Русская линия
Русская линияИгумен Дамаскин (Орловский)12.02.2018 

Мученик Стефан Наливайко

Мученик Стефан Наливайко

Мученик Стефан родился в 1898 году в селе Константиновка Мелитопольского уезда Херсонской губернии в благочестивой крестьянской семье Пимена и Евфросинии Наливайко. Большое нравственное влияние на мальчика имела его мать Евфросиния Романовна, усилиями которой он получил хорошее церковное воспитание, прекрасно знал Священное Писание и полюбил чи­тать духовные книги.

После установления советской власти, когда начались гонения на Православную Церковь, Евфросиния Романовна стала ходить по соседним сёлам с проповедями. Власти предупредили её: «Баб­ка, кончай проповедовать, а то иначе посадим». Но не послуша­лась их Евфросиния. В конце концов зимой 1927 года пришли её арестовывать. Она надела кожух и, показывая на другой кожух, сказала парню, которому было поручено её арестовать:

— Ты бери два кожуха.

— Да зачем мне? — сказал он.

— Да тебе ещё придётся меня обратно везти.

— Бабка, много ты знаешь, — надменно ответил тот и кожух не взял.

После допроса Евфросинию Романовну сразу же отпустили домой, и тот же парень повёз её в село Константиновку, жалея уже, что не взял второй кожух, который бы ему теперь пригодился.

Скончалась она в родном селе в своем доме в 1929 году.

Когда Степану исполнилось девять лет, родители отдали его в церковноприходскую школу, в которой он проучился три года, после чего поступил в училище при Григорие-Бизюковом монас­тыре, где учился два года. В это время настоятелем монастыря был архиепископ Таврический Димитрий (Абашидзе) и монастырь славился благочестием иноков и миссионерской деятельностью. Время, проведённое в Григорие-Бизюковом монастыре, оказало на Степана весьма благотворное влияние и сказалось потом на всей его жизни.

Здесь Степан почувствовал сердцем, сколь велика поэтическая красота и духовная глубина православного богослужения. Он стал посещать почти все службы, и его благословили прислуживать во время богослужения. В монастыре он ощутил, что представляет из себя та подлинно духовная атмосфера, когда люди всецело устрем­лены ко спасению; в монастыре он основательно ознакомился с церковным преданием, в особенности читая жития святых. Никакой подвиг, никакое мужество, никакой труд, никакая нравствен­ная и духовная красота, никакая мирская мудрость не могут срав­ниться с подвигом, мужеством, трудом, нравственной и духовной красотой и мудростью святого. Весь мир с его представлениями о совершенстве и подвигах померк в глазах мальчика и предстал, как бледная тень подлинной жизни и подлинной цели. Неотразимо прекрасный христианский идеал и жажда достигнуть его посели­лись в душе Степана и не оставляли затем в течение всей его жиз­ни. Особенно его поразило, как и многих верующих русских под­ростков, житие святого праведного Алексия, человека Божия.

Когда мальчику исполнилось четырнадцать лет, он вернулся домой и стал помогать отцу по хозяйству. Его отец, Пимен Кон­стантинович, был из бедных крестьян, своей земли не имел и арен­довал от пяти до десяти десятин — когда сколько было по силам об­работать; имел двух лошадей и корову. Но не к хозяйству склоня­лись ум и сердце Степана, и в 1914 году, когда ему исполнилось шестнадцать лет, он уехал в город Геническ, поселился на монас­тырском подворье и был принят певчим в монастырский хор. Здесь он почувствовал недостаток церковного образования, в ос­новном в знании церковного устава, и в течение двух месяцев уси­ленно занимался изучением устава в Корсунско-Богородицком монастыре. После этого, вернувшись в родное село, он поступил певчим в церковь, где настоятелем тогда был священник Павел Буцинский, расстрелянный впоследствии большевиками. Одно­временно Степан помогал отцу по хозяйству.

