего высокопреосвященства.

В письме моем к г. синодальному обер-прокурору, которое посылаю по сей же почте и о том же предмете, я сослался на сие письмо к Вашему высокопреосвященству. Примите на себя одолжительный труд показать сие письмо графу, так как я не счел приличным писать к его сиятельству того, что помещено здесь и что я мог сказать только пред Вами как пред первосвятителем. Всепокорнейше прошу не давать официальности этому письму, как вполне конфиденциальное, оно написано мною собственноручно.

Поручая себя и вверенную мне паству Вашим святым молитвам и испрашивая Ваше архипастырское благословение, с чувством глубочайшего почтения и преданности имею честь быть" и проч.

Одновременно с этим письмом к митрополиту Григорию епископ Игнатий писал синодальному обер-прокурору от 2 го же февраля за № 11.173

«Ваше сиятельство, милостивый государь!

Имел я честь утруждать Ваше сиятельство покорнейшею моею просьбою лично и на письме, немедленно по рукоположении меня в сан епископа, находясь еще в С. — Петербурге, о предоставлении мне, по примеру моих предшественников на кафедре Кавказской, тысячи рублей серебром в вспоможение к моему годичному жалованию в 285 рублей. Желательно, чтоб сей последней суммы стало для меня на лекарства по моей болезненности. Просьба моя — следствие нужды. Она милостиво выслушана Вашим сиятельством, и я получил от Вас неоднократно повторенное уверение, что Вы не лишите меня необходимого содержания.

Между множеством дел более важных, которыми Вы заняты, немудрено, что Вы не успели еще обратить внимание на мою покорнейшую просьбу, но я, стоя лицом к лицу пред крайнею нуждою, снова позволяю себе беспокоить Вас повторением той же просьбы. Подробнее изложил я причины сего повторения в письме моем по сей же почте к его высокопреосвященству митрополиту Новгородскому и С. — Петербургскому. Я просил его высокопреосвященство показать это письмо Вашему сиятельству. Я уверен в доброте Вашего сердца и в том, что Вы не захотите подражать евангельскому богачу, который в краткий срок своего земного обилия не оказал сострадания к затруднительному состоянию ближнего. Так устроилось, что Евангелие о сем событии читалось на той литургии, на которой я рукоположен во епископа.

С чувствами отличного уважения" и проч.

Письма эти имели одинаковую участь с предшествовавшими ходатайствами епископа по сему предмету.

В начале 1859 года епископ, следя за деятельностью лиц его ведомства, вошел с представлением в Святейший Синод о возведении настоятеля тамошнего Крестовоздвиженского монастыря игумена Германа в сан архимандрита, о награждении саном протоиерея законоучителя Екатеринодарской войсковой гимназии кандидата Духовной академии священника Кипарисова и о предоставлении степени магистра инспектору Ставропольского уездного училища протоиерею Иоанну Тихову-Александровскому. Все эти представления утверждены согласно ходатайству епископа, из которого, между прочим, видно, что в епархии Кавказской в то время было всего только три лица белого духовенства, окончивших курс наук в Духовных академиях.

Вскоре за тем протоиерей Тихов-Александровский был представлен и утвержден членом Кавказской духовной Консистории на место протоиерея Гремячинского, который прошением ходатайствовал об увольнении его от этой должности. В представлении своем Святейшему Синоду от 1 мая 1859 года за № 35174 преосвященный Игнатий говорит:

«При сем считаю священным и приятнейшим долгом присовокупить, что протоиерей Гремячинский при тех личных объяснениях, которые он имел со мною по случаю поданной им просьбы, выразил истинно христианское смирение, которое я созерцал с глубоким сердечным умилением и утешением. Протоиерей Гремячинский присоединился к единодушному действию со мною в пользу Церкви, и хотя он желает удалиться из Консистории, где уже пребывать ему сделалось как бы неестественным по случаю пересмотра многих прежних дел и изменения по ним решений по последовавшим пополнениям, но расположился со всем усердием участвовать по другим разнородным поручениям, в коих он, по опытности своей и способностям, может быть весьма полезен. Еще прежде протоиерея Гремячинского пришел в мирное душевное устроение протоиерей Макарий Знаменский, с усердием и пользою проходит он возложенное на него служение. Можно безошибочно сказать, что в состоянии беспорядка, мало подающего надежды к исправлению, остался один протоиерей Крастилевский».

Как выражение отношений лиц, составлявших общество ставропольское, нельзя пройти молчанием, что в это же время, то есть в начале 1859 года, начальник штаба войск Правого крыла генерал-майор Забудский от лица офицеров генерального штаба поднес епископу в дар прекрасно сделанную карту Кавказского края.

В это же время, как видно из отношения епископа к начальнику губернии от 2 мая за № 36, по их взаимному соглашению предприняты и исполнены работы по поднятию арки моста, устроенного на даче архиерейского дома через речку Желобовку, с ветвью дороги на подъезде к Крестовой церкви, и проложению шоссе на самом подъезде как к церкви, так и к дому. Работы эти, введенные в одну общую систему работ с мостовыми работами города, потребовали только прибавки двухсот рублей от архиерейского дома к мостовым денежным средствам города и были исполнены с большим тщанием и отчетливостью. Они как бы завершили приведение в благовидную внешность помещения епископа и подъездов к его Крестовой церкви и к дому, им занимаемому.

Не лишено интереса обстоятельство невольного столкновения епископа с обер-священником Кавказской армии Гумилевским, вполне обрисовываемое нижеследующим отношением епископа к начальнику штаба Кавказской армии от 5 июля 1858 года за № 146.