В феврале 1917 года Степан был мобилизован в действующую армию. После трёх месяцев обучения в городе Екатеринославле он был направлен на Румынский фронт. В июле 1917 года немцы, пользуясь происшедшей в России революцией и связанной с ней дезорганизацией армии, перешли на Румынском фронте в наступ­ление, в результате которого части 134-го Феодосийского полка, где служил Степан Наливайко, попали в плен. Находясь в плену, Степан около двух месяцев работал в прифронтовой полосе, а за­тем был заключён в концлагерь «Ламсдорф», где пробыл до января 1918 года, когда администрация лагеря отправила его на граждан­ские работы в посёлок. К тому времени Украина по Брест-Литов­скому договору отошла к Германии и была занята германскими войсками. Мать Степана, Евфросиния Романовна, обратилась к оккупационным властям с просьбой разрешить сыну вернуться из плена домой. Осенью 1918 года разрешение было получено, и Сте­пан снова был заключен в концлагерь «Ламсдорф», на этот раз для отправки на родину. В это время в Германии произошла собственная револю­ция, и условия содержания военнопленных в концлагере настоль­ко ухудшились, что им стала грозить голодная смерть. И Степан бежал из концлагеря. Домой в Россию ему пришлось идти пешком и днём и ночью, в пути перенося голод и холод. Он прошёл часть Германии, Австрию, Венгрию, переправился через российскую границу, добрался до Херсона и наконец пришёл в свой уездный город Алёшки, где получил документы, свидетельствующие, что он солдат, вернувшийся из плена домой. До родного дома Степан добрался за четыре дня до Рождества Христова.

Здесь он устроился псаломщиком в храм и работал в своём до край­ности бедном по тем местам хозяйстве. Отец к тому времени соста­рился, мать была тяжёло больна, за ней некому было ухаживать, и Степан ради этого решил жениться. Девушку взял круглую сироту из того же села Харитину Дмитриевну Севастьянову. Через год у них родилась дочь Раиса.

Сострадание к угнетённому народу и к новым властям, пред­ставители которых ядом безбожия отравляли и губили свои и чу­жие души, — всё наталкивало на мысль, помолившись, понять, как хоть сколько-нибудь облегчить общее горе и найти утоление сове­сти, голос которой явственно звучал в душе Степана и призывал действовать. Чистая душа не принимала и не соглашалась со злом, воцарившимся в русском мире будто по праву. Этого, считал он, быть не должно, потому что мир осиял свет Христов, который, входя в души, призван их преобразить и обожить. И Степан начал усердно молиться Богу, чтобы Господь указал ему, как поступить. И в сновидении после молитвы ему было возвещено, что он дол­жен отправиться в Москву, где ему будет сказано, что надо делать. И в начале апреля 1923 года он оставил дом, жену, дочь и хозяйст­во и направил свой путь в Москву. Путешествие до столицы заня­ло более сорока дней.

Прежде чем выйти на общественное поприще, Степан приго­товил душу, попостившись и помолившись, исповедавшись в Донском и Даниловом монастырях и причастившись Святых Хри­стовых Таин.

В период пребывания Степана в Москве скончался патриар­ший архидиакон Константин Розов. Отпевание и похороны были назначены на 3 июня в три часа дня на Ваганьковском кладбище. Народу собралось множество. Когда гроб с телом почившего был внесён в церковь, двери храма закрыли и к ожидавшей толпе вы­шел священник и сообщил, что похороны архидиакона перено­сятся на утро следующего дня ввиду того, что не успели пригото­вить могилу и не прибыли ближайшие родственники.

Люди ещё не разошлись, когда на возвышение взошел Степан и сказал проникновенное слово о почившем архидиаконе, а затем, обращаясь к народу, прибавил:

— Время сейчас очень трудное, тяжёлое, но это время избавле­ния народа от греха, поэтому прошу вас — не забывайте Бога. Кре­стите детей. Не живите невенчанными. А главное, живите по сове­сти. Настанет время, когда православные христиане воспрянут, Бог этих богоненавистников свергнет.

Во время его речи милиция попыталась арестовать проповед­ника, но народ стоял стеной и не допускал. Тогда был вызван на­ряд милиции, Степан был арестован и на пролётке отвезён в отде­ление милиции. Дорóгой милиционер спросил Степана, из какой он губернии. Степан ответил:

— Губернии все мои.

— Как ваше имя и сколько вам лет? — спросил милиционер.

— Мне двадцать четыре года. Фамилия моя Наливайко Стефан Пименович.

— Где ваши документы? — спросил милиционер.

Степан расстегнул на груди рубашку и, показывая на тяжелый оловянный крест, сказал:

— Вот мои документы. Больше у меня нет ничего.

Степан Пименович Наливайко. Москва, Бутырская тюрьма. 1923 годВ отделении милиции он отказался отвечать на вопросы и был отвезён в ОГПУ. Здесь ему предложили заполнить анкету. Степан на вопрос, к какому он принадлежит государству, написал: «Ново­му Иерусалиму». А для неосведомленного следователя пояснил: «Сходящему с небес». На вопрос о профессии написал: «Жнец». О работе: «Свидетель слова Божия, проповедник». На вопросы, где работал, на какие средства жил и владел ли каким недвижимым имуществом, написал: «По воле Иисуса Христа всем тем, что по­давал Иисус Христос». На вопрос о воинском звании ответил: «Во­ин Иисуса Христа». На вопрос анкеты об имущественном положе­нии Степан написал: «Вечное Евангелие внутри меня». На вопрос о политических убеждениях ответил: «Истинно православный христианин». На вопрос, чем занимался и где служил, ответил словами, полными скорби и горечи: «Не помню, но знаю, что в России, тогда ещё Россия была, а теперь я вам не буду о России го­ворить, потому что её не существует».

7 июня состоялся допрос.

— Где вы жили по приходе в Москву? — спросил следователь.

— Жил я в эти дни на средине города Вавилона.

— Как оказались на Ваганьковском кладбище?

— Попал я на Ваганьковское кладбище водимый Духом, дан­ным мне от Бога, с целью свидетельствовать слово Божие. На кладбище было много народа, к которому я обратился с речью и указал, что настаёт время избавления от греха.

— Как вы относитесь к советской власти?

— Я настоящую власть не одобряю, потому что она не призна­ет Бога. Я послан бороться с этой властью, но борьба моя не воин­ским оружием, а словом правды Священного Писания.

На этом допрос окончился. Следователь, внимательно прочи­тав ответы Степана, через два дня снова вызвал его и спросил:

— Почему не существует теперь России?

— Россия была тогда, когда стояли у власти православные, а те­перь город Вавилон, то есть город беззакония, — ответил Степан.

— Вы принимали участие в гражданской войне?

— В гражданской войне я участия не принимал. Способ избавле­ния от грехов беззакония — это обращение людей к правде, то есть признание Иисуса Христа Сыном Божиим. Я не могу придержи­ваться этой власти, потому что никто не может угодить двум госпо­дам. Эта власть вредна, потому что она идёт против Бога. Я желаю власть ту, которая всецело повинуется Иисусу Христу, Сыну Божию.

Эта власть — тьма, а при той власти люди ходили бы в свете.

Через два дня следователь снова вызвал Степана на допрос и спросил:

— Вы советскую власть признаёте?

— Как её не признать? Как можно не признать власть, когда она существует? Вот вы скажете — это чернильница, и вы спроси­те меня — это чернильница? И я отвечу — конечно чернильница. Как я могу сказать, что её нет? Власть, конечно, есть. Но многие взгляды с ней на религию я не разделяю. Если бы не было гонений на Церковь, то я бы разделял с ней свои взгляды. Если бы власть не разоряла церкви, не убивала и не высылала священников, то я бы её приветствовал, а так — нет, приветствовать я её не могу и не хо­чу о том врать.

В тюрьме ОГПУ Степан первое время сидел в общей камере, и его присутствие здесь стало большим утешением для узников. Он сразу сказал, что хотя и арестован за агитацию против совет­ской власти, но и теперь, лишённый свободы, не боится открыто говорить следователям правду. Основание советской власти воз­двигнуто на песке. Не бойтесь и не тоскуйте, время избавления близко.

В середине июня Степана перевели из тюрьмы ОГПУ в общую камеру Бутырской тюрьмы. 25 июня он направил следователю ОГПУ заявление, обращённое к властям:

«Правители Русской земли, прошу обратить внимание на свой народ, как он стонет под игом самого себя; жалостно смотрит на правителя — а правитель смотрит на народ. Рассуди каждый, не страх ли владеет человеком? И этот страх есть страх неправды. Неужели неправда сильнее прав­ды? — Ни в коем случае, потому что неправда над человеком вла­ствует, покуда человек существует на этой земле, а умирает чело­век — и неправда также умирает. Обратимся к правде, какова сила правды. Если живет человек правдою, то гоним ли он, хулим ли, угнетаем ли, насильствуем ли кем-либо, болен ли… и, наконец, умирает ли, обратите свой взор на него, с какою радостью пережи­вает всё это! Почему так? Потому что правда, которой он жил, не умирает. Правда побеждает и смерть, потому что имеет Царство и силу прежде всех век и во веки веков. Аминь.

Время близко к осуществлению правды, и она не пройдёт ми­мо, ибо наступает час жатвы, предсказанный Иисусом Христом…

А посему прошу вас, правители Русской земли, довольно по­беждать свою землю… Обратитесь ко Христу и познайте в Нём жизнь…"

31 августа 1923 года Степан был вызван следователем Казан­ским на допрос. На заданные вопросы Степан ответил: «По прихо­де моем в Москву, я по пути свернул в Данилов монастырь, где пробыл всего несколько дней; здесь исповедовался, не помню у кого. Некоторые прихожане, которых я не знаю, приглашали меня к себе иногда закусить, иногда переночевать. Был также в Донском монастыре, где также исповедовался, у кого — не помню. При пребывании моём в Москве я слышал от людей о смерти архи­диакона Розова и предстоящих его похоронах на Ваганьковском кладбище, что и заставило меня отправиться на кладбище. Больше по моему делу показать ничего не имею и показывать не буду».

22 сентября сотрудник 6-го отделения секретного отдела ОГПУ составил заключение по «делу». «Спрошенный в качестве обвиняемого гражданин Наливайко, — писал он, — показал, что, выступая с антиправительственной речью, он лишь выполнил миссию проповедника, выполняя повеление Божие обличать пра­вителей, данное ему в сновидении; что примириться с существую­щей неправославной властью он не может и впредь будет бороться с нею, но не оружием, а словом. Содержась под стражей, гражда­нин Наливайко направил два заявления следователю, полные уп­реков советской власти за якобы большое притеснение народа и предсказывая близкое её падение… Полагаю: признать Наливайко элементом социально опасным и, руководствуясь декретом ВЦИК от 10.8.22 года, подвергнуть его высылке в административном по­рядке в Архангельскую губернию сроком на три года».

«На три года в лагерь», — исправил начальник 6-го отделения секретного отдела ОГПУ Тучков.

26 октября 1923 года Комиссия НКВД по административным высылкам приговорила Степана «к заключению в Соловецкий концлагерь сроком на три года».

В лагере ему пришлось нелегко: он заболел цингой и у него от­нялись ноги. Узнав о тяжелом положении Степана, его мать, Евфросиния Романовна, отправилась к нему в Соловецкий лагерь на свидание. С собою она взяла белье и продукты. Состояние здо­ровья Степана было критическим — на свидание его вынесли на носилках. На время свидания сыну и матери выделили отдельную комнату, где они пробыли несколько дней.

Через три года, по окончании срока, представители ОГПУ вы­звали Степана и спросили:

— Ну как, вы изменили свои убеждения?

— Нет, не изменил.

— Тогда получите ещё три года ссылки.

Ссылку он отбывал в Казахстане, в городе Туркестане. Когда прошли и эти три года, ему дали ещё три года ссылки, словно же­лая, чтобы он остался здесь на всю жизнь. В ссылке он научился разного рода ремеслам, в которых проявил недюжинный талант, — мог сделать и лодку, и мандолину, и гитару, а если нужно, то и фа­этон. Степан снял в аренду дом с садом и пригласил к себе жену с дочерью.

Дочь Раиса должна была пойти в школу, но когда ей исполни­лось семь лет, Степан написал из ссылки: «Ни в коем случае не от­давайте в школу». Он помнил и свое церковное обучение, и заветы святых отцов, таких как святитель Василий Великий, который го­ворил, что лучше вообще остаться без светского языческого обра­зования, чем, по-мирски образовавшись, повредить своей душе. Домашние послушались Степана, который пользовался и дома, и в селе большим авторитетом, и не отдали девочку в школу. Учите­ля приходили к ним домой и принуждали отдать её в школу, но ро­дители Степана держались в этом отношении твёрдо. Уже пришла к ним и дочь их, Татьяна, и стала уговаривать отца:

— Папа, я слышала в сельсовете, что если ты внучку не отдашь в школу, то к тебе придут и заберут коня.

Тяжело было старику слушать, что он может потерять своего рабочего помощника, лошадь. Он уже и не знал, что делать, а тут вскоре пришли учителя. Встретила их Евфросиния Романовна и сказала: «Да на что она ей, школа-то? Она и так уже грамотная».

Учителя продолжали уговаривать, но девочку так и не отдали в школу, а тут вскоре Степан позвал жену с дочерью к себе. Девочка ни букв, ни азбуки совершенно не знала. Здесь, в Казахстане, она уже всему научилась и получила начальное образование. Изучила Закон Божий, арифметику, историю. Одно тяжело было в ссыл­ке — церковь была только обновленческая, и семья туда не ходила.

Изучая Закон Божий, Раиса дошла до повествования о том, что Дева Богоматерь родила Иисуса Христа и, однако, осталась Девой, и было ей это смутительно — как такое может быть. И она поведа­ла о своём недоумении отцу:

— Я не понимаю. Или тут ошибка какая?

Степан, выслушав дочку, ответил:

— Правильно ты говоришь: Богоматерь родила Иисуса Христа и осталась Девой. Теперь вспомни — сколько чудес было при Моисее, как было разделено Чермное море, вспомни о неопали­мой купине, как прозяб жезл Ааронов, вспомни чудеса, которые были совершены пророком Илией. Что это такое? Чудеса? Да, чу­деса! Это то, что совершено силою Божиею вопреки земному порядку вещей. Творец и Законодавец Господь Сам, если пожелает, дает новый закон или, вопреки установленному Им закону, совер­шает деяние сверхъестественное, которое нами, людьми, воспри­нимается как чудо, — совершает, чтобы человек видел руку Творца и понимал, Кто есть подлинный Законодавец и мира Творец.

Наступил 1931 год, подходил к концу третий срок. Евфросиния Романовна к тому времени уже умерла, Пимен Константино­вич был очень стар и стал совсем немощным, и пришлось жене Степана Харитине с дочерью вернуться в Константиновку, чтобы помочь старику убрать хлеб, там они и остались до решения влас­тями дальнейшей участи Степана. Родители решили, что дочь получила достаточное религиозное воспитание и начальное пред­ставление о Боге, о Церкви, о всемирной истории и об истории России и для неё уже не будет нравственно опасным обучение в безбожной школе; они отдали её учиться в школу, и впоследствии она получила высшее образование.

Степан был человеком общительным, с ним всякому было ин­тересно беседовать, но о чём бы ни шел разговор, он всегда пере­водил его на беседу о главном — о Боге. Многие жители городка хо­дили к нему домой, ходили и высокие чины ОГПУ. И он спросил их однажды:

— Ну знаете что, друзья, вы собираетесь меня освобождать или нет? Ничего на мой счёт нет?

— Нет, — ответили т. е.

— Я тогда напишу в Москву, — сказал Степан.

И он написал властям в Москву. Прошло сколько-то времени, Степан пришёл к начальнику ОГПУ и повторил свой вопрос.

— Степан Пименович, — сказал тот, — ваше освобождение ле­жит у меня под сукном, но мы вас не хотим отпускать. Послушай­те меня. Вы когда приедете на родину, то местные власти соберут на вас компрометирующие материалы, вас арестуют и опять поса­дят. Поезжайте, заберите своего отца, семью и опять приезжайте. Зачем вам уезжать? Вас всё равно арестуют и опять вышлют — такая ведётся политика. Забирайте отца, семью и возвращайтесь.

Степан не согласился с начальником ОГПУ, взял справку об освобождении и в сентябре 1932 года уехал на родину.

В селе Константиновке уже пять лет как храм был закрыт, свя­щенника не было. Когда приехал Степан, к нему сразу же потяну­лись люди. В селе было в то время девятьсот дворов, и стали его просить односельчане, чтобы он отхлопотал, помог им открыть храм. Степан знал, что законным образом храм закрыть не могли. Он собрал церковную общину из двадцати человек и поехал с бумагами к властям в Херсон, откуда сразу же вернулся со священ­ником. Жившая в селе монахиня Евдокия стала псаломщицей, Степан стал управлять церковным хором, который он быстро со­брал, отбою не было от желающих петь на клиросе.

Пришла Пасха. Степан ликовал. Три дня он поднимался на ко­локольню и с вдохновением и восторгом звонил в колокола. Пас­хальное настроение и великая радость царили в душе Степана и в душах жителей Константиновки.

Стали власти подбираться к нему:

— Иди в колхоз!

Он тогда работал маляром по найму.

— Что я буду делать в колхозе? — ответил Степан. — Дайте мне паспорт, и я уеду.

Но паспорта власти не дали, и начались преследования и мы­тарства. В 1934 году умер отец Степана; земля, бывшая в его хозяй­стве, осталась незасеянной, и в августе 1934 года Степана привлек­ли к ответственности за непосад своего хлеба на площади одного гектара и осудили на пять лет заключения в исправительно-трудо­вых лагерях. Он написал жалобу, дело было пересмотрено, и он, не доехав до концлагеря, был освобождён и вернулся домой. Однако преследования не прекратились. Власти стали требовать от Степа­на уплаты то одних налогов, то других. Отобрали бычка, корову, лошадь, из живности остались одни только куры, но уплаты нало­гов требовали как с полного хозяйства — и молоком, и мясом, и шкурами. И не стало ему чем платить. В апреле 1935 года состоял­ся суд над Степаном. Судья Куропаткин приговорил Степана к трем годам заключения в концлагере и к двум годам пора­жения в правах. Степана посадили в тюрьму, где он пробыл до фев­раля 1937 года, а затем был отправлен этапом во Владивосток. Он написал жалобу властям в Москву, откуда через некоторое время пришёл ответ: оправдать со снятием судимости, против судьи и прокурора возбудить уголовное дело.

Тем временем его жена и дочь переехали в Симферополь, и ле­том 1937 года Степан приехал к ним и устроился работать маля­ром. Молиться он ходил в храм на кладбище, и настоятель храма, священник Николай Швец, в августе 1940 года попросил его вы­полнить работу для храма — выкрасить крышу. В это же время настоятель собора предложил Степану стать регентом хора. Здесь, на службе, Степан снова нашёл свое место — не было для него ничего дороже, чем церковь. И конечно, беседуя с верующими, он не скрывал религиозных взглядов — как, по его мнению, Священное Писание смотрит на современные вопросы человеческой жизни. Так возникло его последнее «дело».

Степан Пименович Наливайко (1898-1945)25 октября 1940 года было выписано постановление на арест Степана. Через три дня настоятель храма отец Николай пригласил Степана к себе домой в связи с окончанием работы по храму. Сте­пан сказал тогда жене:

— Харитина, отец Николай с матушкой приглашают нас на чашку чая.

Жена отказалась, и в гости пошел он один. Домой Степан вер­нулся около одиннадцати часов вечера. Пришёл и сказал:

— У отца Николая брат был, приехал откуда-то из Центральной России. Поели, выпили чаю, немного поговорили.

Было поздно и надо было укладываться спать, но в два часа но­чи раздался стук в дверь. Открыли. На пороге стояли сотрудники НКВД, они предъявили ордер на обыск в квартире и арест Степа­на. Степан их спросил, что они собираются искать; те ответили, что документы, не объясняя какие. Забрали паспорт, Библию 1904 года издания и Евангелие 1903 года. Наконец нашли справку об освобождении Степана. И когда нашли, сказали ему:

— Возьмите одеяло, подушку и пойдемте с нами.

Так он был арестован. Дочь во все время нахождения отца под следствием добивалась у начальства тюрьмы разрешения на передачу продуктов, но ей отказывали. Она стала требовать. Видя ее неотступ­ность, сотрудник НКВД отвел её в отдельную комнату и спросил:

— Что вы можете сказать о своем отце? Какой он был как отец?

— Вам бы не следовало задавать такие вопросы дочери. Даже если бы был отец плохой, то как же я могла бы сказать, что мой отец плох. Но такой отец, как у меня, — лучше такого, как он, нет.

Ее отпустили, но передачу не приняли, и не принимали во всё время следствия в течение полугода.

Допросили Степана сразу же в день ареста.

— За что вы были осуждены в 1923 году и высланы? — спросил следователь.

— В 1923 году я был осужден за то, что, будучи религиоз­ным человеком, проповедовал в городе Москве на Ваганьков­ском кладбище о том, что христианское учение есть единст­венно правильное учение. За проповеди меня осудили и выслали.

— Какое учение вы считаете правильным?

— Не имея понятия о коммунистическом учении, я не считал коммунистическое учение правильным или неправильным учени­ем и проповедовал христианское учение.

— Назовите фамилии лиц из православного духовенства, с ко­торыми вы имели связь в городе Симферополе.

— Посещая кладбищенскую церковь, я встречался со священ­ником Николаем, фамилию которого не знаю. Кроме того, знал еще одного священника, фамилию которого также не знаю, не припомню.

— Сообщите, при каких обстоятельствах вы познакомились со священником Николаем.

— Я со священником Николаем встречался в церкви, не помню точно, но, кажется, с 1937 года. Мы беседовали, но на какие темы, не помню, затрудняюсь сказать. В августе 1940 года священник Николай предложил мне покрасить крышу церкви, я согласился. Во время окраски крыши я заходил к священнику Николаю. Здесь же присутствовал еще один человек, фамилии и имени которого я не знаю. В разговоре с ними на религиозные темы я говорил о 13-й главе Апокалипсиса. Второй раз я заходил к священнику Николаю за маслом для окраски крыши. Это было в середине сентября. У священника Николая я опять встретил неизвестного мне граж­данина. После окраски крыши я опять был в квартире у священни­ка Николая, приходил к нему за расчетом. Вскоре после этого я был арестован.

— Вы посещали священника Николая и беседовали с ним, со­общите всё, что вам известно о нём.

— Я священника Николая мало знаю и ничего сказать о нём не могу. Бесед с ним не имел.

Не видя иного выхода из тупика, в котором оказалось следст­вие, следователи решили привлечь в качестве свидетеля священ­ника Николая Швеца.

Священник Николай показал:

— Наливайко довольно религиозно начитанный человек, раз­бирается хорошо в религиозных вопросах и производит впечатле­ние большого оратора. Он может по нескольку часов подряд гово­рить на религиозные темы. К советской власти Наливайко на­строен враждебно, не признает её и считает, что эта власть не от Бога и ей не должны подчиняться. О военных событиях Наливайко говорил так, что союзники воюют против Германии больше для блезиру, только для того, чтобы втянуть в войну нейтральные страны, а потом всем вместе ударить с юга на СССР, который и будет побеждён. Этот разговор далеко не исчерпывается тем, что я показал. Я сказал только самое основное, что сохранилось в памяти.

После этого Степан был снова допрошен.

— В распоряжении следствия имеются данные о том, что вы под видом распространения религиозных проповедей проводили среди верующих антисоветскую пропаганду. Предлагаю вам еще раз дать по этому поводу подробное показание.

— Я религиозных проповедей не проводил и антисоветской пропагандой не занимался.

Хотя почти все допросы проводились ночами, Степан не ле­нился внимательно прочитывать протоколы и в конце каждого, прежде чем расписаться, писал своею рукою: «Протокол мною прочитан. Записано с моих слов верно».

При всех ухищрениях следователей им не удалось заставить Степана оговорить себя. Срок, отведенный для следствия, под­ходил к концу, а Степан по-прежнему держался спокойно и ровно и подписывать лжесвидетельства против себя не согла­шался. 18 января 1941 года следователь ещё раз вызвал его на допрос.

— Признаете вы себя виновным в предъявленном вам обвине­нии? — спросил он.

— Виновным себя в предъявленном мне обвинении не признаю.

— Следствие предлагает вам прекратить бесцельное упорство — отрицание своей антисоветской деятельности и признаться откро­венно в совершенных вами контрреволюционных действиях.

— Я антисоветской, контрреволюционной деятельности не вёл.

21 января Степан был вызван на последний допрос.

— Признаете вы себя виновным в предъявленном вам об­винении?

— Виновным себя в предъявленном мне обвинении не признаю.

В тот же день следователь составил протокол об окончании следствия и предоставил возможность обвиняемому самому озна­комиться с материалами. Прочитав их, Степан написал: «С мате­риалами следственного дела на тридцати трех листах я ознакомил­ся. По приведённому следственному материалу виновным себя не признаю, так как антисоветской агитацией я абсолютно нигде и никогда не занимался… А поэтому ни в чём вышеуказанном ви­новным себя НЕ ПРИЗНАЮ».

4 февраля отдел прокуратуры по спецделам, рассмотрев мате­риалы следствия, вынес заключение: «Будучи привлечён и допро­шен в качестве обвиняемого, Наливайко С. П. в контрреволюци­онной деятельности виновным себя не признал, но не отрицает тот факт, что церковь, находящуюся в Симферополе (на кладбище), раз двадцать посещал.

Принимая во внимание, что добытых материалов для направ­ления дела в судебное заседание недостаточно, а личность обвиня­емого Наливайко С.П. является социально опасной, полагал бы: дело по обвинению Наливайко С.П. в контрреволюционной дея­тельности направить на рассмотрение Особого Совещания при НКВД СССР".

7 апреля 1941 года Особое Совещание при НКВД СССР при­говорило Степана Пименовича к пяти годам заключения в концентрационном лагере. Перед отправкой в лагерь ему дали свидание с дочерью. И отец сказал ей, что в гостях тогда у отца Николая был не брат, а начальник следственной части НКВД, и сам отец Николай является сотрудником НКВД *. Всё, в чём обвинили его, — выдумка, но поскольку решение о его деле выносило Особое Совещание, то никто не стал проверять, кто и что там говорил. Осудили его за то, что он был судим раньше.

Степана Пименовича отправили в концентрационный лагерь в Норильск. С началом Великой Отечественной войны переписка между ним и родными прекратилась. Только в начале 1945 года они получили от него первое после перерыва письмо: «До окончания моего срока остаётся три месяца. Даст Бог, и нам придётся ещё пожить вместе».

Родные послали ему письмо, деньги, посылку, но ответа уже не пришло. Через некоторое время Раиса Степановна послала запрос в управление ГУЛАГа, откуда ей ответили, что Степан Пименович Наливайко умер от голода 12 февраля 1945 года.

Мученик Стефан причислен к лику святых новомучеников и исповедников Российских для общецерковного почитания Архиерейским Собором Русской Православной Церкви 13−16 августа 2000 года.

Игумен Дамаскин (Орловский). «Жития новомучеников и исповедников Российских ХХ века. Январь». Тверь. 2005. С. 440−456


*Когда началась Великая Отечественная война и Крым оказался захваченным немца­ми, священник Николай Федорович Швец остался в Симферополе и продолжал слу­жить в храме. Он был повешен немцами за то, что выдавал евреям справки о том, буд­то они крещены.

https://rusk.ru/st.php?idar=80102

  Ваше мнение  
 
Автор: *
Email: *
Сообщение: *
  * — Поля обязательны для заполнения.  Разрешенные теги: [b], [i], [u], [q], [url], [email]. (Пример)
  Сообщения публикуются только после проверки и могут быть изменены или удалены.
( Недопустима хула на Церковь, брань и грубость, а также реплики, не имеющие отношения к обсуждаемой теме )
Обсуждение публикации  


Каталог Православное Христианство.Ру Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика